Серия «Деловые Истории»

В середине XIX века на Уолл-стрит, где правили белые магнаты, появился человек, которого современники называли «единственным чернокожим миллионером Нью-Йорка». Его состояние к моменту смерти оценивали почти в $2 млн (по сегодняшним меркам около $250 млн).

Какая у него была судьба и смог ли он выжить, разбираемся в очередной исторической статье из серии «Деловые истории».

Звали его Джеремайя Г. Гамильтон, а за свои жесткие и часто сомнительные методы ведения бизнеса он получил прозвище «Prince of darkness» — «Принц тьмы».

Гамильтон родился около 1806–1807 года, точная дата неизвестна, как и место рождения. Вероятнее всего, на свет он появился недалеко от Порт-о-Пренса на Гаити.

В 1828 году, когда ему было около двадцати, Гамильтон участвовал в схеме по доставке на Гаити фальшивых монет по заказу группы нью-йоркских торговцев. Когда афера раскрылась, он был вынужден податься в бега и несколько дней скрывался в рыбацкой лодке в гавани Порт-о-Пренса, уже оттуда сумел бежать в Нью-Йорк.

Гаитянский суд заочно приговорил его к расстрелу, но на родину Гамильтон больше никогда не возвращался.

В Нью-Йорке он начал пробиваться в мир брокеров, где в первые годы его ждали постоянные долги, суды с кредиторами и отчаянные попытки хоть как-то удержаться на плаву.

К середине 1830-х Гамильтон уже чувствовал себя увереннее, а его основным способом заработка стало морское страхование. Он страховал суда, которые потом по странному стечению обстоятельств терпели крушение. Страховые компании после таких подозрительных случаев отказывались выплачивать компенсации, но предприимчивый гаитянин добивался выплат через суды.

В том же 1835 году через подставное лицо он застраховал бриг Meridian на 12 000 долларов. После этого судьба судна пошла по проверенной схеме — разбилось у Чарльстон-Бар. Страховая, естественно, отказалась платить, но суд все же обязал ее выплатить всю сумму с процентами и издержками.

Прим. автора: Чарльстонский бар представляет собой серию затопленных отмелей, лежащих примерно в восьми милях к юго-востоку от Чарльстона, Южная Каролина, США.

После этого нью-йоркские страховые компании фактически запретили работать с ним, о чем публично сообщила газета New York Spectator 24 октября 1836 года.

Параллельно Гамильтон активно вкладывался в недвижимость — скупал земли в районе современной Астории и в Покипси. Земли покупал он почти на пике рынка, поэтому после кризиса 1837 года оказался в тяжелом положении, но воспользовался законом о банкротстве 1841–1842 годов, смог списать все долги и довольно быстро вернулся на Уолл-стрит.

К 1850–1860-м годам Гамильтон уже был полноценным игроком фондового рынка. Он смо создать схему, похожую на современный хедж-фонд: собирал деньги инвесторов и использовал их как маржу для более агрессивных позиций.

Часто такой подход приводил его к различным конфликтным ситуациям с весьма влиятельными людьми.

Самый известный эпизод был с компанией Accessory Transit Company, которой владел Корнелиус Вандербильт. В 1850-е годы эта компания контролировала один из главных маршрутов между Атлантикой и Тихим океаном через Никарагуа. Во время калифорнийской золотой лихорадки это был очень прибыльный бизнес: пароходы + сухопутный переход через перешеек.

Джеремайя Гамильтон купил акции этой компании и начал вести против нее (и фактически против Вандербильта) агрессивную корпоративную войну. Его обычная тактика в такие моменты заключалась в следующем:

• Он скупал акции компаний.

• Затем подавал иски, требуя назначения внешнего управляющего.

• Далее через суд добивался перераспределения активов в пользу акционеров.

Именно так он действовал и против Accessory Transit Company. Это была не просто перепалка, а жесткая борьба за контроль и деньги компании на фондовом рынке и в судах.

Вандербильт был человеком, который обычно легко давил или запугивал оппонентов. Однако Гамильтон оказался одним из немногих, кто не отступил и довёл противостояние до конца. Именно поэтому после смерти Вандербильта в январе 1877 года в некрологе газеты National Republican появилась фраза:

«Был только один человек, который сражался с Коммодором до конца, — и это был Джеремайя Гамильтон».

Когда Гамильтон был уже богат, он женился на белой женщине по имени Элиз Джейн Моррис, которая была намного младше его. У пары родилось несколько детей.

Казалось бы, жизнь чернокожего гаитянца в Нью-Йорке стала налаживаться, но в те времена даже богатство не защищало от расизма. Во время призывных бунтов 1863 года толпа пришла к дому Гамильтонов на Ист-29-й улице с намерением линчевать Джеремайю, но он успел скрыться и вновь избежал неминуемой смерти. Жену и дом толпа не тронула.

Умер Гамильтон 19 мая 1875 года от пневмонии. Газеты по всей стране писали о нём как о «самом богатом чернокожем страны», а потом почти сразу забыли. Интерес к его фигуре вернулся только после книги историка Шейна Уайта «Prince of Darkness» 2015 года.

Ни одного достоверного портрета или фотографии Джеремайи Г. Гамильтона до наших дней, к сожалению, не сохранилось. Осталась только история человека, который в одну из самых жёстких эпох американской истории сумел пробиться на Уолл-стрит и стать там своим, пусть и не всегда честными способами.

Спасибо, что дочитали статью до конца. Подписывайтесь, чтобы не пропустить еще больше интересных исторических статей в серии «Деловые истории».

Пока готовлю большую статью с историей компании JCB, которая производит легендарную строительную и спецтехнику, нашел о ней вот такой интересный факт.

Почти шестьдесят лет JCB не делала своих двигателей, а покупала их в основном у британской Perkins. В 1998 году Perkins за 1,325 млрд долларов купила американская Caterpillar — главный мировой конкурент JCB.

Годом позже в JCB стартовал проект под кодовым названием Scout: о нем знали лишь несколько тщательно отобранных поставщиков и больше никто. В ноябре 2004 года на новом заводе в Фостоне, графство Дербишир, собрали первый в истории компании собственный двигатель. Это был 4,4-литровый 4-цилиндровый двигатель — отсюда и индекс 444. Начинали с трех моторов в день.

В августе 2006 года двум таким моторам подняли мощность примерно в пять раз и поставили в низкую узкую машину длиной девять метров, похожую на сигару. Ее вывезли на дно высохшего соленого озера Бонневилл в штате Юта — ровную белую равнину, где уже сто лет ставят рекорды скорости. Мотор, который был создан для экскаватора-погрузчика, разогнал машину до 563 км/ч.

Прежний рекорд для машин на дизеле держался с 1973 года. Новый не побит до сих пор.

Подписывайтесь, чтобы не пропустить в ближайшие дни выход статьи с историей компании JCB.

Интересная все же штука этот исторический циклизм или, как его еще называют, теория исторического круговорота. Вот, например, сейчас мы с вами являемся свидетелями того, что уже происходило пару тысячелетий назад, когда ипотека, тогда еще, правда, в несколько ином обличье, была доступна лишь тем, у кого и так все было.

Сегодняшние стремящиеся в космос цены на жилье и выходящие за рамки адекватности проценты по кредитам вновь делают ипотеку привилегией богатых, а не инструментом для помощи бедным.

А еще ипотека почти никогда не появлялась в спокойные годы — ее раз за разом в разных странах порождала какая-нибудь катастрофа: то война, то пожар или, на худой конец, биржевой крах.

Приветствую вас в рубрике «Деловые истории». Я написал большую статью с подробной исторической информацией о том, как в разное время и в разных странах зарождалась ипотека, пока она не приобрела ту форму, в какой мы ее сегодня знаем.

Всего в статье шесть версий появления ипотеки:

1. Версия Древней Греции

2. Английская версия

3. Прусская версия

4. Датско-французская версия

5. Российская версия

6. Американская версия

Бонусом разберем, что привело США к ипотечному кризису 2007–2009 годов.

Надеюсь, этот материал будет вам полезен. Поверьте, это очень интересная история, хотя и долгая.

Часть 1. Версия Древней Греции

Представьте себе, что мы с вами перенеслись в Аттику IV века до нашей эры. Это область вокруг Афин. Гуляем среди пыльных участков греческой земли, где за невысокими оградами растут оливы, виноград и другие представители сельхозкультуры. И на краю некоторых участков нам попадаются плоские каменные столбы с высеченной надписью.

Что на них написано, каждый из нас додумает по мере своей испорченности, пока кто-нибудь из местных не подскажет: ребята, да это же хо́рос (horos) — залоговый камень, а надпись на нем сообщает всякому проходящему, что этот участок обременен долгом и у него есть кредитор на вот такую-то сумму.

Камень делал невидимое — долговое обязательство — видимым и физически привязанным к конкретной земле. Собрались вот вы, например, купить себе 6 соток под Афинами, пришли на участок и видите, что на нем то обременение, и уже подумаете, а стоит ли ввязываться в такую кабалу.

Не менее интересными были сами сделки, которые отмечал хорос, а к ним относились не только займы, но и приданое, и аренда. Но нас интересуют именно долговые сделки.

Чтобы понять, чем они были примечательны, надо сперва разобраться, как вообще долг работал в древнем мире. А работал он жестко. Берешь деньги — отдаешь вещь. Нет вещи — отдаешь себя или членов своей семьи в кабалу. Получалось все предельно просто по меркам тех времен.

Но в Афинах придумали, как обойтись без крайних мер. Землю можно было заложить, никуда с нее не уходя. И делалось это двумя способами:

• Способ первый. Земля формально переходила к кредитору, но должник оставался на ней жить и работать. Расплатился в срок — забрал обратно. Не расплатился — земля уже не твоя. Называлось это продажей с правом обратного выкупа.

• Способ второй, помягче. Должник не отдавал вообще ничего. Земля оставалась за ним целиком — и по владению, и по собственности. Кредитор получал лишь право предъявить требование, если долг не вернут. В руках у него была только та самая запись на камне.

Вот у второго способа и было название — hypothēkē (хипотэ́ке). Буквально «то, что подложено». То, что лежит в основании, как фундамент. Но популярным в Афинах был первый способ — тот, где титул все-таки уходил кредитору. Чистая hypothēkē, при которой у должника остается всё, развилась позже.

Как эту идею довели до ума римляне

Теперь перенесемся с вами в Древний Рим. Там обеспечение долга существовало в трех конструкциях.

1. Fiducia (фиду́ция), от латинского «доверие». Должник передавал кредитору право собственности на вещь. Для кредитора надежно. Для должника разорительно: он лишался имущества до самой выплаты.

2. Pignus (пи́гнус). Кредитору переходило владение, но не собственность.

3. Hypotheca (хипоте́ка). Ни владения, ни собственности кредитору не переходило. Вещь оставалась у должника целиком. У кредитора было только право обратить на нее взыскание, если долг не вернут.

Складывалась эта конструкция долго. Сама практика — залог без передачи вещи — известна еще по образцам договоров Катона Старшего, это середина II века до нашей эры. Но правом она стала в I веке до нашей эры, когда юрист Сервий Сульпиций Руф ввёл иск, позволявший кредитору истребовать заложенное у любого, к кому оно попало.

Окончательный вид институт принял только через два столетия. При императоре Адриане юрист Сальвий Юлиан свёл преторские нормы в Вечный эдикт — Edictum perpetuum, получивший силу закона в 131 году. Именно тогда признали, что залог может возникать из одного лишь соглашения сторон. Без передачи вещи, без расписки, без обряда. Договорились — и всё.

Сами же римляне разницу между двумя последними формами считали почти выдуманной. Юрист Марциан писал прямо: «Между pignus и hypotheca различается только звучание названия».

Итак, первое имя мы получили. Hypothēkē — это про основу, про землю, которая остается твоей. Красивая, почти добрая конструкция. Теперь посмотрим, как та же самая вещь получила второе имя — mortgage (мо́ргидж), «мертвый залог».

Слово это пришло из французского в английский, и в средневековой Англии с ним всё было довольно мрачно.

Часть 2. Английская версия

В англо-нормандском праве землю тоже закладывали. Но различали два типа сделки:

• Vif gage (виф гаж) — «живой залог». Кредитор получал землю во владение, но доходы с неё засчитывал в счёт долга. Урожай собрали — долг уменьшился. Залог «жил», потому что работал сам на себя и рано или поздно себя гасил.

• Mort gage (мор гаж) — «мертвый залог». Кредитор точно так же забирал доходы. Но в счёт долга их не засчитывал. Урожай и рента шли ему просто как плата за пользование деньгами. По сути — как проценты.

Прим. автора: после нормандского завоевания языком английского права был французский, поэтому термины и звучат по-французски.

Долг при этом не уменьшался ни на грош, а чтобы вернуть землю, нужно было в назначенный день выложить всю сумму целиком. Пропустил платеж — земля уходила навсегда, а долг всё равно оставался на должнике.

Именно этот тип описан в трактате об английских законах, который написан между 1187 и 1189 годами. Трактат приписывают Ранульфу де Гленвиллу, хотя автором мог быть кто-то из его окружения — точно мы не знаем. И автор честно называет мёртвый залог разновидностью ростовщичества. С точки зрения церковных запретов на лихву так оно и было.

Почему залог считался «мертвый»?

Лучшее объяснение дал через четыре с лишним века Эдвард Кок — в прошлом лорд-главный судья Англии. В своем комментарии 1628 года он написал примерно следующее.

Залог зовется мертвым, потому что неизвестно, заплатит ли должник в срок. Заплатит — умрет залог, обязательство прекратится. Не заплатит — земля навсегда отойдет кредитору, и тогда она мертва уже для должника. Двойная смерть в одном слове. Сделка гибнет и при успехе, и при провале. Разница только в том, кто именно хоронит свою надежду.

Теперь посмотрим, как это работало на практике, ведь формально все было просто: не заплатил в срок — потерял землю, точка. Никаких тебе отсрочек, рефинансирования и прочих поблажек.

И вот на такие жесткие условия со временем должники стали жаловаться королю. Дела уходили в суд лорд-канцлера. И там, прецедент за прецедентом, сложилось право выкупа — equity of redemption (э́квити оф риде́мпшн).

Смысл был такой: даже пропустив срок, должник ещё какое-то время мог погасить долг и вернуть имущество. Канцлерский суд просто заставлял кредитора вернуть землю на справедливых условиях. А если тот уже успел войти во владение — еще и отчитаться о полученных доходах.

Отдельные такие решения появлялись уже с середины XV века. А в систему это сложилось к концу XVI — XVII веку. То есть полтора столетия суды разгребали то, что общее право ужесточило.

Но чтобы у этого «еще какого-то времени» был предел, придумали процедуру, которая захлопывала окно, называлась она foreclosure (форкло́жер), обращение взыскания.

Итак, теперь у нас есть оба имени. Греческое — про основу, про землю при тебе. Французско-английское — про смерть. Но инструмент у них, по сути, был один. Теперь осталось превратить его из частной сделки между двумя людьми в банковский продукт. И вот тут в историю входит прусское дворянство, разоренное войной.

Часть 3. Прусская версия

К 1763 году Семилетняя война оставила Пруссию в руинах. Поместья заложены и перезаложены, у помещиков денег нет, у кредиторов нет доверия. Процессы кредитования в стране попросту встали.

Вдобавок ситуацию усугубляла порченая монета. А испортила ее в военные годы сама прусская казна, когда король обесценивал деньги, чтобы финансировать войну.

Прим. автора: После окончания войны неполноценные прусские монеты быстро изъяли, и с 1764 года снова чеканили по довоенной монетной стопе; но военные монеты выкупались только по стоимости металла — убыток несли их владельцы.

Идею, как выйти из положения, подал берлинский купец Дитрих Эрнст Бюринг. Конструкцию из этой идеи собрал силезский министр юстиции Иоганн Генрих фон Кармер, а всю канцелярскую работу вытянул его молодой сотрудник Карл Готлиб Сварец.

За основу взяли механику по образцу бумаг княжества Швейдниц-Яуэр, которые называли «кожаными письмами», потому что писали на пергаменте. Сварец познакомился с ними в Швейднице и, судя по всему, первым обратил на них внимание Кармера.

Работала конструкция так.

Дворян целой провинции объединяли в обязательную корпорацию — Landschaft (ла́ндшафт). Корпорация выпускала долговые бумаги, Pfandbriefe (пфандбри́фе), «закладные листы». Обеспечены они были не одним поместьем, а всеми поместьями всех членов сразу — круговой порукой.

При этом Landschaften не была чем-то вроде банка, как принято считать, и не имела цели извлекать прибыль. У корпорации не было даже собственного капитала — только круговая порука дворян. Кооператив, а не коммерческое предприятие. Современную форму Pfandbrief (пфандбри́ф) получил только с прусским законом об ипотечных банках 1899 года. Через сто тридцать лет.

Помещику, которому нужны были деньги, выдавали не наличные из чьего-то сундука, а эти бумаги, которые он продавал инвестору на открытом рынке. Инвестор при этом покупал не рискованный долг конкретного барона, а надежную бумагу, обеспеченную землей целого сословия.

Кредит давали в размере до половины оценочной стоимости имения. Первый в истории ипотечный продукт, если угодно, имел LTV (эл-ти-ви́, отношение суммы кредита к стоимости залога) в 50 процентов.

В эту систему сразу заложили амортизацию — механизм, который помогал владельцам постепенно гасить долг, а не отдавать все разом.

29 августа 1769 года Фридрих подписал в Бреслау кабинетный указ, а уже в июле 1770-го регламент рассмотрел и принял генеральный ландтаг силезских сословий, созванный ради этого впервые за много лет. Затем регламент утвердил король.

В декабре 1770 года Силезская Landschaft выпустила первые Pfandbriefe.

Так локальная практика впервые стала системой и на свет появился инструмент, который сегодня называют обеспеченной облигацией — covered bond (ка́вэрд бонд). Им до сих пор пользуются финансовые рынки планеты.

Стоит понимать, что затевалось это все не ради простых людей, а ради восстановления общего кредита силезского дворянства. Немецкие историки называют эту политику Adelsschutz (а́дельсшуц) — «защита дворянства».

Первый в мире ипотечный механизм был антикризисной субсидией для аристократов. Придуманной, чтобы бароны не пошли по миру.

Следующий толчок ипотеке дал огонь. В прямом смысле.

Часть 4. Датско-французская версия

Копенгаген, июнь 1795 года

Пожар начался в пятницу 5 июня около трех часов дня — на старой военно-морской базе, в складе угля и леса. Справиться с ним удалось только в воскресенье 7 июня, к четырем часам дня. За это время выгорело 941 здание — более четверти городских строений Копенгагена. Около шести тысяч человек остались без крова.

Городу нужны были огромные деньги на восстановление. А взять их было негде.

Причина простая. По датским законам ставка не могла превышать четырех процентов. Кредит выдавали в основном без обеспечения. В таких условиях желающих давать в долг находилось немного.

Поэтому надо было срочно что-то делать.

В 1797 году группа состоятельных копенгагенцев основала первый датский институт ипотечного кредита. Назывался он Kreditkassen for Husejerne i København (кредитка́ссен фор хусэ́йерне и Кёбенха́вн) — «Кредитная касса домовладельцев в Копенгагене». Учредили ее королевской резолюцией 1 марта.

Механика была уже знакомой по прусскому сценарию: ссуды под залог недвижимости, оборотные долговые бумаги, солидарная ответственность заемщиков.

С этой кассы ведет отсчет датская ипотечная система. Старейшая непрерывно действующая в мире. Она пережила две мировые войны, десятки кризисов и работает по сей день.

Так когда же ипотека впервые стала не барской?

А вот теперь — самое интересное в датском сюжете. Касса 1797 года была объединением богатых кредиторов. Настоящий переворот случился полвека спустя, и произошел он не в экономике, а в политике.

В 1849 году Дания получила новую Конституцию. В ней была свобода объединений. В 1850 году приняли первый датский закон об ипотечном кредите. А с 1851 года по стране пошли новые институты — Kreditforeninger (кредитфорэ́нингер), кредитные товарищества.

И вот у них было принципиальное отличие: они принадлежали заемщикам. Объединялись уже не те, у кого есть деньги, а те, кому они нужны. Впервые за всю нашу историю.

Далее Франция берет прусскую модель и пишет под неё закон. Задачу сформулировали как организацию ипотечного кредита по образцу немецких ипотечных банков конца XVIII века. Так «мода на закладные» пошла по Европе.

28 февраля 1852 года выходит декрет об обществах земельного кредита, подписанный во дворце Тюильри (резиденция Луи-Наполеона после переезда из Елисейского дворца). Этот декрет создал саму правовую категорию. Подписал его, соответственно, Луи-Наполеон Бонапарт — на тот момент еще президент республики. Императором Наполеоном III он станет в том же декабре.

Обществам разрешили выпускать облигации и закладные листы, а смысл их работы описали так: дать собственникам недвижимости возможность рассчитываться долгосрочными аннуитетами. Заметьте — аннуитет прописан прямо в законе 1852 года.

28 марта 1852 года экономист Луи Воловский (Louis Wolowski) учредил первое такое общество — Banque foncière de Paris (банк фонсье́р де Пари́). Среди учредителей был и граф Ксавье Браницкий (Xavier Branicki), который стал одним из главных акционеров. Начальный капитал составил 25 миллионов франков. Браницкий стал одним из главных акционеров, а Воловский — генеральным директором (до июля 1854 года).

10 декабря 1852 года банк переименовали в Crédit Foncier de France (креди́ фонсье́ де Франс).

Так прусская модель была адаптированная под французские реалии. Заодно в мире появился первый закон, который регулировал выпуск таких бумаг. Примерно тогда же в Европе появляются и первые коммерческие ипотечные банки, которые работали уже ради прибыли, а не ради спасения сословия.

Тем временем России ипотека в это же время оставалась сословной привилегией.

Часть 5. Российская версия

Российская история ипотеки — еще одна наглядная иллюстрация того, что весь этот инструмент столетиями был привилегией. Просто потому, что в России эту привилегию сначала холили полтора века, потом обнулили до нуля, а потом собирали заново с чистого листа.

Точкой отсчета появления ипотеки в российском варианте принято считать именной указ Елизаветы Петровны от 13 мая 1754 года. Разработал его граф Пётр Иванович Шувалов.

Полное название указа: «Об учреждении Государственного Заемного Банка; о порядке выдачи из оного денег и о наказании ростовщиков».

Учредили тогда Заёмный банк, состоявший из двух частей: Дворянского банка — в Москве и Петербурге — и Купеческого при петербургском порте. Ипотека в нашем понимании касалась только первого: под залог имений занимали исключительно дворяне.

Кстати, и это тоже был не старт с нуля. Казна выдавала ссуды и раньше, по указу 1735 года через Монетную канцелярию. Указ 1754 года ее кредитование прекратил — чтобы, как там сказано, «раздача в заем казенных денег уже могла быть из одного места».

Ставка по нынешним меркам сказочная — шесть процентов годовых при ссуде от 500 до 10 000 рублей. Но самое интересное здесь то, чем измеряли сумму.

Вот текст указа: заложить можно «недвижимое имение, села и деревни с людьми и крестьяны и со всеми угодьи», а принимать их под заклад следует, «счисляя мужеска полу на 500 рублей по 50, и на 1000 рублей по 100 душ».

Чтобы получить максимальную ссуду в десять тысяч, нужно было заложить тысячу «душ». Закладывали, если говорить прямо, не землю, а людей на ней.

Дальше в указе сказано: «и деньги в заем давать не более ж года, со взятием на данные в заем деньги и на заклад, по приложенной при сем форме обязательства с поруками, таких надежных людей, кому в том платеже заемных денег на срок можно будет поверить».

Ссуду давали на один год. И одного заложенного имения было мало — требовались еще поручители, надежные люди, готовые отвечать за платеж. Однако на практике и в последующих годах срок меняли: уже в 1757 году его увеличили до четырех лет, а в 1761-м — до восьми.

Тот же указ 1754 года устанавливал наказание за ростовщичество. Формулировка в нем была такая: если кто впредь дерзнет брать больше шести процентов и будет в том изобличён, у того выданные в заем деньги останутся у заемщика, а всё его имение конфискуют в казну.

То есть ростовщик терял и деньги, и имущество.

Что было дальше?

В 1786 году Дворянский заемный банк ликвидировали, а капиталы передали новому Государственному заемному банку. Он тоже работал прежде всего на помещиков.

В 1832 году издали Свод законов Российской империи — тот самый, что готовили под руководством Михаила Сперанского. В силу он вступил с 1 января 1835 года и подробно расписал залоговое право.

Казалось бы, система встала на ноги, но отмена крепостного права обрушила ипотеку и разрушила старую систему дворянского земельного кредитования.

Заложить человека больше было нельзя, и к этому правительство готовилось заранее:

• 16 апреля 1859 года, именным указом запретили выдачу государственных ссуд под залог недвижимости.

• В сентябре 1859-го последовал указ о прекращении приема вкладов в казенные кредитные учреждения — это подвело черту под столетней историей ипотечного банковского кредитования в России.

• 1 октября 1859 года — законом прекращены выдачи ссуд под имения и ревизные души, то есть под крепостных крестьян. Плюс в том же 1859 году прекращены выдача ссуд под залог недвижимости и прием вкладов.

• 2 декабря 1859 года издаются указы Александра II, по которым ликвидированы все государственные кредитные учреждения. Но процесс шел поэтапно, начался он с закрытия отдельных учреждений.

• 31 мая 1860 года утверждается устав Государственного банка Российской империи с уставным капиталом в 15 млн рублей, который сформирован из фондов ликвидированных Заёмного и Коммерческого банков, Сохранной казны и приказов общественного призрения.

• 19 февраля (3 марта по новому стилю) 1861 года дата подписания манифест об отмене крепостного права.

Сама же потребность в ипотеке при этом не упала, а выросла. Земле нужен был оборот, освобожденным крестьянам — деньги на хозяйство. Но государство среагировало не сразу. Первыми в образовавшуюся пустоту пошли не казенные банки, а рыночные.

Одним из первых общероссийских ипотечных учреждений нового типа стало Общество взаимного поземельного кредита. Оно возникло в 1866 году, в ходе кредитной реформы, начавшейся с открытия Государственного банка. Следом пошли частные земельные банки.

Государственные подтянулись только через два десятилетия после освобождения крестьян. В 1882 году — Крестьянский поземельный банк. В 1885-м — Государственный Дворянский земельный банк.

Задержка объяснима. Ликвидация старых, дореформенных кредитных учреждений завершилась лишь к 1886 году — и только после этого Государственный банк стал всерьез субсидировать оба новых. Казна еще разгребала обломки прежней системы, пока рынок уже двадцать лет работал сам.

Прим. автора: к моменту реформы в залоге состояло более 44 000 имений — две пятых всех имений, в которых проживали две трети всех крестьян. Долг дворян казенным ипотечным учреждениям, прежде всего Заёмному банку, превышал 425 млн рублей. На момент отмены крепостного права две трети крепостных России были обеспечением по банковским кредитам.

После отмены крепостного права государство запустило выкупную операцию: крестьяне должны были выкупить у помещиков землю. Правительство предложило схему: крестьяне вносили лишь часть суммы (около 20%), а остальные 80% помещикам выплачивало государство — но не живыми деньгами, а специальными ценными бумагами (выкупными свидетельствами и банковскими билетами).

По закону государство имело право автоматически вычитать из этих выплат старые долги имения перед казенными кредитными учреждениями. То есть значительная часть выкупных платежей, которые формально шли за «свободу и землю», на деле ушла на погашение тех самых ипотечных долгов, где залогом когда-то выступали сами крестьяне.

Историки (например, А. Гурьев) отмечают, что в большей части дворяне направили полученные средства именно на закрытие старых обязательств. В итоге помещики получили менее двух третей от потенциальных выплат — остальное государство удержало в счет задолженности.

А потом ипотеке суждено было исчезнуть.

В октябре 1917 года Декрет о земле отменил частную собственность на землю, что стало первым ударом по системе ипотечного кредитования.

25 ноября (8 декабря) 1917 года вышел декрет Совнаркома «Об упразднении Государственного Дворянского Земельного и Крестьянского Поземельного Банков».

14 декабря 1917 года приняли декрет «О национализации банков». Он накрыл в том числе акционерные земельные банки.

Полтора месяца — и всё: ипотека исчезла как явление на следующие восемьдесят лет. Весь 1918 год ушел только на закрытие контор в губерниях: Орловское отделение Крестьянского банка закрыли 14 июня, Дворянского — 1 сентября.

С ликвидацией этих институтов прекратилось существование классической ипотеки как финансового инструмента на длительный период. Вместо нее была введена система прямого распределения земли и государственного кредитования, которая работала по совершенно иным принципам

Второе рождение ипотеки случилось уже в другой стране.

В 1997 году приняли закон о государственной регистрации прав на недвижимость и создали Агентство по ипотечному жилищному кредитованию (АИЖК). А 16 июля 1998 года вышел федеральный закон № 102 «Об ипотеке (залоге недвижимости)» — тот самый, по которому мы живем сейчас.

Закон, кстати, приняли за месяц до дефолта.

Ипотечная реальность конца девяностых в России выглядела так: кредиты чаще всего выдавали в долларах, ставки доходили до тридцати пяти процентов годовых, срок — около пяти лет.

Формально ипотека вернулась. Фактически позволить ее себе могли единицы. Массовой она у нас станет намного позже, в начале 2000-х годов, когда ставки начали снижаться, сроки кредитования увеличились, а кредиты стали выдаваться в рублях. Именно тогда система стала доступнее для широких слоев населения. Но это уже сюжет для отдельной статьи.

Часть 6. Американская версия

Мы с вами добрались до места, где ипотека наконец перестала быть привилегией и стала тем, чем мы ее знаем: доступным почти каждому, но самым обременительным тридцатилетним кредитом.

А произошло это из-за очередной катастрофы — самой крупной в XX веке.

До 1930-х годов американский ипотечный рынок был двухслойным.

Коммерческие банки и страховые компании давали короткие кредиты на несколько лет. Заемщик все это время платил только проценты, а в конце его ждал balloon payment (балу́н пэ́ймент) — «шаровой платеж», требование вернуть сразу всю сумму.

Не можешь — перекредитовывайся или теряй дом.

А вот ссудо-сберегательные ассоциации уже тогда выдавали кредиты с постепенным погашением, обычно на 8–15 лет.

То есть амортизацию в Америке не изобретали — она уже была. Дальше ее просто сделают универсальным стандартом и растянут срок. И это, если помните, ровно тот механизм, который прусские министры заложили в силезскую систему ещё в 1770 году. Только там он работал на баронов.

Ипотечная машина крутилась, пока росла экономика США, а потом, в 1929-м, она встала. К моменту инаугурации Рузвельта примерно треть всех американских ипотечных кредитов была в дефолте. Еще вдвое больше — в просрочке.

В 1926 году в США было зафиксировано около 68 100 обращений взыскания на несельскохозяйственную недвижимость. В 1932-м — примерно 273 тысячи. Рост в сорок пять раз за шесть лет. Кредитование резко сократилось и стало крайне ограниченным.

Весной 1933 года банки обращали взыскание на тысячу жилищных кредитов ежедневно. Рынок жилья не просто просел — он остановился.

Ответ Вашингтона на эту ситуацию считают одним из самых удачных экономических вмешательств в истории. Состоял он из трех ходов, и каждый следующий вытекал из предыдущего.

Ход первый. HOLC, 1933 год.

13 июня 1933 года Актом о рефинансировании домовладельцев создали правительственное агентство Home Owners' Loan Corporation (хоум о́унерс лоун корпорэ́йшн), сокращенно HOLC. Она выкупала тонущие долги и переоформляла их.

Для ипотечных заемщиков это означало рост срока кредитования с пяти до пятнадцати лет. Вместо шарового платежа в конце заемщик начинал вносить равные платежи весь срок. Ставку давали 5% — на один процент меньше для типичных 20-х.

Именно HOLC сделала стандартом пятнадцатилетний полностью амортизируемый кредит. Тот самый, что используется до сих пор.

За 1933–1936 годы корпорация выдала около миллиона кредитов. Это примерно десять процентов всех несельскохозяйственных домов, где жили сами владельцы. Около 200 000 заемщиков все равно потеряли жилье, но больше 800 000 остались в своих домах.

Ход второй. FHA, 1934 год.

27 июня 1934 года по Национальному жилищному акту учредили Федеральную жилищную администрацию — Federal Housing Administration (фе́дерал ха́узинг администрэ́йшн), сокращенно FHA.

Создавали ее, придерживаясь логики: если банки боятся выдавать кредиты — снимите с них страх. Так FHA стала страховать кредиторов от потерь.

Изначально кредит под гарантию FHA был двадцатилетним, полностью амортизируемым, с максимальным LTV* в 80 процентов. То есть первоначальный взнос — двадцать процентов.

*LTV (Loan-to-Value) — это коэффициент, который показывает, какую часть стоимости залоговой недвижимости покрывает сумма кредита.

Знаменитый десятипроцентный взнос появился только с поправками 1938 года. Тогда срок подняли до двадцати пяти лет, а LTV — до девяноста процентов, и то лишь для части кредитов.

Ход третий. Fannie Mae, 1938 год.

Официально это Federal National Mortgage Association — Федеральная национальная ипотечная ассоциация. Сокращённо FNMA. А дальше американцы просто прочитали аббревиатуру как человеческое имя: «FN» стало Fannie, «MA» — Mae.

Получилась Фанни Мэй. Звучит как тетушка из южного штата, а не как федеральное агентство. Традиция потом закрепится — тем же манером появятся Ginnie Mae и Freddie Mac.

Fannie Mae (фэ́нни мэй) появилась не сама по себе. Ее создали именно потому, что либерализованные условия 1938 года не работали без вторичного рынка — было понятно, что запустить такие непривычные контракты без помощи не выйдет.

Работала она так: выкупала у банков выданные ими кредиты и возвращала им деньги. Банк тут же мог выдать новый. Так родился вторичный ипотечный рынок, который сегодня финансирует основную массу американского жилья.

Дальше случилось то, что экономисты называют вытеснением.

Длинный, предсказуемый, постепенно тающий кредит оказался настолько привлекательнее старого капкана, что частные банки переняли его сами, чтобы не проиграть конкуренцию за заёмщика.

К началу 1940-х полностью амортизируемыми были 95% кредитов ссудо-сберегательных ассоциаций и 73% кредитов коммерческих банков. Заняло это не один год — в частности потому, что пришлось менять законы штатов, которые ограничивали соотношение суммы кредита к стоимости жилья.

Когда появилась тридцатилетняя ипотека?

Конгресс разрешил тридцатилетний срок для новостроек в 1948 году, а для готового жилья — только в 1954-м. Нормой он стал еще позже: средний срок кредита FHA дошел до 24 лет к 1955 году и до 27 лет — к 1959-му.

В 1940 году своим жильем владели 43,6% американцев, а к 1960-му — 61,9%. Рост был на 18.3 процентного пункта, то есть почти на треть от исходного уровня. Сыграли в этом и рост доходов, и налоговые льготы. Но фундаментом стала длинная амортизируемая ипотека с посильным взносом.

Инструмент, который двести лет спасал баронов и помещиков, впервые в истории заработал на обычного человека. Привилегия стала массовой.

Но вторичный рынок оказался слишком удачной находкой, чтобы останавливаться на полпути. Раз кредит можно выкупить у банка — кто-нибудь обязательно спросит, а нельзя ли пойти дальше. И об этом спросили в 70-х.

Часть 7. Ипотечный пузырь

В 1970 году была проведена первая в истории ипотечная секьюритизация — превращение долгов в ценные бумаги, которыми можно торговать.

Объясняю механику на пальцах. Банк выдал тысячу ипотечных кредитов. Каждый из них — отдельный договор с конкретным человеком на двадцать лет. Продать такой договор трудно: кто станет разбираться в платежеспособности Иванова из Тюмени. Деньги банка заморожены на десятилетия.

Тогда банк складывает все тысячу кредитов в один «мешок» — пул. И выпускает под этот мешок ценные бумаги, которые продает инвесторам. Инвестор покупает не долг Иванова, а долю в потоке платежей от тысячи заемщиков сразу. Риск размазан: если двое перестанут платить, остальные 998 вытянут.

Что происходит дальше. Деньги инвесторов возвращаются в банк сразу, а не через двадцать лет. Банк тут же выдает новые кредиты. Платежи заемщиков при этом «протекают» через посредника к инвесторам — отсюда и название модели pass-through (пас-тру́).

В итоге неликвидный актив стал ликвидным, а ипотечный рынок одного города получил доступ к деньгам всей планеты. Так появилась ипотечная ценная бумага — mortgage-backed security (мо́ргидж-бэкт секью́рити), сокращенно MBS (эм-би-э́с).

Занималось этим государственное агентство Ginnie Mae (джи́нни мэй) — Government National Mortgage Association, сокращенно GNMA, отсюда и Джинни Мэй. Появилась она в 1968 году, когда Fannie Mae разделили надвое: Fannie досталось все обычное кредитование, а Ginnie — то, что застраховано государством.

Но бумаги она не выпускала сама, а выступала гарантом своевременных выплат для инвесторов. Пул состоял из кредитов, застрахованных FHA и Управлением по делам ветеранов (VA).

Кстати, обратите внимание на конструкцию. Агентство не давало денег. Оно давало обеспечение. Ровно как прусский Landschaft двести лет назад.

В 1971 году к делу подключилась Federal Home Loan Mortgage Corporation, созданная годом раньше. Ginnie Mae собирала в пулы кредиты, застрахованные государством, — то есть работала внутри госпрограмм. А Freddie Mac первым превратил в ценные бумаги обычные кредиты, за которые государство не отвечало.

Тут возникает законный вопрос. Обычное кредитование ведь досталось Fannie Mae еще при разделении 1968 года — она-то чем занималась? Покупала. Fannie Mae выкупала обычные кредиты у банков и держала их у себя. А выпускать под них ценные бумаги начала только в 1981 году — на десять лет позже Freddie.

Вот так технология и вышла за пределы госпрограмм. В американское жильё хлынул мировой капитал, но у превращения долга в бумагу есть одно плохое свойство.

Когда банк держит выданный кредит у себя, он заинтересован, чтобы заемщик платил. Когда банк тут же продает кредит дальше, упаковав в бумагу, интерес смещается: важно уже не качество заемщика, а объем выдачи.

Экономисты до сих пор спорят, как именно этот эффект измерить. Но в том, что он есть, мало кто сомневается: свидетельств ухудшения стандартов накоплено много. Кредиты все чаще выдавали заемщикам с крошечным первоначальным взносом и слабой документацией доходов. Или вообще без нее.

Но между 1970 годом и 2008-м есть звено, о котором почти не говорят.

Тридцать лет технология работала стабильно под агентскими стандартами — и ничего не взрывалось. А в двухтысячные ее подобрал частный рынок, private-label (пра́йвет-лэ́йбл). Те же пулы, те же бумаги, но уже без агентских требований к заемщику.

И рухнул в итоге именно он. Частная секьюритизация во время кризиса практически прекратилась, а выпуски агентских бумаг существенно не изменились.

Агентства и частные секьюритизаторы активно конкурировали за одни и те же subprime-кредиты (са́бпрайм, то есть выданные ненадежным заемщикам), и заметная часть займов успевала побывать и там, и там.

В 2008 году цепочка порвалась. И инструмент, который две с половиной тысячи лет служил людям опорой, едва не обрушил мировую экономику.

Эпилог

Секьюритизация сделала то, что раньше было невозможно. Она разорвала связь между тем, кто даёт в долг, и тем, кто по нему платит. Впервые за всю историю ипотеки заимодавец перестал зависеть от должника.

Исчез не технический предохранитель. Исчез древний инстинкт, заставлявший кредитора беречь чужую «душу» хотя бы из корысти.

Мы прошли с вами через семь больших сюжетов и выяснили, что ипотека — не изобретение банкиров спокойных лет, а дитя катастроф.

Камень в афинском поле не исчез. Он просто стал невидимым — и теперь стоит у каждого второго дома на планете.

Спасибо, что вместе со мной прошлись по буквам очередного исторического пути. Буду признателен за подписку. Увидимся в следующих статьях рубрики «Деловые истории».

Точкой отсчета появления ипотеки в российском варианте принято считать именной указ Елизаветы Петровны от 13 мая 1754 года. Разработал его граф Пётр Иванович Шувалов.

Полное название указа: «Об учреждении Государственного Заемного Банка; о порядке выдачи из оного денег и о наказании ростовщиков».

Для этих целей учредили тогда Заёмный банк, состоявший из двух частей: Дворянского банка — в Москве и Петербурге — и Купеческого при петербургском порте. Ипотека в нашем понимании касалась только первого: под залог имений занимали исключительно дворяне.

Кстати, и это был не старт с нуля. Казна выдавала ссуды и раньше, по указу 1735 года через Монетную канцелярию. Указ 1754 года ее кредитование прекратил — чтобы, как там сказано, «раздача в заем казенных денег уже могла быть из одного места».

Ставка по нынешним меркам была весьма привлекательна — 6% годовых при ссуде от 500 до 10 000 рублей. Но самое интересное здесь то, чем измеряли сумму займа.

Вот текст указа: заложить можно «недвижимое имение, села и деревни с людьми и крестьяны и со всеми угодьи», а принимать их под заклад следует, «счисляя мужеска полу на 500 рублей по 50, и на 1000 рублей по 100 душ».

Чтобы получить максимальную ссуду в десять тысяч рублей, нужно было заложить тысячу крестьянских «душ». Закладывали, если говорить прямо, не землю, а людей на ней.

Дальше в указе сказано: «и деньги в заем давать не более ж года, со взятием на данные в заем деньги и на заклад, по приложенной при сем форме обязательства с поруками, таких надежных людей, кому в том платеже заемных денег на срок можно будет поверить».

Ссуду давали на один год. И одного заложенного имения было мало — требовались еще поручители, надежные люди, готовые отвечать за платеж.

Однако на практике и в последующих годах срок меняли: уже в 1757 году его увеличили до четырех лет, а в 1761-м — до восьми.

Тот же указ 1754 года устанавливал наказание за ростовщичество. Формулировка в нем была такая: если кто впредь дерзнет брать больше шести процентов и будет в том изобличён, у того выданные в заем деньги останутся у заемщика, а всё его имение конфискуют в казну.

То есть ростовщик терял и деньги, и имущество.

Что было дальше?

В 1786 году Дворянский заемный банк ликвидировали, а капиталы передали новому Государственному заемному банку. Он тоже работал прежде всего на помещиков.

В 1832 году издали Свод законов Российской империи — тот самый, что готовили под руководством Михаила Сперанского. В силу он вступил с 1 января 1835 года и подробно расписал залоговое право.

Казалось бы, после долгих реформ система встала на ноги, но отмена крепостного права обрушила ипотеку и разрушила старую систему дворянского земельного кредитования.

Заложить человека больше было нельзя, и к этому правительство готовилось заранее:

• 16 апреля 1859 года, именным указом запретили выдачу государственных ссуд под залог недвижимости.

• В сентябре того же года последовал указ о прекращении приема вкладов в казенные кредитные учреждения — это подвело черту под столетней историей ипотечного банковского кредитования в России.

• 1 октября 1859-го — законом прекращены выдачи ссуд под имения и ревизные души, то есть под крепостных крестьян.

• В этом же году, 2 декабря, издаются указы Александра II, по которым ликвидированы все государственные кредитные учреждения. Но процесс шел поэтапно, начался он с закрытия отдельных учреждений.

• 31 мая 1860 года утверждается устав Государственного банка Российской империи с уставным капиталом в 15 млн рублей, который сформирован из фондов ликвидированных Заёмного и Коммерческого банков, Сохранной казны и приказов общественного призрения.

• 19 февраля (3 марта по новому стилю) 1861 года дата подписания манифеста об отмене крепостного права.

Сама же потребность в ипотеке при этом не упала, а выросла. Земле нужен был оборот, освобожденным крестьянам — деньги на хозяйство.

Но государство среагировало не сразу. Первыми в образовавшуюся пустоту пошли не казенные банки, а рыночные.

Одним из первых общероссийских ипотечных учреждений нового типа стало Общество взаимного поземельного кредита. Оно возникло в 1866 году, в ходе кредитной реформы, начавшейся с открытия Государственного банка. Следом пошли частные земельные банки.

А государственные подтянулись только через два десятилетия после освобождения крестьян. В 1882 году был создан Крестьянский поземельный банк. В 1885-м — Государственный Дворянский земельный банк.

Задержка объяснима. Ликвидация старых, дореформенных кредитных учреждений завершилась лишь к 1886 году — и только после этого Государственный банк стал всерьез субсидировать оба новых. Казна еще разгребала обломки прежней системы, пока рынок уже двадцать лет работал сам.

К концу 1850-х в залоге числилось 44 166 имений из 111 693 — почти сорок процентов всех дворянских хозяйств страны. Общий долг дворян казенным ипотечным учреждениям, прежде всего Заёмному банку, составлял 425 503 061 рубль. А жили в заложенных имениях, по разным оценкам, две трети всех крепостных России.

Вдумайтесь в это. К моменту отмены крепостного права большинство крепостных были обеспечением по банковским кредитам. Не фигурально, конечно, а юридически, по формуле из указа Елизаветы Петровны от 13 мая 1754 года.

После отмены крепостного права государство запустило выкупную операцию: крестьяне должны были выкупить у помещиков землю. Правительство предложило схему: крестьяне вносили лишь часть суммы (около 20%), а остальные 80% помещикам выплачивало государство — но не живыми деньгами, а специальными ценными бумагами (выкупными свидетельствами и банковскими билетами).

По закону государство имело право автоматически вычитать из этих выплат старые долги имения перед казенными кредитными учреждениями.

То есть значительная часть выкупных платежей, которые формально шли за «свободу и землю», на деле ушла на погашение тех самых ипотечных долгов, где залогом когда-то выступали сами крестьяне.

Историки (например, А. Гурьев) отмечают, что в большей части дворяне направили полученные средства именно на закрытие старых обязательств. В итоге помещики получили менее двух третей от потенциальных выплат — остальное государство удержало в счет задолженности.

А потом ипотеке в России суждено было исчезнуть на следующие 80 лет... Но это уже другая история.

Спасибо, что дочитали статью до конца. Буду признателен вам за подписку на мой блог. Так вы сможете получать еще больше интересного исторического контента в моей серии «Деловые истории».

15 декабря 1982 года на территории технического центра Delta в Атланте собралось более семи тысяч человек. Почти все эти люди были сотрудниками авиакомпании. Перед ними стоял новенький Boeing 767-232, обвязанный красным бантом.

Казалось бы, а что тут такого интересного, что собралось столько народу: ну самолет, ну новенький, с огромным бантом. И что? А то, что этот авиалайнер стал финалом уникальной корпоративной акции, которую запустили три бортпроводницы Delta.

По их инициативе сотрудники, а также партнеры и клиенты авиакомпании скинулись по формуле «кому сколько не жалко» и за три месяца собрали $30 млн, на которые купили самолет для своего работодателя.

Зачем они это сделали, разбираемся в очередной исторической статье из серии «Деловые истории».

С чего всё началось?

До 1978 года американская гражданская авиация находилась на пике своего развития. Во внутреннем небе США уже долгое время летали самолеты «закрытого клуба» десяти магистральных авиакомпаний, которые делили между собой 90% всего авиарынка.

Прим. автора: В 1939–1941 сертификаты по старшинству получили девятнадцать компаний, до конца войны дожили шестнадцать, шесть исчезли в слияниях.

«Большую четверку» возглавляли United, American, TWA и Eastern, за ними стояли Delta, Braniff, Continental, National, Northwest и Western.

Всем этим отраслевым хозяйством с 1938 года управлял Совет по гражданской авиации (Civil Aeronautics Board — CAB), изначально это было Civil Aeronautics Authority (CAA). Именно он решал, кто имеет право летать, по каким маршрутам и по каким тарифам, и почему-то не пускал на этот рынок новичков.

За сорок лет CAB не выдал ни одного нового магистрального сертификата, хотя с 1950-го за ним обращались семьдесят девять компаний.

Участники «закрытого клуба» отлично чувствовали себя на рынке под прикрытием CAB и конкурировали между собой не ценой, она была одинакова у всех, а боролись за клиента обедами, улыбками стюардесс, шагом кресел и частотой рейсов.

Но все хорошее когда-нибудь да кончается.

Вот и этим ребятам «подпортил воздух в небе» 39-й президент США. 24 октября 1978 года Джимми Картер подписал закон о дерегулировании авиаперевозок, который стал одним из самых радикальных актов экономического дерегулирования в истории США.

После этого на рынок хлынули новые авиаперевозчики, тарифы ушли в затяжное пике, а вместе с ними — маржа старожилов. Участникам «закрытого клуба» теперь надо было срочно решать вопрос: что делать со структурой затрат и зарплатных сеток, которые остались от эпохи процветания?

Начали резать косты — сокращать корпоративные расходы, избавляться от ненужных сотрудников, а оставшимся урезать зарплаты. Классика жанра, которая остается неизменной во все времена.

Но беда, как говорится, не приходит одна.

Сверху наложились нефтяные шоки конца семидесятых и рецессия начала восьмидесятых. В 1981 году уже 40-й президент США Рональд Уилсон Рейган уволил бастующих авиадиспетчеров, и пропускная способность неба на какое-то время просела.

В мае 1982-го обанкротилась Braniff International — крупная, известная, еще вчера казавшаяся незыблемой. В отрасли воцарилась паника, а волна сокращений продолжилась.

Во всем этом хаосе немного странно повела себя авиакомпания Delta, которая закрыла первый квартал 1982 года с чистым убытком в $18 млн.

Это, кстати, произошло впервые за 35 лет их безупречной репутации.

Прим. автора: настоящий годовой убыток случился у Delta в следующем финансовом году, закончившемся 30 июня 1983-го: операционный минус $207,3 миллиона, чистый — $86,7 миллиона, все четыре квартала в красной зоне. Отчет об этом вышел в августе 1983 года.

Но вместо того, чтобы последовать примеру своих конкурентов, Delta не только не прибегала к массовым сокращениям, но уже в сентябре 1982 года объявила о повышении зарплат в среднем на 8%.

Логика здесь, скорее всего, была не благотворительная, а вполне себе расчетливая. Дело в том, что Delta десятилетиями строила модель, в которой профсоюзы были почти не нужны: сотрудники получали выше рынка, не боялись увольнений и взамен не звали к себе профсоюзных организаторов.

Из всех сотрудников Delta в профсоюзе состояла практически одна группа — пилоты.

В момент, когда вся отрасль резала издержки и открывала окно для профсоюзной агитации, повышение зарплат выглядело как страховка основного корпоративного актива — лояльные сотрудники, которые по каждому мелкому поводу не качали свои права.

И надо признать, что стратегия руководства Delta сработала им во благо.

А давайте скинемся на самолет?

Такая, на первый взгляд, безумная идея «поддержать родное предприятие» пришла в голову трем бортпроводницам: Дайан Карвелли, Вирджинии «Джинни» Оксфорд и Джин Оуэнс.

Мысль обсудили с руководством компании и получили согласие. Менеджмент помог барышням в организации проекта: им выделили комнату, столы и доступ к корпоративному телетайпу для рассылки обращений по всей сети. Первый взнос, по собственным словам, сделал президент компании Дэвид Гарретт.

Инициативу назвали «Проект 767».

Механизм сбора был запущен, и уже в начале октября каждый сотрудник, получая свой привычный конверт с зарплатой, обнаруживал там карточку. В ней предлагалось добровольное удержание из зарплаты на срок от шести до двенадцати месяцев в знак благодарности руководству.

Что предлагали взамен? Сотрудники платили за обещание компании «на пенсии мы вас не бросим» — обещанием в юридической форме был пенсионный план, полностью за счет компании.

Сам процесс сбора продлился всю осень. Удерживать из своей годовой зарплаты 2,5% в пользу крылатой покупки согласились 18 000 сотрудников — это почти половина всего штата компании (в 1982 году численность персонала Delta составляла 37 000 человек).

К акции также присоединились пенсионеры компании, пассажиры, партнеры, сотрудники других авиакомпаний и даже школьники.

За три месяца авторам акции удалось собрать $30 млн. Этой суммы вполне хватило для покупки одного широкофюзеляжного авиалайнера модели Boeing 767-200.

Детали «проекта 767»

В 1978 году компания Delta заказала у Boeing двадцать авиалайнеров модели 767-200, плюс опцион еще на двадцать две машины. Это произошло вскоре после размещения первого заказа авиакомпанией United. Именно United запустила программу Боинга по строительству этой серии авиалайнеров. Сама же программа разрабатывалась с 1972 года.

Delta разместила свой заказ в одном году с авиакомпанией American.

То есть, самолет, который сотрудники «покупали», был законтрактован авиакомпанией за четыре года до сбора средств и прилетел бы в Атланту той же зимой в любом случае.

Люди не спасали покупку, которую компания не могла себе позволить. Они гасили часть счета, который Delta и так была обязана оплатить. Но этот факт нисколько не занижает значимость их вклада в помощь работодателю, который во время кризиса сохранил для них рабочие места.

Получилась такая корпоративная взаимопомощь — поистине уникальный случай в истории.

«Дух Дельты»

Самолет — Boeing 767-232, регистрационный номер N102DA, серийный 22214, борт 102, совершил свой первый полет 27 августа 1982 года.

Прим. автора: Boeing 767-232 — это модель 767-200. Разбирается обозначение не как «767» плюс «232», а как: 767 — 2 — 32; где «2» — серия (двухсотая), а «32» — код заказчика. Код Delta Air Lines.

Прежде чем попасть к заказчику, машина успела поработать на производителя. В начале сентября ее возили по Европе как демонстратор нового типа, 10 сентября она стояла на авиасалоне в Фарнборо.

В Delta борт передали лишь 25 октября, а торжественно представили 15 декабря и окрестили The Spirit of Delta — «Дух Дельты».

Сразу после церемонии он отправился в свой первый коммерческий рейс по маршруту Атланта — Тампа.

Дальше у него была двадцатитрехлетняя карьера:

• Борт налетал около 70 700 часов и совершил более 34 000 взлетов и посадок.

• Спецливрея (особая тематическая раскраска) к Олимпиаде в Атланте 1996 года.

• Спутниковая антенна на фюзеляже: в том же 1996-м на этом борту испытывали первое в мире телевидение прямого эфира на пассажирском самолете, и обтекатель антенны так и остался на месте.

• Ретро-окраска к 75-летию компании в 2004-м.

• 7 мая 2006 года его протащили тягачом от технического центра через две дороги на территорию музея.

15 декабря 2006 года, ровно через 24 года после презентации, борт стал экспозицией в музее Delta (Delta Flight Museum) в Атланте (США). Он стоит в ангаре прямо на территории штаб-квартиры авиакомпании, недалеко от международного аэропорта Хартсфилд-Джексон и в двухстах метрах от того места, где ему повязывали бант.

Кстати, заказ 1978 года Delta в итоге освоила полностью и с запасом: к 2006 году компания эксплуатировала 112 машин семейства 767 — крупнейший такой парк в мире. Подарок сотрудников был первым бортом из этой сотни с лишним лайнеров.

Эпилог

14 сентября 2005 года авиакомпания Delta подает заявление о банкротстве по 11-й главе. По законам США эта глава подразумевает реорганизацию под защитой суда: компания продолжает летать, но пересматривает свои долги.

И вот здесь для работников мог возникнуть плачевный финал, который касался их пенсии и тех самых обещаний компании «на пенсии мы вас не бросим».

Дело в том, что у компании в банкротстве есть два способа обойтись с пенсионным планом (это такой пенсионный механизм в США). Заморозить — оставить у себя, сохранить всё заработанное, прекратить начисление новых прав. Или прекратить — передать государственной Корпорации по гарантированию пенсионных выплат, которая заплатит вместо компании, но только до законного потолка; остальное сгорает.

Так вот, Delta не сбросила всё, как это сделала United, отдавшая государству все четыре своих плана и 121 500 человек. Планы бортпроводников и наземного персонала Delta заморозила: заработанное сохранилось и осталось обязательством компании, просто новые права накапливаться перестали.

А вот пилотский план прекратили, оставив 13 000 человек на урезанных выплатах. Пилоты были единственной сильной профсоюзной группой в компании и потому имели лучший план в отрасли, который в итоге оказался неподъемным для компании.

Пока шла процедура банкротства «Дух Дельты» летал по стране.

В феврале 2006 года борт вывели из регулярной эксплуатации, перекрасили в оригинальную ливрею 1982 года и отправили в двухнедельный прощальный тур. Орландо (21 февраля), дальше Форт-Лодердейл, Цинциннати, Нью-Йорк, Бостон. На второй неделе — Солт-Лейк-Сити (27 февраля), Лос-Анджелес (28-го), Сиэтл (1 марта), Даллас (2-го) и Атланта (3 марта).

Каждая остановка была привязана к благотворительной организации: в Бостоне на борт брали волонтеров Красного Креста, в Солт-Лейк-Сити катали детей из Boys and Girls Club, в Далласе участвовало северотехасское отделение Американского онкологического общества.

Компания, которую разбирал суд по банкротствам, две недели возила по стране людей абсолютно бесплатно.

В Лос-Анджелесе самолет сделал круг над островом Санта-Каталина и оттуда ушел на Boeing Field в Сиэтле — на заводской аэродром, где его собрали двадцать четыре года назад. Заехал попрощаться с местом рождения.

В Атланте, встречая борт под водяной аркой пожарных машин, глава компании Джеральд Гринстин сказал, что кредиторы хотели забрать этот самолет, но руководство приняло решение, никогда его не отдавать.

Спасибо, что дочитали статью до конца. Напишите в комментариях, историю какой компании разобрать для следующей статьи. Также буду вам благодарен за подписку на мой блог. Так вы точно не пропустите новые исторические статьи о бизнесе.

57 лет назад две центральноамериканские республики устроили полноценную войну — с бомбардировками, сухопутным вторжением и тысячами погибших. В историю она вошла под названием «футбольная», но проигрыши и победы в матчах плей-офф отборочного этапа чемпионата мира были лишь поводом, а вот в чём была настоящая причина…

Летом 1969 года Гондурас и Сальвадор попали в одну пару отборочного цикла чемпионата мира 1970 года. Ни одна из стран никогда прежде не играла на мировом первенстве, поэтому борьба за место в финальной части обещала быть ожесточённой.

Первая футбольная битва состоялась 8 июня 1969 года в Тегусигальпе (столица и крупнейший город Гондураса), в которой хозяева выиграли со счётом 1:0.

Единственный мяч на глазах семнадцати тысяч зрителей забил на второй добавленной минуте защитник Леонард Уэллс. И здесь надо отметить физическую выдержку сальвадорской команды, которая провела ночь перед матчем практически без сна. Способствовали этому гондурасские болельщики.

Всю ночь под окнами гостиницы, где остановилась сборная Сальвадора, они жгли петарды, били в барабаны и давили на клаксоны. В общем, повели себя как «последние гондурасы».

Исход этого матча, к сожалению, дал старт первой человеческой жертве в предстоящей войне — в Сальвадоре после финального свистка застрелилась восемнадцатилетняя болельщица Амелия Боланьос. Её хоронили с государственными почестями, а за гробом шли президент и национальная сборная.

15 июня в Сан-Сальвадоре гондурасцам ответили тем же. Невыспавшуюся команду гостей везли на стадион в бронетранспортёрах, вдоль дороги стояли люди с портретами Боланьос, а на самом стадионе вместо флага Гондураса подняли тряпку.

В этой битве Сальвадор выиграл 3:0.

«Хорошо, что мы проиграли», — сказал тогда после матча гондурасский тренер, понимая, чем для них могла обернуться победа. Но если сборная отделалась легким испугом и недосыпом, то ее болельщикам повезло куда меньше: после встречи с местными за стадионом десятки из них попали в больницы, а двое погибли.

Страсти продолжили накаляться. В самом Гондурасе начались нападения на сальвадорцев и поджоги их домов, из-за чего многие были вынуждены бежать из страны. Всего за 10 дней после матча из Гондураса бежали порядка 12 000 сальвадорцев. После границу между двумя странами закрыли.

27 июня в Мехико состоялся третий, решающий матч. Игра шла под дождём и завершилась вничью 2:2. На 101-й минуте дополнительного времени Маурисио Родригес по прозвищу «Пипо» вышел на прострел и протолкнул мяч мимо гондурасского вратаря.

Сальвадор победил 3:2 и поехал на чемпионат мира.

В тот же день Сан-Сальвадор разорвал дипломатические отношения с Тегусигальпой. Официальная причина — те самые погромы в Гондурасе и тысячи беженцев.

Три недели спустя началась война, которая получила название «футбольная».

На самом деле, футбол был лишь поводом, который легко можно было продать своим гражданам и оправдать начало войны, ведь накал ненависти между двумя народами в тот период зашкаливал.

Настоящие же причины были в другом.

Гондурас — вчетверо больше по территории и заметно беднее своего соседа. Сальвадор — маленькая страна с высокой плотностью населения и землёй, сосредоточенной в руках нескольких десятков семей. Поэтому на протяжении десятилетий сальвадорские крестьяне уходили за границу и занимали пустующие земли Гондураса.

Уровень иммиграции был настолько высок, что к концу 1960-х в Гондурасе жило, по разным оценкам, от 200 до 300 тысяч сальвадорцев — при населении страны около 2,6 млн человек это от 8 до 12%, то есть примерно каждый десятый житель. Легальный статус (гражданство или документы) имели, по разным оценкам, не более 50 000.

В январе 1969 года Гондурас отказался продлевать двусторонний иммиграционный договор от 1967 года, а в апреле правительство объявило об изъятии собственности, приобретенной без соблюдения юридических требований. Параллельно в прессе раскручивали враждебность к мигрантам. Так к концу мая десятки сальвадорцев были убиты, а десятки тысяч потянулись обратно к себе на родину, где для них не было ни земли, ни работы.

Вторая причина — торговля.

Центральноамериканский общий рынок работал в пользу более индустриального Сальвадора: гондурасский рынок наполнялся сальвадорскими промышленными товарами, а собственное производство не поднималось. Правительство Гондураса считало такую интеграцию невыгодной и готовилось из нее выйти.

У сальвадорцев на это были другие планы.

Сто часов войны

На закате 14 июля 1969 года сальвадорская авиация нанесла удары по гондурасским аэродромам. Самолет сальвадорских ВВС Douglas C-47 в сопровождении двух Cavalier Mustang сбросил 100-фунтовые бомбы на аэропорт Тонконтин в Тегусигальпе. После армия перешла границу и заняла несколько приграничных городов на пути к Тегусигальпе, включая административный центр Нуэва-Окотепеке.

Гондурас ответил тем, в чем был сильнее — сообразительностью. На следующий день, ранним утром, его авиация ударила не по вошедшим в страну войскам, а по нефтяным хранилищам врага в портах Акахутла и Кутуко, а также по аэродрому Илопанго под Сан-Сальвадором.

Так Сальвадор остался без значительной части своих топливных запасов и был вынужден остановить наступление: техника встала, снабжение растянулось, а армия оказалась на чужой территории без горючего.

Но сражение на этом не закончилось.

Воздушные бои этой войны вели поршневые истребители Второй мировой — «Корсары» и «Мустанги». Гондурасский пилот Фернандо Сото за один день сбил три сальвадорских самолёта. Это последние победы в истории поршневой авиации.

В итоге организация американских государств добилась прекращения огня, вступившего в силу 18 июля. Боевые действия заняли около ста часов. Отсюда второе, более верное, название конфликта — сточасовая война.

Но сальвадорские войска не спешили покидать захваченные территории Гондураса. Подействовали лишь угрозы экономических санкций. Пришлось сворачиваться и возвращаться домой.

А кто же выиграл в этой войне? Никто.

Сальвадор занял территорию, но не смог её удержать. Гондурас потерял города и вернул их дипломатическим путем.

Жертвами сальвадорской авантюры стали, по разным подсчетам, от двух до шести тысяч человек, преимущественно гондурасские мирные жители. Свыше ста тысяч сальвадорцев были изгнаны или бежали из Гондураса — и осели в стране, которая не могла их прокормить. Порядка 50 000 остались без крова.

Гондурас закрыл границу и фактически похоронил Центральноамериканский общий рынок: региональная интеграция, которая к 1969 году считалась самой успешной в Латинской Америке, остановилась на два десятилетия. Обе экономики потеряли рынки сбыта.

Внутри Сальвадора масса безземельных граждан, вернувшихся из Гондураса, стала социальной базой для конфликта следующего десятилетия — гражданской войны 1979–1992 годов, стоившей стране семидесяти тысяч жизней.

Мирный договор Гондурас и Сальвадор подписали только в 1980 году, а спор о границе Международный суд ООН разрешил лишь в 1992-м — через двадцать три года после «футбольной войны».

Сборная Сальвадора вышла на чемпионат мира 1970 года. В группе с Бельгией, Мексикой и СССР она проиграла все три матча, не забив ни одного гола.

Название «футбольная война» закрепил польский репортёр Рышард Капущинский, работавший в регионе в те дни. Он же оставил и самую точную её характеристику: конфликт был не о футболе, а о земле. Просто земля не собирает трибуны.

Спасибо, что дочитали статью до конца. Подписывайтесь, чтобы не пропустить еще больше интересных исторических статей в рубрике «Деловые истории».

Если задаться изучением вопроса «кто придумал чипсы?», то можно докопаться до неожиданного ответа: да, по сути, никто. Есть одна популярная маркетинговая версия с сомнительными фактами и самозванка, которая решила присвоить себе идею создания этого хрустящего продукта.

На самом же деле картофельные чипсы в том виде, в котором мы сегодня их знаем, являются результатом работы нескольких людей, которые жили, работали и вели бизнес в разные времена и в разных городах.

В рубрике «Деловые истории» собрал для вас несколько интересных и малоизвестных фактов о пути развития чипсовой индустрии.

Факт 1. Маркетинговая байка

24 августа 1853 года, ресторан Moon’s Lake House в Саратога-Спрингс — город-курорт на востоке штата Нью-Йорк. Богатый гость по имени Корнелиус Вандербильт (на тот момент судоходный магнат, а позже и железнодорожный) капризничает: ему, видите ли, не понравилась жареная картошка, которая, по его мнению, была слишком толстой.

Официант передает жалобу на кухню, и повар Джордж Крам (настоящее имя Джордж Спек), разозлившись на претензию гостя, назло ему режет картофель тонко, жарит ломтики до хруста и отдаёт блюдо в зал. Гость в восторге. Сам того не желая, он поспособствовал изобретению продукта под названием «Саратогские чипсы».

Байка отличная. Только не всё в ней правда.

Как ни странно, сам Крам при жизни ни разу не сказал, что это он придумал чипсы, — все рассказы всплыли уже после его смерти. Человек он был совсем не скромный, так что, если бы ему было чем гордиться, — точно не молчал бы.

Получается, что Крам не придумывал «случайно» сам рецепт чипсов, а просто ввёл в меню ресторана Moon’s Lake House позицию «Саратогские чипсы» по своей доработанной рецептуре и стилю подачи, тем самым начав историю популяризации этого продукта.

Но, даже если это он придумал чипсы в том виде, в котором мы знаем их сегодня, то история создания не была такой красивой, какой нам её рассказывают. Подтверждает это тот факт, что самого гостя-миллионера вообще в ресторане тем летом не было — он путешествовал по Европе.

Летом 1853-го Вандербильт был не в Саратоге, а в европейском круизе на своей яхте North Star. Длился круиз с 21 мая по 24 сентября.

Есть даже книга об этой поездке, ее написал священник Джон Овертон Чоулз, который был участником того круиза. В 1854 году он выпустил книгу «The Cruise of the Steam Yacht North Star» — подробный рассказ о путешествии экспедиции группы мистера Вандербильта в Англию, Россию, Данию, Францию, Испанию, Италию, Мальту, Турцию, на Мадейру и так далее. Это первоисточник в открытом доступе, он есть в Библиотеке Конгресса и в цифровой коллекции Мичиганского университета.

И еще один факт, подтверждающий отсутствия Вандербильта. В получившей Пулитцеровскую премию книге Т. Дж. Стайлза «The First Tycoon» прямо сказано: впервые за два десятилетия Вандербильт не поехал в Саратогу — он был по ту сторону Атлантики, и курорт обошелся без него.

Более того, тем летом в Саратоге был не Вандербильт, а его партнёр Чарльз Морган. Кто именно из знати там гостил, перечисляла New York Times в номере от 12 августа 1853 года.

Факт 2. Сестра самозванка

В 1899-м авторство на чипсы вдруг заявила сестра Крама, Кэти Спек Уикс. По её версии, картофельный ломтик случайно упал в кипящий жир и её осенило, что из этого получится чипс. Но и тут было мимо.

Рецепты тонко нарезанной жареной картошки печатали ещё в начале XIX века, задолго до Крама и его сестры.

В 1817 году англичанин Уильям Китчинер выпустил бестселлер «The Cook’s Oracle» (полное название — Apicius Redivivus, or the Cook’s Oracle). Под номером 104 там есть рецепт «Potatoes fried in Slices or Shavings» («Картофель, жаренный ломтиками или стружкой»).

Рецепт гласит следующее: крупную картошку чистят, режут тонко (или срезают стружкой по кругу, как чистят лимон), обсушивают в полотенце и жарят в сале. Кое-где её ещё присыпали щепоткой соли — то есть это, по сути, и есть первый «солёный» чипс.

Книга гремела по обе стороны Атлантики, а сам рецепт позже дословно цитировали в других кулинарных книгах — американской «The Virginia House-Wife» (1824) и «The Cook’s Own Book» (1832). Так что к 1853 году, когда Краму приписывают «изобретение», рецепт уже больше трёх десятилетий гулял по кухням.

Но и это ещё не всё, что рушит версию семьи Крамов о том, что рецепт чипсов принадлежал именно им.

За четыре года до Крама (летом 1849-го) газета New York Herald писала о кухарке Элизе из той же Саратоги: за её хрустящим жареным картофелем специально ездили и увозили его как диковинку. Записанного рецепта она не оставила — только славу и секрет, который, по словам репортера, никто так и не смог повторить дома.

Однако в этой версии нет стопроцентной уверенности, что «жареный картофель» Элизы был именно тонким чипсом, а не более толстыми ломтями, которые тогдашние поваренные книги называли просто «жареной картошкой».

Историк-краевед из Saratoga County, разбиравший эту заметку, считает «толстый» вариант возможным, но маловероятным — уж очень необычным считали ее блюдо, раз увозили «как диковинку».

Факт 3. Фабрика по изготовлению чипсов из бывшего сарая

К концу XIX века чипсы оставались ресторанной экзотикой. Их подавали к столу, но домой не уносили — и так продолжалось, пока в 1895 году житель города Кливленд (штат Огайо, США) Уильям Таппенден не нашёл способ держать их на полках бакалейных лавок.

Начинал он буквально на домашней плите. Таппенден жарил чипсы у себя на кухне, а потом развозил их по соседним магазинам на конной повозке. Спрос рос, а когда кухни перестало хватать, он перенес производство в сарай за домом и устроил там одну из первых чипсовых фабрик.

Сарай этот стоял на Восточной 79-й улице, в кливлендском районе Хаф. По сути, Таппенден стал первым в стране оптовым торговцем чипсами, развозя их по окрестным лавкам.

Так чипсы впервые превратились из блюда, которое подают в конкретном заведении, в товар, который лежит на магазинной полке. За Таппенденом потянулись другие предприниматели.

К 1920-м мелкие «чипсовые» мастерские открывались по всей стране. В 1931 году Таппенден вместе с другими кливлендскими «чипсовиками» основал Ohio Potato Chip Institute — организацию, из которой позже выросла нынешняя международная Snack Food Association.

Почему до 1920-х чипсы нельзя было делать много?

Даже с фабриками производство упиралось в ручной труд. До 1920-х каждую картофелину чистили и резали вручную. Угнаться за спросом так было невозможно.

Жарили небольшими партиями в открытых котлах, которые грели прямо на плитах, а ломтики приходилось постоянно ворошить вручную, чтобы не слипались. Быстро и помногу так не выходило — оттого чипсы и оставались местным, полукустарным продуктом.

Лишь в 1920-е появились механическая картофелечистка и непрерывная фритюрница — вместе они позволили обрабатывать куда большие объемы.

Ключевой прорыв пришелся на 1929 год, когда Фримен Макбет из компании J.D. Ferry (Гаррисберг, Пенсильвания) построил фритюрницу канального типа, в которой картофель жарился непрерывным потоком. Этот «феррийский» аппарат стал крупным скачком и, по сути, положил начало промышленной обжарке чипсов.

Первую такую установку поставили на фабрику Ross Potato Chip Co. в Ричленде, штат Пенсильвания.

С этого момента чипсы перестали быть ремеслом и стали конвейерным производством. Но оставался ещё один шаг к современному образу чипсов — научиться довозить их до покупателя свежими. За это возьмется Лора Скаддер.

Факт 4. Как чипсы получили свою упаковку

История эта началась с Лоры Клаф Скаддер (1881–1959), которая в 1920-х вместе с семьёй перебралась в Монтерей-Парк под Лос-Анджелесом и приобрела автозаправку с гаражом и кирпичной пристройкой.

Дочь Лоры Элиза, как и многие дети того времени, любила чипсы и часто покупала их на развес в местных лавочках, но домой приносила не всегда свежими и целыми.

Причина была в следующем. Чипсы в продуктовых лавочках продавали небольшими порциями в бумажных пакетах, которые наполняли из бочек или стеклянных витрин. Если их не съесть сразу, а, например, пройтись некоторое время до дома, то чипсы на дне пакетов становились чёрствыми и рассыпались.

Такой расклад Скаддер не устраивал, и она решила делать для дочери свои домашние свежие чипсы.

Первая же партия в производственных масштабах была приготовлена в 1926 году. Около 90 кг картофеля, вымытого, очищенного и нарезанного вручную, «превратили» в чипсы в той самой кирпичной пристройке к заправке.

Но главным её вкладом в чипсовую индустрию стал не сам чипс, а пакет, который она придумала для длительной транспортировки.

Решение Скаддер выглядело почти кустарно, но сработало. Производство чипсов на фабрике налаживалось, но продавать их оптом Лора отказывалась. Вместо этого она реализовывала их небольшими порциями в пакетиках из вощёной бумаги, которые сохраняли свежесть и целостность чипсов.

Вместе с появившимся позже целлофаном это и превратило чипсы из регионального лакомства в товар массового рынка.

Скаддер пошла дальше и добавила то, что сегодня кажется само собой разумеющимся. Она стала печатать на пакете дату свежести — и оказалась первой компанией, которая вообще начала ставить срок годности на продукты питания.

Продавала она чипсы под двумя марками — Mayflower на юге Калифорнии и Blue Bird на севере, а позже объединила всё под собственным именем, Laura Scudder’s.

К концу 1950-х чипсы Laura Scudder’s занимали больше половины всего калифорнийского рынка; чтобы обслуживать север штата, Скаддер открыла фабрику в Окленде.

В 1957 году Скаддер продала бизнес нефтегазовой компании Signal Oil & Gas из калифорнийского Сигнал-Хилла за 6 миллионов долларов (около $71 млн в пересчёте на 2026 год). Хотя ранее ей предлагали за неё, по разным данным, от 9 до 11 миллионов долларов, она отказалась: те покупатели не соглашались сохранить места работникам фабрик. Signal Oil & Gas — согласилась.

После продажи компанию переименовали в Laura Scudder Inc., а сама Скаддер оставалась у руля до самой своей смерти в 1959 году, ей было 77 лет.

Факт 5. На чипсы как блюдо нет патента

Начнём с Джорджа Крама. Он действительно ничего не патентовал: ни рецепта, ни способа, ни самого продукта.

Причина была проста. Рецепт как таковой запатентовать нельзя — на момент «изобретения» кулинарные рецепты не были патентоспособны. Патент требует новизны и неочевидности, а тонко нарезанный жареный картофель не тянет ни на то, ни на другое — тем более что его описывали в поваренных книгах ещё до Крама.

Поэтому изобретать, в юридическом смысле, было нечего.

Раз идея никому юридически не принадлежала, она свободно перешла в руки компаний, которые построили на ней миллиардные империи. Именно поэтому Таппенден, Скаддер, Лей (основатель бренда Lay’s) и десятки других могли строить бизнес на чипсах, не платя ни цента наследникам Крама.

В 1956-м Procter & Gamble поручила химику Фредрику Бауру создать «идеальный чипс», который не будет крошиться при транспортировке, будет содержать мало жира, а свежесть будет сохранять надолго.

Баур два года лепил седловидный чип из картофельного теста и придумал ту самую тубу-банку. Форма не случайна, ведь математически это гиперболический параболоид. А машину, которая всё это готовит, помогал строить Джин Вулф — инженер и по совместительству знаменитый писатель-фантаст.

Однако Бауру не удалось довести вкус до нужного уровня, за него это сделал другой исследователь, Александр Лиепа. В патенте от 21 декабря 1976 года стоит именно его имя. А сам Баур так гордился работой, что завещал похоронить часть своего праха в банке из-под Pringles — и в 2008-м это исполнили.

Вот такие есть интересные факты о продукте, который только в одном США потребляется больше 1,85 миллиарда фунтов в год — это около 840 000 тонн жареной картошки. Средний американец, по оценкам, съедает порядка 6 фунтов (около 3 кг) чипсов в год, а хоть иногда их покупает почти каждая семья — порядка 92% домохозяйств.

Все эти сотни тысяч тонн в США производят более чем на 1200 фабриках, а объём одного лишь американского рынка оценивают примерно в 13 млрд долларов.

Производство давно стало конвейером: на современных заводах картофелина проходит путь от мытья до готового чипса примерно за семь минут.

А в мировом масштабе счет идет уже на десятки миллиардов долларов. Международный рынок картофельных чипсов оценивают примерно в 45–60 млрд долларов в год, и он продолжает расти на 4–7% ежегодно. Больше всего чипсов съедают в Китае, США и Индии — вместе на эту тройку приходится около 38% мирового потребления.

Спасибо, что дочитали статью до конца. Подписывайтесь, чтобы не пропустить еще больше интересных исторических статей.