Холодный берег (часть 3)⁠⁠

К середине декабря морозы крепчают, столбик термометра замерзает на отметке минус тридцать семь. Поселковых не пугают такие морозы. Выходят только по крайней нужде, двигаются быстро, экономят дыхание. Отец Валерий к таким морозам не привык.

Стоит выйти на улицу, бронхи тут же заходятся в кашле, кажется, что воздух сгустился вокруг головы. Даже тень на снегу становится гуще, и это только начало зимы. На день памяти святителя Николая воздух остывает до минус сорока трех.

Местные турухановцы видали и не такое. Мужики надевают все рубахи и свитера, пихают газеты под латанные телогрейки. Отец Валерий подпоясывает тулуп, тяжелый от времени и въевшегося мороза. Ноги в валенках обмотаны мешковиной, плотной и колючей, как сибирская жизнь.

От хижины до церкви не больше двухсот шагов, но и это расстояние пройти не просто. Горло обдирает лютый мороз, лезет в ноздри костлявыми пальцами. От ветра и мороза начинают слезиться глаза, влага застывает, не успев просохнуть.

«Сколько уже прошел? Сорок? Пятьдесят шагов?» - он трет глаза огрубевшими рукавицами, но все одно – дороги не видать. Валенок цепляется за сугроб и едва не слетает с ноги, благочинный отец падает на землю. «Неужто заблудился? Засмеют, если помру!» - но отцу Валерию сейчас не до смеха.

Нитки рукавиц царапают веки, но ему удается протереть глаза. Зрение возвращается на считанные минуты. Слева стоит церквушка, по правую руку открывается вид с холма – внизу, от реки, одинокий мужик тащит воду. На плече коромысла, на поясе топор - «оно ж конечно, по-другому до воды не добраться».

Отец Валерий встает, отряхивает снег, но не идет к церквушке, стоит на месте. Через несколько минут мужик появляется на холме, согнутый под ведрами и подгоняемый ветром. Мужик идет ближе, поднимает лицо – «да это не мужик, это сестра Анна».

Женщина одета в ватные штаны, в безразмерную телогрейку и мужицкую ушанку. Под фуфайкой видны многочисленные свитера, отчего фигура утратила женственность. Отец Валерий знает, что Анна послушница, а не сестра, но не может о ней думать, как о простой послушнице.

- Подождите, я помогу, - спохватывается святой отец.

Анна оборачивается, на лице улыбка. «Она улыбается, да в такой-то мороз!» - думает отец Валерий и стыдится за былую слабость. – Мне Бог помогает, - отвечает она, все с той же улыбкой и без тени сарказма. Послушница удаляется, а священник стоит, пытаясь понять, но не в силах осмыслить.

За холмом зеки рубят лес, в морозном воздухе эхо ударов разносится на многие километры. По звуку кажется, что удары топора приходятся не по древесине, а в металлический остов. Отец Валерий на минуту закрывает глаза и чудится, будто слышен звон церковного колокола.

Казалось, что хуже быть не может, но к концу декабря температура падает до минус сорока восьми градусов. От мороза стынет кровь, стынут мысли и стынут сердца. Несколько деревенских пьянчуг замерзают на улице. Но к смертям священник уже привык, беспокоит эпидемия, вспыхнувшая на зоне.

За колючей проволокой начался сыпной тиф, и старуха с косой идет по баракам. Тяжелой поступью, и ночью и днем, она уносит людей, не вглядываясь в души. Не важно сколько дали, и не важно за что, одна за другой пустеют койки.

В бараке номер пять смерть пометила сразу троих - покрасневшие лица и раздутые шеи. И тогда охранники соорудили отдельный барак, сколоченный наспех из полусгнивших бревен. Заключенные прозвали эту времянку «мертвяк», воздвигнутую особняком, в стороне от прочих.

Внутри ничего, кроме голых нар, на которых, скорчившись, валяются люди. Покрытые татуировкой пятен и синяков, больные просят пить, жалуются на жару, проклинают холод. Других, пребывающих в непрерывном бреду, размещают в дальнем конце барака.

Охранников с симптомами переводят в лазарет, который стремительно начинает наполняется. В ход идут ящики из-под консервов и патрон, когда все койки оказываются заняты. Из казенных людей смерть забирает сразу четверых, после чего мужики с оружием перестают церемониться.

Едва заключенный отличается от остальных, гонят в «мертвяк» прикладами и штыками. Приказы не обсуждаются, объяснения не берутся в расчет, неподчинение приравнивается к попытке побега. В снегу за «мертвяком» громоздится куча из двух десятков тел, среди которых выделяются простреленные телогрейки.

Из барака доносятся стенания и плачь. Плачь протяжный, как будто тянет бесконечную ноту. Но временами слышится захлебывающийся смех, короткий и громкий, как автоматная очередь. Отец Валерий стоит на снегу, возле дверей. Мороз щиплет уши, но страх сильнее.

- Господи, сохрани и помилуй, - шепчет он, - помоги дожить до весны и уехать из Турухана. – Рука привычным движением осеняет крестом, но дверь барака внезапно открывается.

Святой отец едва не падает, пятясь назад, а из двери выходит послушница Анна. Бескровное лицо осунулось от голода и усталости, под глазами чернеют пятна кругов, но зрачки сияют решимостью и верой. В каждой руке по тяжелому жестяному ведру, из одного торчат окровавленные повязки, из другого воняет человеческими отходами.

Анна, не оглядываясь, уходит прочь. Под ногами гулко скрипит снег, ветер разрывает полы телогрейки. Отец Валерий молча глядит ей вслед, в груди что-то щелкает, страх отступает. Он снова осеняет себя крестом, но на этот раз ничего не просит.

Внутри оказывается неожиданно тепло, горницу освещают несколько жаровень. Душа противится называть ее «мертвяк», но, другого названия на ум не приходит. Множество грубо сколоченных топчанов, накрытых ветошью и грубой мешковиной, поверх которой, скрючившись, лежат тела.

Одни привязаны к доскам и метаются в бреду. Стонут. То срываются на хриплый крик, то испускают звериное поскуливание. Другие лежат неподвижно, по подбородок укрытые тряпьем, со впалыми щеками и посиневшими губами. Губы издают тихий, монотонный стон, но на больше тела уже не способны. Третьи, их оказывается большинство, укрытые с головой, лежат в дальней части барака.

Воздух внутри осязаемый и густой, пахнет дымом, железом, потом и кровью. От аромата и тепла кружится голова, запах оседает на одежде, впитывается в кожу. Четверо послушниц снуют между топчанами, будто феи из добрых снов. Меняют холодные компрессы на разгоряченных лбах, смачивают синие губы водой из фляги.

Отец Валерий чувствует тяжесть собственного греха, вспоминая откровения, услышанные на исповедях. Юные девы, не познавшие мужских объятий наяву, касаются разгоряченных тел, чтобы облегчить чужие страдания. Софья склоняется над мужчиной, которому не больше тридцати, подносит флягу к губам, взгляды переплетаются.

Святой отец наблюдает со стороны, как из взглядов рождается хрупкое чувство. Чужая боль и готовность ее разделить, этой ночью Софье снова приснится мужчина. Не стонущий, не умирающий больной, но живой, полный сил и желания. «Бог простит» - думает отец Валерий, сдерживая слезы.

На плечо ложится тяжелая ладонь, молодой священник вздрагивает, будто выныривая из глубокого омута. Позади Степан Матвеевич, у него осунувшееся лицо, глаза молча отвечают на незаданные вопросы. Лекарств и надежды на спасение нет, он может лишь продлить невыносимые муки.

Отец Валерий кивает, смотрит по сторонам, Софья уже у соседнего топчана. Там в бреду стонет другой больной. Бородатый мужчина с суровым лицом, тяжелые скулы будто высечены из камня. Грудь часто вздымается, огромные ладони сжаты в кулаки, а губы в бреду шепчут, - мама…

Лекарства нет, но спасение должно быть, с этой мыслью святой отец подходит к больному. При его приближении случается чудо из чудес – бородач открывает глаза и приходит в сознание. Священник пододвигает грубый табурет, садится, вынимает из-за пазухи деревянный образ.

- Крещеный? – спрашивает он, глядя в колючие глаза.

Мужик облизывает губы, молча кивает.

- Крещеный, это хорошо, - говорит святой отец, а сам думает, как такое возможно – «чтобы верующий в Бога человек убил двоих при вооруженном ограблении?». Но, для вопросов лишнего времени нет, осталось время на последнюю молитву. – Отче наш, - шепчет он, и губы мужика шевелятся, повторяя.

К концу второй недели отец Валерий думает, что уже привык видеть боль, отчаяние, угасающие взгляды. Но его первая зима в Турухане только началась, и каждый день приносит новые испытания. Степан Матвеевич, крепкий сорокалетний мужик, казался железным, как печь в углу лазарета.

Но ближе к крещению сдался и он, сотрясаясь в долгих приступах сухого кашля. Несколько раз отец Валерий замечал его, стоящим на пятидесятиградусном морозе. Из-под распахнутой телогрейки вздымается пар, шея и грудь покрыты алыми пятнами.

На следующий день фельдшер не появился в «мертвяке», а еще через день его обнаружили, висящим в петле. Похорон не случилось, тело бросили к десяткам других, никто не пенял на проявленное малодушие. Войдя в барак, расположенный на краю ОЛП, отца Валерия охватывает ужас.

Больных прибавилось, многие лежат на полу, топчанов для всех уже не хватает. Пред ним открылись двери, ведущие в ад, обнажив грешников, стонущих и стенающих. Алые пятна проступают на немытых телах, кровоточат и гноятся, будто проказа.

Среди гнойного смрада и неприкаянных тел, он видит двух прекрасных послушниц. Анна, как гордый и молчаливый ледокол, с жестяным кувшином и мокрыми бинтами, продвигается по проходу, неся влагу и покой.

– Все пройдет, - раз за разом повторяет она, прикасаясь к разгоряченным лбам и меняя повязки.

Тихий голос, будто выточенный из тишины, заливает страдания, как вода гасит угли. Больные затихают, взгляды теряют былую остроту, стоны смолкают, дыхание становится ровным.

Позади старшей послушницы, словно юная и испуганная лань, спотыкаясь от ужаса, шагает Софья. Тонкие пальцы дрожащих рук сжимают драгоценный флакон с марганцовкой, под локтем левой руки мешковина и ткань. Дышит ртом, по щекам текут слезы.

Софья ступает беззвучно, почти не дыша, в отчаянной надежде что больные ее не заметят. Но из мрака появляется тяжелая ладонь, на девичьей щиколотке сжимаются толстые пальцы. Нога под пальцами тут же начинает синеть, заскорузлые ногти впиваются в белую кожу.

Софья едва не роняет драгоценный флакон, морщится от боли, беззвучно всхлипывает. А ладонь, будто спрут, поднимается вверх, оставляя угольные следы на невинном теле. Пальцы скользят по упругой икре, балахон задирается выше колена.

Соседи по полу, будто свора уличных псов, почуяв добычу, поворачивают головы. Взгляды обреченных на гибель мужчин, тяжелые и пустые, следят за ладонью. А рука продолжает исследовать плоть, пальцы скользят по бедру послушницы.

Отец Валерий стоит возле двери, ненужный, лишний и никем не замеченный. И кажется, что в «мертвяке» дышит только он, мир вокруг замер, а время остановилось.

Софья застыла, сжав губы и зажмурив глаза, невинная и беззащитная, как гипсовое изваяние. А вокруг три десятка разгорячённых мужчин, опьяневших от жара и осмелевших от смерти.

В жаровнях замерли огненные языки, пахнет дымом, марганцовкой и неприкрытой похотью. Кроме священника двигается только рука - нужно набраться храбрости, и остановить эту руку. Он набирает полную грудь, но так и стоит с открытым ртом. Тут нужны не слова, а выстрел из карабина.

«А может оказаться, что бессилен и он» - думает святой отец, вглядываясь в воспаленные, хищные души. «Они не люди» - понимает он, тюрьма и сыпной тиф отсеяли все человеческое. Смерть уже склонилась над многими из них, а рядом оказалось девичье тело.

Вместо крика отец Валерий отступает назад, осторожно, чтобы его не заметили. Еще два-три крадущихся шага к двери, и всю жизнь каяться в постыдном бегстве. В жаровне щелкает уголь, вверх взмывает фейерверк из искр, мир вокруг снова приходит в движение.

Холодный Берег начинается здесь (бесплатно для скачивания) .

Буду благодарен за отзывы, продолжение скоро.