Историю хочу рассказать. В неё, конечно, тяжело поверить. Только, в отличие от других каких, моя история — чистая-пречистая правда.
Год это был 1984-й. Мы только-только на Север приехали — семья наша: мама, папа, сестра-двойняшка моя и я. Нам с сестрой тогда было по 9 лет, а родители приехали по рабочей путёвке, чтобы деньги заработать. А Север — это Ямал, если правильней — Ямало-Ненецкий автономный округ. «Ненецкий» — это от местной народности название, они на хантов похожи. Ненцы — это не немцы, хотя, конечно, тоже люди. Только ростом невысокие, смуглые и в шкурах ходят. Учёных, понятно, среди них мало, хотя поучиться у них есть чему. Для них Север — дом родной, а для нас — настоящее испытание. Зимой там, на Ямале, морозы легко до пятидесяти градусов бывают, начиная прямо с ноября. Но и летом там выжить не легче: зимой мороз, а летом — болота, зверьё, комары да мошкара.
И вообще, если бы не нефть с газом, люди там, наверное, ещё веками бы не появились. Но разведали геологи запасы — и до сих пор вон качают. Вначале появились посёлки — передвижные мехколонны с домами-бочками на полозьях. Потом железная дорога протянулась, построили мосты через реки, а затем уже и городишки с пятиэтажками выросли, но это сейчас уже. А тогда только-только появились жилые островочки с сотней-другой жителей среди лесного океана.
Жили мы в таком вот посёлке, который назывался необычно — мехколонна 102. Посёлок как посёлок, северный только: домишки щитовые, дома-бочки и техника кругом. Столовую построили, школу деревянную и баню, само собой, потому что ехали все с семьями, и детей в таких посёлках-мехколоннах было как комаров. А вокруг — лес, настоящий зелёный океан, точнее сказать — лесотундра. Нет ни дорог, ни городов — одна тайга нехоженая на сотни километров. Когда летишь с вертолёта, сверху всё кажется безбрежными зелёными волнами. И кругом нереальные зеркала озёр, маленьких и больших — тысячи и тысячи их по всей тайге. Вода в них — настоящее полированное зеркало, даже лучше, чем домашнее: видно абсолютно всё — небо, облака, деревья. Вот такая природа фантастическая там, а ещё в лесу стоит настоящая природная тишина, ведь человеческого шума на сотни километров нет. Вертолёт улетел, звук пропал — и всё. На Земле мало где осталось таких мест, чтобы тишину эту услышать.
Ну и в тайге этой нехоженой грибов и ягод — просто глаза разбегаются. Все жители мехколонны нашей, понятное дело, заготавливали их на зиму. Грибы в основном сушили: продевали на нитку и развешивали вокруг наших жилых бочек, так что всё стояло как в паутине. Потом, как высохнут, высыпали в мешки, а зимой жарили с картошкой или варили грибной суп. Объедение, кстати — за уши не оттащишь!
А напротив нашей бочки жила одна молодая семья, и у них тоже было двое детей — два пацана. Один как мы, а другой помладше. Младшего звали Ванька, он во втором классе учился. Мы с сестрой с ними дружили и постоянно бегали в гости друг к другу. Помню его до сих пор отлично, Ваньку этого: ушастый такой, шустренький. Мы его так и звали — Ушастик, а он не обижался.
А случилось всё в августе. Август на Севере — это сезон сбора всего лесного, ягода растёт как трава на лугу. В любом месте сядешь на землю — штаны от неё сразу перепачкаешь. Брусника, голубика, морошка, черника, клюква — собирали мешками и вёдрами. Хранить её было негде, поэтому замораживали на зиму и делали морсы. Кедровые шишки тоже собирали. Помню, подойдешь к кедрачу, бахнешь дубиной по стволу — и бежать в сторону, а шишки дождем сыплются, смоляные и тяжёлые. Потом собираешь в мешок: с одного дерева — один мешок, но урожай они почему-то дают раз в два года. А грибы — белые и красноголовики — вообще ковром сплошным везде растут, другие даже и не брали. Тоже мешками и вёдрами набирай.
И вот решили как-то несколько семей из посёлка подальше в лес забраться за ягодами-грибами — просто как пикник на выходные. Еды набрали, детей с собой взяли, только вот собаку взять не догадались. Поехали на машине «Урал»-вахтовка — огромная такая, с пассажирским кузовом жёлтого цвета (тогда только на таких полноприводных вездеходах и ездили). И с ними наши соседи поехали со своими пацанами. Отъехали они от мехколонны километра на три всего — пока машина ехать могла. Место выбрали повыше, остановились и разбрелись с вёдрами вокруг. Грибы собирают, ягоду тоже, а как ведро наполнится — идут и прямо в машине горой высыпают на пол.
Ванька с отцом рядом ходил-ходил, а потом надоело ему. Говорит:
— Пап, я в машину пойду, комары тут заели меня.
— Иди вот так прямо. Пройдёшь сто шагов, за деревьями кузов жёлтый увидишь. Там сиди и нас жди тогда.
Ванька и пошёл. Отец его через полчаса к машине вернулся, а Ваньки нету. Ну, думает, наверное, надоело в кузове сидеть и с кем-то из грибников отошёл. Потом, часа через два, начали все собираться. А поехало их человек двадцать с детьми. Все пришли, а Ваньки нет. Водитель и сигналил, и кричали все, и даже из ружья пальнули — нету Ваньки.
Ну, конечно, взрослые на поиск пошли, а вахтовка с детьми в мехколонну погнала. Я помню, как к нам в бочку ночью уже постучали — отец пошёл открывать. Это людей собирали по домам, чтобы ехать Ваньку искать, так что все взрослые этой ночью были в лесу. На следующий день нефтяники выделили вертолёт. Искали Ваньку долго, его отец и на второй неделе не успокоился, в лесу, считай, и жил — всё простить себе не мог, что не провёл сына до машины.
А август, повторяю, это такое время, когда ночью уже и заморозки бывают. В лесу выжить даже ночь-две сложно, а ходить по нему ещё сложнее — тайга везде заболоченная. Вместо земли с травой кругом мох, и идёшь по нему, как по мягким подушкам. Забрести в болото — дважды два. Я сам помню, сколько раз так заходил: вроде не так топко было, идёшь, идёшь, а потом раз — и вода впереди. Поворачиваешь назад, пройдёшь немного — и там вода, откуда только взялась! В одну сторону, в другую — везде топь. Как зашёл сюда — непонятно, а выйти как — тем более. Видимо, Ванька так и попал в болотную ловушку.
А ещё ведь зверей полно. Самые нехорошие — это медведи. В августе они не голодные, но всё равно опасные: около жилья ходят, на помойку заглядывают, а собаки только лают на них по ночам. Медведь никого в лесу не боится, человека за три километра чует — нюх у него лучше, чем у собаки. Бегает быстрее лошади, машину на грунтовой дороге легко догоняет, а на дерево взбирается быстрее кошки: только внизу был — секунда, и уже где-то там, наверху. Настоящий король лесной или хозяин тайги. На человека он нападает редко, но нападает, особенно на детей. Ещё росомахи очень опасные в лесу: размером с большую собаку, но лапы как у медведя. Эта вообще ничего не боится и выносливая как трактор. Рассказывали, как она за оленем охотится: берёт его на измор, ходит за ним сутками без остановки, пока олень сам не устанет и не упадёт. На деревьях рыси живут ещё — размером с крупную кошку, а силы ого-го, того же оленя легко добудет, а про ребёнка и говорить нечего. Ну и волки есть, понятно, песцы и лисы, гадюки ползают болотные...
Но самый страшный зверь в летней тайге — это мошкара. Комары ещё ладно, летают тучей, но мошкара ещё страшнее: мелкая, везде пролезет, кружит как тучка вокруг и словно кусочек отъедает от тебя — ранка потом очень болезненная. А их столько кружит, что воздух кажется тёмным: вдохнёшь неосторожно — и легко ими наглотаться. Эта мошка человека за часы погубить может.
Случай страшный был у нас как-то: муж жену на измене поймал и в лес отвёз. Летом было, прямо рядом с дорогой. Привязал её, гад, к дереву и ушёл. Она несколько часов там всего пробыла, пока её грибники не услышали. Отвязали, отвезли в больницу, а спасти не смогли — заела мошкара насмерть. А если пьяный дурак какой уснёт на охоте открытый в лесу — та же история: или вообще не проснётся, или лицо до кости объедено. Зэки раньше в местных лагерях солидолом толсто смазывали кожу, только так и спасались. А хантов и ненцев комары, как нам тогда казалось, почти не кусали. Почему — непонятно: или потому, что не моются они так, как приезжие, и кожа у них сальная, или ещё что-то. А белого человека за несколько часов заедят. Мы в лес все ходили в специальных сетках, мазались всякими средствами (помню, «Дэта» называлась), одежда обязательно на резинках — и всё равно несколько часов в лесу, и они уже под одеждой едят тебя вживую. Олени и те с ума сходили от этой мошкары, в болото бросались закусанные. Короче говоря, выжить в лесу в таких условиях пацану-второкласснику можно ну одну-две ночи, не больше. Отец его две недели ходил, но даже следов не нашлось, так и похоронили его без могилы.
Прошло полгода. Весной вертолёт собрался местных хантов и ненцев навестить на их оленьих стойбищах. Местные эти весь год жили в тайге и тундре, шли за огромными стадами оленей в сотни и тысячи голов, и кочевали вместе с ними. Живут они в чумах, быт у них за тысячи лет не менялся, только вот рации им дали и пользоваться научили. Раз в полгода к ним на вертолёте прилетает врач, участковый милиционер и кто-нибудь из чиновников — проведать, как они живут-поживают.
И вот прилетает такая делегация в одну хантыйскую семью: два-три чума, человек двадцать живёт. Смотрят — а среди них пацанёнок белый, русский! Ну, вертолётчики его спрашивают:
— Я Ваня. Я летом потерялся. Живу в мехколонне 102.
— Из лесу пришёл. Давно уже. Живёт вот с нами.
И главное — рация же у них есть, и обучены они, как ею пользоваться, а вот не сообщили. Но это не со зла, конечно — они вообще все как дети, наивные и добрые. Вертолётчики, понятно, пацана с собой забрали и сами сразу по рации передали, что нашли мальчика у хантов.
В общем, уже к вечеру он дома был. Состояние родителей представить если можете, то скажу, что всё равно ошибаетесь — весь посёлок от радости гудел, ведь ребёнок, считай, из мёртвых вернулся! Даже в газете очерк был потом и фото его с родителями.
А нам Ванька долго ещё в школе рассказывал, как три дня по лесу ходил, ел ягоды, грибы-сыроежки, какие знал, и воду пил из ручьёв. Он, оказывается, такой прыткий, что за три дня — отец его потом подсчитал — на 50 километров по прямой отошёл! Там как раз стойбище этих хантов стояло, а его в той стороне даже и не искали. Человек в лесу, когда блуждает, обычно по кругу ходит, а Ванька вот как-то по прямой умудрился пройти сквозь болота, озёра и реки целых 50 километров.
Медведя, говорит, видел все три дня, каждый день раз по пять. Один и тот же это был или разные — не знает: появится без звука, как ниоткуда сбоку, и рядом идёт, рычит, но не смотрит, а потом опять пропадёт. Ещё зверьё какое-то за деревьями мелькало, но летом все сытые были, так что не тронул его никто. Речки у нас там каждые два километра — узкие, как ручьи, но очень топкие, так он их на палках, как на ходулях, перепрыгивал. Спал на деревьях, лицо и руки грязью обмазал, но мошкара всё равно лицо поела так, что вмятины остались. Шёл в конце опухший уже и не видел толком ничего, глаза совсем заплыли. И главное — не провалился в топкое место ни разу, удивительно даже!
Потом собак услышал и на стадо оленей вышел, за которыми чумы стоят. Пришел к людям. Ханты его подхватили, в чум занесли, раздели, лицо намазали чем-то, глаза промыли, накормили и какими-то отварами напоили. Выходили, в общем, и он отлежался, даже не заболел. Потом его одели в одежду из оленьих шкур, обули в такие же чуни, и он с ними полгода и прожил, даже язык немного выучил.
Вот такие дела на Севере у нас случались.
