- Тише ты. Ешь лучше. Гостей мы не ждём.

А Лена добавила: мол, снаружи может быть опасно, подразумевая спятивших деревенских.

Внезапно пламя свечей затрепетало. Потянуло холодком и влажным запахом сырой земли. Откуда бы взялся сквозняк? Двери, окна заперты. Я сам проверял.

Я схватил топор, указал Лене на кочергу, которую та мгновенно сжала в руках. Жестом я дал ей понять, чтобы она с матерью не шумела. А сам подошел к окну. Никого. Лишь белый снег и тёмное небо. Зато метель прекратилась.

Даша и Лена стояли и наблюдали за мной. Пламя свечей больше не колебалось, сквозняк исчез, как и неприятный запах. Двери оказались заперты, но выглянуть наружу я не рискнул. Внутренний голос подсказывал – не стоит.

- Всё норм…

Я не договорил. Свечи разом потухли. Лена вскрикнула. Снаружи к оконному стеклу прислонилось мужское лицо.

Я узнал его сразу. Это был покойник, который совсем недавно лежал в гробу. Но разве можно было назвать таковым того, кто сейчас находился снаружи дома и ухмылялся?.. А его глаза полыхали красным, как угольки из печи.

Даша, увидев его, заорала.

- Выходи, Дарья, моя дорогая невеста! - громко повелел мужчина. -  Разделим мы и жизнь, и смерть, - напевно добавил он и ударил кулаком по стеклу. Затем он с грохотом вырвал раму и начал лезть в окно.

Со звоном стекло разбилось. Даша качала головой и причитала: «Нет, нет…», закрыв лицо руками, словно что-то вспомнила – и это напугало её до истерики. И сейчас она пыталась избавиться от воспоминаний.

- Зажги свечи, Лена! - крикнул я, направляясь к окну и замахиваясь топором на вцепившиеся в подоконник пальцы с длинными чёрными когтями. Таких у людей не бывает – подумал я и со всей силы ударил, отрубив ему два пальца. Раздался гневный вопль – и всё стихло.

Я заметил, что лезвие топора осталось чистым. Вот же чёрт, да с кем же мы столкнулись?.. Мужчина исчез в ночи. Его отрубленные пальцы соскользнули с подоконника на пол и растворились в облаке едкого дыма.

Зажёгшая свечи, Лена обнимала Дашу и говорила ей что-то успокаивающее, пока та стояла и тяжело дышала, отрешённо глядя на происходящее. А я лихорадочно думал, что предпринять, чем защититься и где спрятаться в доме, где даже нет межкомнатных дверей. И в этот момент в разбитое окошко запрыгнула большая чёрная собака. Её глаза горели красным. Зарычав, она с громким, остервенелым от злобы лаем бросилась на меня.

- Спасайтесь! - крикнул я Лене, замахиваясь топором на атакующее животное. Но не тут-то было. Девушка с кочергой кинулась мне на помощь.

Собака была удивительно проворной и ловкой. Мои удары топором пролетали мимо цели. Она рычала и скалила жуткие по-щучьи зубы – редкие, но острые, не давая Лене и мне подступиться к ней, а также лишая движений для манёвра. При этом зверюга расчётливо наступала, грозя загрызть насмерть.

Неожиданно в наш поединок вмешалась выпавшая из ступора Даша. Не знаю, чем она только думала, когда внезапно рванула наперерез атакующей в прыжке собаке, крепко толкнув её. И в этот момент зверюга замешкалась и, увидев, кто ему помешал, на мгновение словно оцепенела.

Даша и собака упали на пол. А мы с Леной воспользовались моментом.

Я размахнулся и крепко ударил собаку топором, попав в бок. Лена же с криком: «Получай гадина!!” - наносила зверю удары кочергой. От соприкосновения с металлом от собачьей шкуры летели искры и валил смрадный дым. Собака осатанело рычала, дёргаясь и извиваясь, стараясь вцепиться щучьими зубами то в Лену, то в меня.

И вдруг в дыму сверкнула молния, следом грохнуло так, что заложило уши. Задрожал шкаф, опрокинулась табуретка, свалилась штора. А собака исчезла.

- Что это сейчас было? - ошалело вскрикнула, поднимаясь с пола, Даша. - Лена, дочка, ущипни меня, чтобы я наконец проснулась!

- Мама, это не сон! - воскликнула Лена. - Ну, как тебе объяснить?! Мы и сами ничего толком не понимаем…

- Хватит разговоров, - скомандовал я. - Давайте, лучше помогите мне подвинуть шкаф и закрыть дыру в окне.

Шкаф оказался на удивление тяжёлым, и, изрядно намучавшись с ним, мы сели на табуретки за столом.

- А если он снова придёт за мамой? - спросила у меня Лена, наливая из ведра в кружку воды.

- Справимся! - нарочно бодро отчеканил я.

- Так он же колдун! Что мы против него сделать сможем? Похоже, что двери, окна здесь его не остановят.

И тут Даша выдала:

- Помню, как мне бабушка в детстве страшные сказки рассказывала. Так вот в них она упоминала, что от колдовства соль помогает.

- Точно! - воскликнула Лена. - И здесь же церковь есть. В святое место никакой колдун не сунется, - и, глубоко вздохнув и посмотрев на меня, с надеждой в голосе предложила: - Давайте пойдем туда.

- Слава, я думаю, что Лена сейчас права, - спокойно сказала Даша, по-новому посмотрев на дочь – впервые как на взрослого человека, чьё мнение ценно.

Я молчал, размышляя.

В доме из-за выломанного окошка стремительно холодало. Запас дров у печи представлял собой жалкое зрелище.

- Хорошо, - наконец сказал я, прислушавшись к интуиции, которая подсказывала, что оставаться в доме небезопасно. – Лена, поищи соль, спички, свечи. Даша, проверь, есть ли в доме продукты.

Сам я прошелся по дому, осторожно посмотрев в окна. Снаружи пусто. Тихо. Глухая ночь… Продуктов не нашли. Соль хранилась в холщовом мешочке. А свечи только те, что были в помещениях – практически огарки в банках. Сгрузив найденное в матерчатую торбу, стали собираться. Я вооружился топором, кочергу взяла Лена, а Даше достался тупой нож.

- Может, одеяло взять? - предложила Даша.

Я едва не подавился смешком, но, сохраняя серьезность тона, спросил:

- А ты уверена, что дотащишь его?

Даша надулась на мое предложение. А потом до нее таки дошло:

- Черт, вот же глупость сморозила, - и хихикнула. Лена тоже рассмеялась.

И я, не сдержав улыбки, сказал:

- Ну, пошли…

Мороз колол щёки, снег хрустел под ногами. Было очень тихо. Но тишина эта сильно тревожила. Она казалась осязаемой, густой и словно выжидающей, чем действовала на нервы.

Шли мы медленно, молча, в напряжённом ожидании, то и дело проваливаясь в сугробы от недавнего снегопада.

Ни один встречный дом не светился приветливыми огоньками в окошках. Все вокруг было заметено снегом и в тишине морозной ночи будто мертво.

Ориентироваться в темноте оказалось сложно, поэтому решились-таки зажечь свечу. Свет помог определить направление. За крышами ближайших, вросших в сугробы домов виднелась дорога на холм, к кладбищу и церкви.

Внезапно Лена, идущая за мной, остановилась, испуганно спросив:

- Слышите стрёкот?

- Что? - прошептал я, обернувшись, и никого не увидел. И тут вдруг услышал далёкое хлопанье крыльев. А затем и стрёкот.

Я посмотрел на небо, где вместе с начинавшим медленно падать снегом с трудом разглядел стаю сорок, стремительно летевших вниз. Сороки?! В зимней ночи?!

- Бежим! - крикнул я, хватая Дашу за руку.

Лене ничего объяснять не потребовалось. Она побежала так быстро, что, вопреки невысокому росту, легко опередила нас с Дашей.

И всё же сороки набросились на нас, догнав у холма. Когти птиц сорвали шапку с Даши, продрали мне куртку на плечах и рукавах. А ещё они действовали избирательно, практически не нападая на женщин. Вот же чёрт! Птицы намеренно выбирали меня, стараясь окружить со всех сторон!

Я махал топором во все стороны, но без толку. Птицы наседали, собираясь заклевать меня насмерть. Нужно было бежать, а лучше – спрятаться. Сейчас бы я всё отдал за пылающий факел!

Лена с упрямством, достойным восхищения, из всех сил старалась помочь мне и, как могла, отгоняла птиц кочергой. К сожалению, это слабо помогало. К моему ужасу, видя ее усердие, сороки напали и на девушку.

Птицы клевали ей лицо, целясь в глаза. Вскоре Лена завизжала от боли, выронив кочергу, когда одна из них клюнула её в висок.

Даша тоже участвовала в сражении, отмахиваясь от птиц снятой курткой. Затем она неожиданно перестала размахивать руками, то ли устав, то ли задумавшись. Сейчас, пока я боролся за свою жизнь с разъярёнными сороками, мне было не до неё, чтобы приглядываться, что она там делает.

Неожиданно птицы отступили. Какое отступили – с гневным стрекотом шарахнулись в стороны!.. Я даже сначала и не понял, что происходит. Затем увидел, как Даша с гневным криком:

- Ааа! Вот вам! Получайте, с-суки! - резво бросала в сорок солью. А те, испуская стрекот, уже больше похожий на человеческое верещание от боли, падали на снег, исходя зловонным сернистым дымом.

Я, позвав Лену, подбежал к Даше и, насыпав полные горсти соли, аналогично разделался с последними сороками.

- Я тебя сейчас расцелую, моя умница-разумница! - с чувством сказал я, когда остатки сорочьей стаи скрылись в небе. Затем приподнял невесту и крепко поцеловал.

Снова начался сильный снег. А с ним задул порывистый ветер.

Но, слава Богу, к церкви мы добрались без приключений.

Вот только перед тем как выбить замок топориком и открыть дверь, пришлось от неё отгребать огромную гору снега.

Зато, оказавшись внутри церкви и заперев дверь на оказавшийся там так кстати засов, мы испытали ни с чем не сравнимое облегчение. Теперь можно было отдохнуть. А думать, что делать дальше – это уже потом.

Батареи в наших телефонах полностью разрядились. Так что время определить нет возможности. Хотелось верить, что рассвет близко, а с ним близка и передышка. А ещё нам всем очень хотелось спать. Так что мы с Дашей устроились на деревянной лавке у стены, пока Лена зажигала свечные огарки перед иконами.

В церкви было пусто, холодно и царило запустение. На деревянном, местами обшарпанном полу толстым слоем лежала пыль. В углах и на грязных окнах висела паутина. Икон было мало, и все они то ли выцвели, то ли их кто нарочно испортил. Поди разбери... Ликов святых практически не разглядеть. Иконы своим неприглядным видом вызывали нехорошее, тоскливое чувство на душе.

Вскоре Лена села с нами рядом. Так было теплее. Зевнув, я начал было засыпать, как услышал шорох и скрежет под полом. Звук походил на шебуршание крыс и шёл со стороны двери. Затем раздался пронзительный скрип, и со стоном из пола вылетела доска. Сон сняло в мгновение ока.

- Какого лешего происходит?

Я вскочил со скамейки, хватая лежавший рядом топор и жестом давая понять Даше с Леной отойти подальше. Чего они не сделали. Любопытство – это странная штука и порой действует, как клей, привораживая к месту действия.

Еще одна доска в облаке пыли взлетела вверх. За ней следующая... Из образовавшейся дыры выбрался самый что ни на есть настоящий покойник. Лицо его едва облепляла тонкая восковая кожа, а покрытые пылью и паутиной лохматые волосы стояли дыбом. Губы ссохлись до тонких ниточек, а изо рта выпирали острые зубы. Одет он был в рубаху-косоворотку и драные штаны, а на ногах покойника крепко сидели хорошо сохранившиеся солдатские сапоги.

- Уф, как долго я спал!.. - выдохнул он и чихнул. Пристально глядя на нашу очумевшую, застывшую в напряжённом ожидании троицу, шепеляво высказал: - Что? Язык проглотили? Меня вам опасаться не стоит. Страшиться надо тех, кто сейчас у стен церкви охаживает колдунов треклятых. - Он кашлянул и безуспешно попытался сплюнуть на пол. - За вами ведь окаянные пришли? - не спрашивал, а утверждал он. И обернулся к церковным дверям.

И тут мы услышали, как за стенами скрипит снег. Затем в дверь заскреблись и, подёргав за ручку, с силой толкнули.

Даша с Леной испуганно переглянулись и с надеждой посмотрели на меня. Я же, глядя на покойника, прямо ответил:

- За нами.

- Вот-вот, и я толкую о том. Думаете, что здешнее святое место их остановит. Давно здесь Бога-то нет. Еще с тех пор, как ведьмы прокляли деревню да повесился последний священник… Так-то я помочь могу, - внезапно добавил покойник.

- И как же? - осторожно спросил я.

Он жутко улыбнулся и представился, назвавшись Афанасием. Затем объяснил, что собирается делать. Лена и Даша после его слов ахнули и побледнели. А мне так тяжко стало, что будто бы на плечи огромный камень опустился.

- Если накормите, то за вас биться буду. Никого сюда не пущу. Как-никак я здешним смотрителем кладбища назначен, - похвалился он.

Лена продолжала смотреть на мать. А Даша подошла ко мне, взяла за руку – и только начала говорить, как вдруг резко дохнуло смрадным холодом. По стеклу зазмеились трещины, свечи потухли. За окном ярко вспыхнули и разбежались по небу голубые молнии. Входная дверь заходила ходуном.

- Ух!.. Он подмогу за вами привёл, - констатировал Афанасий.

Я снял куртку и закатал рукав свитера. Затем протянул руку покойнику.

- Пей и помоги нам, - решительно сказал я и отвернулся.

- Договорились.

Он нетерпеливо крякнул и быстро впился острыми зубами в моё запястье.

Вскоре у меня закружилась голова, а в месте укуса пекло огнём. Афанасий, напившись, облизнулся и мгновенно исчез в подполе.

- Как ты? - взволнованно спрашивала Даша, пока я, опершись на неё, добирался до скамейки. От слабости клонило в сон, и глаза закрылись сами собой, причём дремоте не мешал даже возникший шум и неимоверный грохот снаружи.

Я проснулся, когда уже давно рассвело. Даша сидела рядом.  А из-под её шапки торчали кончики обрезанных волос.

- Где Лена? - спросил я. - И что случилось с твоими волосами? - не скрывая удивления и страха, воскликнул я.

- Тсс, не всё сразу, - успокоила меня подруга, протянув пару белковых батончиков для спортивного питания, запас которых постоянно таскала с собой как в карманах, так и в сумке.

- Ешь давай, потом пройдёмся. А заодно отвечу на твои вопросы.

Я быстро расправился с батончиками, удивляясь, как же вкусно. Обычно не любил их, а тут…

- Пошли, - решительно сказал я и встал. Голова слегка закружилась.

- Давай без резких движений. Береги силы, нам они ещё очень пригодятся, - многозначительно сказала Даша и, осторожно взяв меня за руку, повела к двери.

На улице снова начался сильный снег. Но все равно можно было разглядеть следы прошедшей битвы. В сугробах, постепенно заметаемые снегом, валялись кости, клочки волос, одежды. Дверь церкви была вся исцарапана и изгрызена, словно её штурмовали дикие звери. А на близлежащие могилы было страшно смотреть. Кресты сломаны, выкорчеваны, а разбросанная земля вокруг навевала мысли о взрыве.

- Да что тут за жуть творилась, чёрт возьми?! - с чувством воскликнул я.

Даша криво улыбнулась, сказав: мол, хорошо, что я спал и ничего не видел, а её теперь, если из Рябовки выберется, кошмары замучают.

Затем она объяснила, что, по указу Афанасия, мертвецы со здешнего кладбища до рассвета, не жалея сил, с восставшими колдунами бились. Тех же теперь больше стало: Евсей родичей на помощь привел. Так что Афанасий еле сдюжил.

- Видел бы ты сейчас его, однорукого да хромого, - тяжело вздохнула Даша.

- Так, с этим понятно. Ты мне давай про Лену расскажи, куда она пошла, да ещё одна? Ты чем вообще думала, отпустив дочку? - не сдержался я.

- Прежде чем упрекать, Слава, выслушай до конца! - рассердилась Даша.

И пояснила, что Афанасий, прежде чем скрыться от дневного света в подполе, рассказал, что только Лена за помощью из деревни уйти сможет; мол, её ребенок особенный – и поэтому колдовская метель её здесь не задержит. Затем Даша ещё пояснила, что Афанасий обещал проводника в дорогу дочке дать, но это за отдельную плату. Вот она своими волосами и расплатилась.

- Подожди же, - произнесла Даша, едва я собрался что-то сказать, и добавила: мол, самое худшее, по словам Афанасия, ожидает нас впереди.

Ведь колдуны на закате снова вернутся сюда и уже местных деревенских за то, что меня упустили и за то, что бой у церкви проиграли, не пощадят, в расход пустят. Тогда кровь людская их огромной силой напитает.

- И Афанасий с ними уже не справится, ведь всех его соратников – кладбищенских мертвецов, колдуны на куски порвали, - вздохнула Даша.

- Ну, ёлы-палы, час от часу не легче, - пробормотал я и остановился, глядя на невидимое небо, щедро рассыпающее снег.

Хотелось пить. Я взял горсть снега и стал медленно его рассасывать.

- Что делать будем? - спросила Даша.

- А что ты предлагаешь? - не сдержав раздражения, огрызнулся я.

Она поджала губы и промолчала. Я выдержал паузу и сказал:

- С такой погодой быстро стемнеет. Не факт, что мы сможем дойти до деревни. И на дружеское содействие местных уж точно нечего рассчитывать. Расскажи мне лучше подробнее, куда именно и за какой помощью пошла Лена, - попросил я, возвращаясь в церковь.

Даша тут же ойкнула и извинилась, что не пояснила. Затем, закрыв за собой дверь церкви, сказала: мол, за Рябовкой – в десяти километрах через лес, как раз и находится деревня Камышовка, где живёт знахарка, куда мы изначально ехали. Афанасий уверял, что она женщина сильная и Лене в помощи не откажет, потому что дочка особенного ребенка ждет. Таких, как он, сведущие люди всегда себе в ученики берут. Так что они договориться должны... Даша договорила и устало села на скамью.

- Хорошо, сделаем так, - после паузы на обдумывание сказал я. Затем пояснил, что следует подготовиться к визиту колдунов, бодро добавив: - В любом случае без боя не сдадимся.

Мы придвинули скамейки к дверям, забаррикадировались. А потом доели спортивные батончики, понимая, что вскоре как никогда нам понадобятся все силы.

Подумав, я разжег небольшой костер, используя вывернутые из пола Афанасием доски. Говорят же – всякая нечисть боится огня…

Стемнело рано. Напряжение буквально витало в воздухе. За окном лютовала, выла метель. Ветер злобно скрёбся в дребезжащие, треснутые стёкла.

Мы нервничали и ждали. А время, как назло, тянулось резиной.

Афанасий появился из-под пола внезапно, заставив вздрогнуть. Он и вправду теперь представлял собой печальное зрелище. Ступни Афанасия были босы. Одежда – в лохмотья. А левая рука полностью вырвана из сустава.

Он прокашлялся и руками со щелчком поправил перекошенную челюсть. А после взволнованно сказал:

- Уже идут сюда за вами, костями чую. И вот, что предлагаю.… Во-первых, вам бы время выиграть. Так что, если соль имеется, у порога рассыпьте – задержит. Эх, накормил бы меня кто хорошенько – глядишь, и рука бы моя отросла. - Афанасий с надеждой посмотрел на меня и с сожалением добавил: - А так толку с меня теперь, как с козла молока. Но ничего… Я с вами до последнего, так сказать. Уж больно этих колдунов треклятых недолюбливаю. Еще при жизни много пакостей моей семье натворили.

Я сжимал в руках топор. Даша рассыпала у порога остатки соли. Афанасий советовал, что и как делать. Четко давая понять: не вестись ни на какие провокации – ни ради себя, ни ради Даши. Мол, колдуны обманут и не пощадят нас ни в коем разе.

Внезапно, вместе с улёгшимся ветром, стихла метель. В церкви резко похолодало. Костёр начал затухать, и я подбросил в него немного расколотой древесины от скамейки.

- Отдай невесту! Обещаем тебя в живых оставим! И деревенских пощадим! - раздался за окном голос колдуна.

Даша с ужасом смотрела на меня.

- Ни за что! - громко крикнул я, и мы оба подошли к окну.

Снаружи злобно захохотали. В небе засверкали синие молнии, загрохотал гром. Тонко зазвенело стекло, обволакиваемое расползающейся изморозью.

За окном, помимо колдуна, стояли двое высоких широкоплечих мужчин в старинной одежде. Их глаза горели ярко-красным. Они крепко держали связанных Настасью и Федю. В свете синих, расчерчивающих небо молний мы хорошо видели ужас на бледных лицах пойманных бедолаг… Внезапно колдуны хищными зверями набросились на Настасью и Федю, вгрызаясь им в шеи и жадно лакая кровь.

Меня замутило, я отвернулся не в силах смотреть на происходящее. Ужасное чувство вины жгло грудь огнём. Дашу стошнило.

- Ох, что теперь будет! Молитесь! - с ужасом изрёк Афанасий.

Неожиданно моя невеста подошла к нему и решительно сказала:

- Меня они не тронут. Но я не смогу жить без Славы, поэтому… Афанасий, пей мою кровь, набирайся сил и сделай всё возможное, чтобы нам дождаться помощи.

“Нет, не надо!” - хотел сказать я, но промолчал, глядя в глаза Даши. Знал, что переубеждать бесполезно.

Она сняла куртку и, закатав рукав свитера, протянула Афанасию руку. Затем отвернулась.

А дальше всё пришло в движение.

Первый удар атакующих колдунов крепкая церковная дверь выдержала, лишь прогнулась. Второй удар – и двери с грохотом слетели с петель.

Первым в церковь намеревался войти Евсей, но едва он занёс через порог ногу, как замялся, разглядев белую черту соли. Кажется, как мы и предполагали, она оказалась для него незримой преградой.

Афанасий отпустил Дашу и отвернулся от двери, пряча от глаз колдунов покалеченную, но быстро начинавшую восстанавливаться руку.

От слабости мою невесту качало, как пьяную, но она крепко держала в руках кочергу. Я сжимал топор, подойдя поближе к костру, чтобы в случае необходимости использовать огонь.

Неожиданно колдун гадко усмехнулся, а потом на мгновение закрыл глаза и взмахнул руками. Мощный порыв ветра ворвался в церковь, сметая в сторону соль, приподнимая упавшие двери, срывая со стен блеклые, выцветшие иконы, гася костёр и сбивая нас с ног. Даша врезалась в стену, упала и затихла. Афанасий лишь чудом устоял на ногах. Меня же отбросило к тяжелому квадратному подсвечнику, за который я уцепился как за якорь и держался за него, пока ветер не стих.

Едва я успел перевести дыхание, как в церковь неторопливо вошли колдуны. Первым Евсей – за ним двое остальных, внешне по комплекции очень похожих на него, разве что волосы и бороды у них были полностью седыми, да и лица – более морщинистыми, с кожей, плотно прилегающей к черепу.

Афанасий выхватил из костра недогоревшую головню и с рёвом бросился в бой. Двое колдунов схватились с ним врукопашную. Они крепко мутузили друг друга кулаками и грызлись, как хищные звери, зубами. Во все стороны летели лоскуты от одежды и вырванные куски тел.

Едва я потянулся к лежащему рядом со мной на полу топору и схватил его, как Евсей в одно мгновение оказался передо мной и встал ногой мне на руку, вдавливая запястье в пол. От боли я стиснул зубы до хруста, пальцы разжались сами собой.

Встать и вырваться не получалось.

Второй ногой колдун припечатал мне грудь к полу. Затем с жуткой усмешкой сказал:

- Сожру тебя живьём, упрямец, чтоб как следует помучался, - и, широко раскрыв рот, клацнул зубами.

Внезапно за его спиной появилась Даша и изо всех сил ударила его кочергой по затылку, заставив пошатнуться и тем самым освободив меня.

- Вот курва… - с удивлением повернувшись, злобно прошипел от боли колдун и, замахнувшись, ударил Дашу по лицу. Со стоном она осела на пол.

Я поднял топор и врезал по покойнику, целясь ему в шею, но попал в плечо, где лезвие застряло. Колдун скривил лицо от боли и слегка пошатнулся. Затем он стал вытаскивать из раны топор. Я только цапнул кочергу, собираясь воспользоваться появившимся преимуществом, как на помощь Евсею подоспел один из колдунов.

Все мои удары не причиняли ему никакого вреда. Он, как таран, теснил меня к стене, затем и вовсе поднял руки и ударил порывом воздуха, который пригвоздил меня к доскам.

Напрасно я напрягался и дергался всем телом, лишь попусту тратя силы, оказавшись в ловушке. И вот колдун раззявил рот, выставив длинные и острые зубы, а затем разорвал мне свитер и впился в плечо, поглощая мою кровь.

Резкая боль обожгла рану огнём. Я чувствовал, как вместе с кровью утекает моя жизнь. В отчаянии я стал молиться, чтобы Бог явил чудо и спас Дашу и Лену.

Голова сильно кружилась, перед глазами мельтешили черные точки. И вдруг пронзительно громко запел петух, а я потерял сознание.

…Я пришёл в себя в больнице, рядом сидели Даша с Леной. Как же я был счастлив увидеть их живыми, даже сперва подумал, что всё это сон…

В горле сильно пересохло, и собственный хриплый голос я не узнал.

- Воды… - попросил я, пытаясь приподняться. Куда там, от напряжения сразу закружилась голова.

- Лежи, тебе нельзя напрягаться. Я сейчас, - всполошилась Даша. Она напоила меня водой, улыбаясь ласково, как самому дорогому на свете человеку, а у самой на глазах блестели слезы.

- Славик, ты очнулся! Слава Богу! - не сдержала чувств Лена и, шмыгнув носом, наклонилась меня обнять.

- Ну, хватит вам, разнылись… Лучше расскажите, как я тут оказался. Ничего не помню, - нарочно сердито пробурчал я.

Даша села на кровать рядом и взяла меня за руку. А Лена устроилась на стуле возле больничной тумбочки. В общем, вот, что они мне рассказали, то и дело перебивая друг дружку, видимо, от избытка впечатлений после пережитого.

Во-первых, помощь подоспела вовремя. И привезенный знахаркой петух действительно пел (тогда мне это не показалось), тем самым лишив колдунов силы.

Как, оказалось, приехали в Рябовку нас выручать целым отрядом – сама знахарка и местные мужики, вооружённые вилами, топорами да охотничьими ружьями. Куда уж там было деваться колдунам, не ожидавшим такого поворота событий. Струсили они, едва вооружённые пришлые в церковь ворвались, и сбежали, поджав хвосты.

Кстати, знахарка, по словам Лены, мне сразу первую помощь оказала, рану перевязала и кровь заговорила – тем самым жизнь спасла, за что я ей безмерно благодарен. Ведь со слов Даши, больничные врачи всё ещё терялись в догадках, как я с такой глубокой раной и сильной кровопотерей вообще выжил.

Вот выслушал их и устал что-то. Глаза сами закрываются. Но, перед тем как снова заснуть, осталось узнать: за помощь Лена и в самом деле пообещала отдать своего ребенка, как тот подрастёт, знахарке на воспитание.

Все мои друзья прокалывают лица.

Может, мне тоже проколоть?

Выглядит жутковато, даже не знаю. Но им, кажется, нравится, да и девайсы под это дело сейчас делают просто нереальные.

Хотя сама процедура пугает до чертиков. Так что я пока в сомнениях.

Страница 26

Сказала предкам, что подумываю пробить лицо. Они встали на дыбы. Впрочем, они старые, от них другого и не ждали.

Ну, чисто на автомате завыли.

Сначала они вообще не врубались, о чем речь. Но у мамы вот уши проколоты, причем ей дырки сделали куда раньше, чем мне сейчас. И татуха у нее есть. И у папы тоже.

И вообще, как можно за пять минут пройти путь от «я не понимаю, что это» до «я категорически против»?

Какое-то дремучее ретроградство.

Вы хотя бы в теме разберитесь, нейросеть бы спросили сначала, да?

Страница 34

В общем, я это сделала. Я пробила лицо.

Дело было две недели назад. (Первые дней десять ты вообще не боец, поэтому я ничего и не писала.)

В центре есть салон. Ди и Черри кололи там же. Ребята на процедуре работают классные. У них у всех лица уже пробиты, и они просто в восторге.

Я дико дергалась, но они помогли расслабиться, даже еще до того, как пустили наркоз.

А вот сама машина выглядит как орудие пыток.

Похожа на гигантский дырокол для бумаги — здоровенные металлические клещи или раскрытая механическая пасть.

Садишься в кресло и запрокидываешь голову назад, будто тебе моют голову в парикмахерской.

И упираешься взглядом прямо в верхнюю часть — ту самую, которая потом падает вниз. Огромное стальное кольцо. Размером ровно с человеческое лицо. Потом тебе подают наркоз.

Когда лицо перестает чувствоваться — то есть ощущение такое, будто вся голова превратилась в кашу, в разваренную цветную капусту, — машина оживает…

Стальное кольцо с чудовищной силой бьет по лицу, пробивает голову насквозь и вышибает лицо наружу через нижнюю матрицу.

Раз — и готово. Из-за анестезии боли нет.

Боль начинается потом.

Поначалу накрывает дикой жутью: лица просто нет. Ты не видишь, не чувствуешь вкусов, запахов, потому что у тебя больше нет ни глаз, ни рта, ни носа. Но слух остается, и ты слышишь, как переговариваются мастера.

Потом в эту дыру вставляют временную заглушку, чтобы края заживали.

Родители, понятно, словили истерику, когда я вернулась домой без лица. Но камон, что они теперь сделают?

Дело сделано.

Мама рыдала — ну чисто актриса на оскаровской церемонии.

Страница 41

Сегодня мне поставили смарт-фейс. Модель базовая, но все равно восторг. Наконец-то вернулись чувства! А настроек сколько: можно сделать так, чтобы красный казался синим, сладкое отдавало кислинкой, а телефон пах шоколадом.

Экран позволяет натянуть на себя вообще любую внешность. Панель плоская, это, пожалуй, единственный минус, но есть функция обратной проекции: смотришься в зеркало, а там твое старое ретро-лицо.

С ним адаптация проходит легче.

Страница 166

Почти все мои знакомые уже пробились. Нет, никто не заставляет, дело добровольное, но я просто не понимаю, зачем ходить со старым.

Закона такого нет, пара человек из компании еще тянут, но мне кажется, скоро на это решатся вообще все. По крайней мере, те, кому меньше двадцати пяти.

Страница 234

Меня теперь прямо выворачивает от этих ретро-морд. Сразу лезут мысли обо всех жидкостях, которые из них текут: сопли, слюни, слезы и прочая дрянь. Я что, реально тоже ходила вся мокрая до того, как пробила лицо?

Короче, я решила: с парнями на ретро-лицах больше никаких свиданий.

Страница 289

Болтали с Ди. Обе сошлись на том, что если родим детей, то сразу пробьем им лица. Любая нормальная мать хочет дать ребенку лучший старт, разве нет? Представьте: ребенок рождается, и ему прямо в роддоме пробивают лицо. Фильтрами и софтом можно защитить малыша от кучи всякого дерьма.

Люблю говорить с Ди.

Мы всегда о важном треплемся.

P.S. Хоть бы Черри скорее починили ее смарт. У нее неделю назад накрылся экран, пришлось отправлять назад китайцам по гарантии. Теперь она ходит просто со свисающим лоскутом плоти. Видели, как выглядят растянутые мочки, если вынуть тоннели — висят такими дряблыми сморщенными мешочками? Вот у нее то же самое, только на месте лица.

P.P.S. Ей пообещали апгрейд до флагмана, так что оно того стоило. Даже завидно.

Страница 436

Забавно. Когда я только собиралась на процедуру, предки заливали мне тонны параноидальной чуши — мол, что пойдет не так, какие будут осложнения и почему этого делать нельзя. И ведь ни черта из их страшилок не сбылось. Вообще ничего.

Технологии только круче становятся. Теперь можно сделать уродов красивыми. Все, на что тебе тошно смотреть, можно просто стереть из поля зрения. Можно жрать самое мерзкое пойло и чувствовать вкус изысканного блюда. И везде, где бы ты ни шла, пахнет живыми цветами…

Это просто рай.

Как же я счастлива, что пробила себе лицо.

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/79847034
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit
Подкаст https://bayki-reddit.mave.digital

Последние озвученные страшные истории

Мы все видели одного и того же монстра во сне

В нашем городке есть поле, в которое собаки отказываются заходить

У меня было всего одно правило: когда приходит туман — не открывать дверь

Мой отец помешался на биохакинге. Теперь я боюсь выключать свет

Если курьер говорит, что забыл ваш напиток — не открывайте дверь снова

Однажды мы заметили их: двух бомжей, волочивших по пыльной улице огромные, грязные мешки, звенящие глухим перезвоном стекла. Они направлялись прямиком к дыре в заборе заброшенной стройки – новому, так и не достроенному корпусу на территории старого завода. Искра алчности сверкнула в наших глазах одновременно.

— Украсть бы их улов… — прошептал Семен, глаза его горели. – Купили бы… все что угодно!

—Надо выследить, куда тащат, – добавил я, уже представляя горы бутылок.

—Точно! Как в детективах! – оживился Семен, начитавшийся дешевых книжек. – Узнаем расписание, найдем схрон!

Так мы и оказались в тот душный полдень у меня дома, прилипнув лбами к раскаленному стеклу окна, выходящего на завод. Солнце пекло немилосердно, заливая ржавые крыши и покосившиеся трубы ослепительным желтым светом. И вот они: двое, обросшие, в лохмотьях неопределенного цвета под вековой грязью. Они катили старую, покореженную детскую коляску. С каждой кочкой из ее недр доносился зловещий, нервирующий звон и бряканье стекла. Бомжи ловко юркнули в знакомую нам дыру в заборе, скрытую буйными зарослями крапивы и цепкого репейника. Через этот же лаз проникали и мы.

Прошло больше часа. Солнце все еще жарило. И вот бомжи вылезли обратно. Коляска была пуста, лишь на дне поблескивали редкие осколки. Они быстро скрылись из виду. Сердце заколотилось, как молот.

—Сейчас! – выдохнул я.

Мы пролезли через дыру. Заброшка встретила нас гробовой тишиной, нарушаемой лишь шелестом ветра в пустых глазницах окон и далеким гулом города. Воздух стоял спертый, тяжелый, пропитанный пылью, цементом и едким, кисловатым запахом забродившей гнили. Завод предстал перед нами лабиринтом бетонных коробок, зияющих темными пастями коридоров и лестниц без перил, уходящих в черноту. Мы пробирались сквозь завалы кирпича и острых зубьев арматуры, заглядывали в комнаты, усеянные осколками плитки и клубками проводов. Полдня ушло на поиски, страх сковывал ледяными пальцами, но жадность гнала вперед.

И мы нашли. Глубоко в чреве главного корпуса, на третьем этаже, среди бывших кабинетов с осыпавшейся штукатуркой и голым, холодным бетоном под ногами. Дверь в одну из комнат была прикрыта куском фанеры. Внутри царил полумрак, кое-где пробитый косыми лучами из разбитого окна. Пыль висела в воздухе плотной пеленой. Бомжи устроили здесь логово. В углу стоял диван, из которого, как кости, торчали ржавые пружины, покрытые непонятными пятнами. Несколько столов; на одном – древний телевизор в деревянном корпусе, его выпуклый экран был покрыт толстым слоем пыли и паутины. Повсюду валялись мешки, набитые тряпьем, лохмотьями, старыми тюфяками. И в самом темном углу, куда едва долетал свет, стояли аккуратные стопки старых деревянных ящиков из-под бутылок. В них, ровными рядами, лежали бутылки. Все одинаковые, темно-зеленые, без этикеток, вымытые до скрипа, холодные и безжизненные. Сладковато-химический запах моющего средства висел в воздухе, смешиваясь с запахами нищеты, сырости и тлена.

Сокровище! Но его было слишком много. Мы решили таскать понемногу. Несколько дней мы осторожно выносили по десятку бутылок, чувствуя себя неуловимыми грабителями.

Но жадность победила осторожность. Во время разведки новых уголков стройплощадки мы наткнулись на старую заводскую тележку. Ржавую, с кривыми ручками, но на удивительно целых четырех колесах. Она стояла под навесом, будто ждала нас. В нее влезли бы все ящики!

—Вывозить сразу – рискованно, – зашептал Семен, глаза его блестели от азарта. – Знаешь что? Не вывозим!

—А куда? – удивился я.

—Перепрячем! Здесь же! Катим к дальним воротам, к КПП. Спрячем в будке охраны или в лопухах у забора. Потом будем вытаскивать потихоньку, как раньше. Без риска!

План был дерзким. Мы изучили маршрут: от логова бомжей до дальних ворот вела относительно прямая дорожка, хоть и заваленная хламом. Главное – не нарваться на хозяев сокровища. Но мы знали их расписание. И еще: бомжи никогда не оставались здесь на ночь. Ровно в десять вечера они покидали территорию через свою дыру, толкая пустую коляску, и исчезали до утра. Ни огней, ни голосов. После десяти территория погружалась в абсолютную, звенящую пустоту. Никого, кроме этих двоих, мы здесь никогда не видели. Эта пустота манила, сулила возможность. Возможность для нашей главной авантюры.

Ночь операции

Судьба словно подыграла нам. Семену разрешили ночевать у меня. Мои родители уехали на выходные к родственникам. Мы остались одни в пустой квартире. Два двенадцатилетних мальчишки, опьяненные мыслью о легкой наживе.

Собрав волю в кулак, мы двинулись на дело. Страх? Он растворился в лихорадочном возбуждении от предстоящей добычи. Мы еще раз обсудили план, проверили снаряжение: два потрепанных фонарика, батарейки, крепкую веревку для фиксации ящиков на ухабистой дороге. За окном сгущались синие сумерки. Стрелки часов неумолимо ползли к десяти.

Мы прильнули к окну, глядя на завод. И ровно в десять, как по зловещему сигналу, две знакомые лохматые тени вылезли из дыры в заборе. Пустая коляска глухо бренчала осколками. Они быстро растворились в наступающей ночи. Сердца застучали в унисон.

—Пора! – прошептал Семен, его глаза во мраке комнаты горели, как у хищника.

Мы выскользнули из квартиры. Ночь встретила ледяным дыханием и гнетущей тишиной, нарушаемой лишь далеким завыванием собаки. Знакомый лаз принял нас в свои объятия.

Мы никогда не были здесь ночью. Днем руины были просто руинами. Ночью они оживали иным, страшным образом. Густая, почти осязаемая тьма заполняла провалы окон и дверей, казалось, дышала из каждого угла. Лучи фонариков, такие яркие дома, здесь были жалкими огоньками, выхватывающими из мрака лишь крошечные островки знакомого мира. Завалы мусора, кирпича и ржавого железа превратились в спящих чудовищ; их тени, отбрасываемые дрожащим светом на стены, корчились и пульсировали. Воздух был тяжел, пропитан не просто пылью и тленом, а чем-то древним, недобрым, затаившимся в камне.

Дорога до логова, которую днем мы пробегали за минуты, теперь казалась бесконечной. Семен шел впереди, но постоянно оглядывался, его фонарик метало по стенам, как безумный. Мне чудились движения во тьме, шелест целлофана в щелях, скрип и стон металла где-то высоко над головой. Каждый звук заставлял вздрагивать, сжимая фонарик до хруста в костяшках. Мы шли медленно, осветляя каждый шаг, боясь наступить на торчащий гвоздь, острый осколок или провалиться в невидимую яму. Шум мог привлечь кого-то. А тишина вокруг была такой плотной, что, казалось, вот-вот лопнет, обрушив на нас все ужасы ночи. Наши собственные тени на стенах плясали и корчились, словно живые существа, готовые оторваться и последовать за нами по пятам.

Провал и Погоня

Мы погрузили все тринадцать ящиков на ржавую тележку. Каждый ящик – тяжелый гроб из дерева, набитый двадцатью темно-зелеными бутылками, звенел при малейшем сотрясении. Тащили их вдвоем с третьего этажа вниз по разбитой лестнице без перил, где каждый неверный шаг мог стать последним. Тени от фонарей плясали по облупившимся стенам, превращаясь в угрожающие гримасы. Два мучительных часа ушло на спуск и погрузку. Последний ящик встал на место. Мы туго обвязали всю пирамиду веревкой, стягивая узлы до боли в пальцах. Крепко. Чтобы не рассыпалось.

На улице царила абсолютная ночь. Полвторого. Чистое, бездонное небо сияло мириадами звезд, а огромная, неестественно яркая луна висела низко, заливая территорию завода мертвенно-бледным светом. Она превращала руины в гигантские черно-белые декорации к кошмару. Мы покатили тележку в сторону КПП. Скрип несмазанных колес резал звенящую тишину, как ножом. Шли вдоль стены четырехэтажного здания-скелета с пустыми глазницами окон. Шептали, пытаясь заглушить страх:

—Получилось! Никто не видел!

—Тринадцать ящиков… Сто шестьдесят бутылок!

—На новые велики хватит!

В этот момент левое переднее колесо, наскочив на скрытый в тени обломок арматуры, с оглушительным металлическим СКРЕЖЕТОМ сорвалось с оси. Тележка дико дернулась, накренилась. Верхний ящик сорвался и рухнул на бетон с душераздирающим треском разбитого стекла.

—Держи! – зашипел я, изо всех сил упираясь в ручку, стараясь удержать груз.
Семен вцепился в другой край. Но равновесие было потеряно. Тележка качнулась сильнее.

—Не удержу! – выдохнул Семен, его пальцы соскользнули.
Он отпустил. Тележка с жутким грохотом повалилась на бок. Остальные ящики, стянутые веревкой, рухнули лавиной. Раздался каскад звонов – хруст, треск, звон битого стекла. Большинство бутылок превратилось в море острых, блестящих под луной осколков. Адский грохот эхом прокатился по спящим корпусам.

Сорвавшееся колесо, подпрыгивая, с жутким лязгом покатилось к небольшой, обшарпанной трансформаторной будке метрах в десяти. Ударилось о бетон, сделало дугу и скрылось за углом в глубокой тени.

Мы застыли, все еще инстинктивно держа рухнувшую тележку, не веря катастрофе. Наша нажива. Наши мечты. Все – груда стекла. И тут… из-за угла будки вышла фигура. В руке она держала наше колесо.

Темный силуэт на фоне лунного неба. Бомжи? Вернулись?

Паника ударила в виски ледяным молотом. Семен сдавленно ахнул. Его фонарик выпал из ослабевших пальцев, разбился о бетон с глухим стуком, погас. Он резко рванул прочь, не к выходу, а прямо в черный зев ближайшего входа четырехэтажки.

—Семен! – хрипло выдохнул я. Он уже растворился во тьме.

Инстинкт самосохранения сработал мгновенно. Я бросился следом, втиснувшись в темный проем. Мой фонарик еще светил жалким, дрожащим пятном в кромешной тьме коридора. Куда он свернул? Я метнулся в первый попавшийся коридор, ворвался в дальнюю комнату с обломками штукатурки, прижался спиной к ледяной, сырой стене. Сердце колотилось, готовое вырваться. Дыхание свистело. Я впился взглядом в черный прямоугольник двери, ловя каждый звук. Шорох, скрип железа – все заставляло вздрагивать.

Бомжи? Наверняка. Поняли, что мы украли и разбили их бутылки. Они бы орали, ругались, гнались. А это… тишина. Слишком тихая. Где они?

Минут десять я просидел в леденящем ужасе. Ни шагов, ни голосов. Только шипение в ушах от адреналина и вой ветра в трубах. Страх перед бомжами мерк перед этой немой тишиной и образом той фигуры с колесом.

Еще минут десять. Ждать больше не мог. Надо было искать Семена. Я выглянул. Коридор пуст, залит лунным светом. Тени неподвижны. Я пополз по руинам, шепча еле слышно:

—Семен… Семен, где ты? Отзовись…

—Тут… – донесся слабый, дрожащий отклик сверху. – Четвертый… этаж…

Я был на втором. Лестница здесь – груда битого бетона и арматуры. Не пройти.

—Иди в другое крыло! – прошептал я в темноту. – Там лестница цела! Встретимся там!

—Ладно… – еле слышно.

Я пошел в обход. Каждый шаг гулко отдавался в мертвой тишине. Каждый темный угол – западня. Я вслушивался, ожидая услышать грубые голоса. Вдруг бомжи уже здесь?

Я свернул в длинный прямой коридор. Впереди – лестница наверх. Справа – ряд темных дверных проемов. И вдруг… в самом дальнем проеме, напротив лестницы, возник силуэт. Женская фигура. Неподвижная, очерченная лунным светом сзади. Лицо в тени. В этот момент мой фонарик померк, замигал и погас. Наверное, батарейки сели.

—…Мальчик… – донесся голос. Низкий, хрипловатый, женский. – …Где Семен?

Ледяной ком сдавил горло. Кто? Откуда она знает Семена?

—Я… ищу его… – выдавил я, замирая.

—Я мама Семена, – прозвучало из темноты. Голос монотонный, безжизненный. – Звонила к вам… Никто не ответил… Семен говорил, что вы иногда играете здесь… На стройке… Иди, найди его. Приведи сюда. Провожу домой. Заберу Семена.

Облегчение, смешанное со стыдом и страхом перед нагоняем, нахлынуло. Мама! Семен мог проболтаться про наши игры на заброшке. Дома никого. Логично.

—Хорошо… – прошептал я. – Сейчас!

Я бросился к лестнице, взлетел по ступеням.

—Семен! – зашептал я на четвертом этаже. – Семен! Твоя мама внизу! Нашла нас! Идем!

Семен вылез из темного угла, лицо в лунном свете бледное, испуганное.

—Мама? Тут? Ох, щас нам влетит… – он сгорбился.

Мы спустились. У подножия лестницы я показал на дальний дверной проем.

—Вон там. В той комнате.

Семен, опустив голову, поплелся к двери. Зашел в комнату, скрылся во тьме.

—Мам? – раздался его голос, неуверенный, гулкий. – Мам? Где ты? Я пришел…

Он вышел обратно в проем, озираясь.

—Тут никого нет, – сказал он, пожимая плечами.

И в этот миг, словно из самой тьмы за его спиной, возникла фигура. Теперь она стояла прямо позади Семена.

—Вот же она! – выкрикнул я, указывая.

Семен резко обернулся. Я судорожно тряхнул фонарик. Слабое, желтое, умирающее пятно света дрогнуло, выхватив сцену.

Семен стоял лицом к фигуре, спиной ко мне. Она была выше его. В дрожащем свете мелькнули лишь сгорбленные очертания.

—Это не моя мама… – прошипел Семен, голос сорвался на визг. Ужас сковал его.

Свет фонарика, будто в ответ, дрогнул ярче, скользнув по фигуре. Костлявые руки, длинные как сучья, с крючковатыми пальцами, впились ему в плечи. Старуха – теперь это было очевидно, древняя, с лицом, как высохшая, землисто-серая кора, с бездонными черными глазницами – с нечеловеческой силой приподняла его, будто тряпичную куклу. Ее голова запрокинулась назад под немыслимым углом. Она подняла Семена высоко над собой, так что его ноги судорожно застучали ботинками по низкому потолку комнаты. И тогда ее челюсть… разошлась. Не открылась – расщепилась на четыре острых, костяных лепестка, обнажая бездонную, мокрую черноту глотки. Пасть разверзлась до чудовищных размеров, легко поглощая голову Семена. Он завизжал – пронзительный, дикий, леденящий душу вопль ужаса, разорвавший ночь.

—А-А-А-АРХ!

Визг оборвался, заглушенный влажным хлюпаньем. Голова исчезла в черной пасти. Старуха делала жуткие глотательные движения, ее руки обхватили тело, сжимая, вталкивая внутрь. Ее тонкая, морщинистая шея растягивалась, раздувалась, принимая ужасающие очертания головы, плеч, сдавленной грудной клетки живого мальчика. Она поглощала его. Целиком.

Мир сузился до этого немыслимого кошмара в тусклом пятне света. Фонарик выпал из окоченевших пальцев, разбился. Абсолютная тьма. Последнее, что запечатлело сознание – влажный, чавкающий звук и силуэт с раздутой, пульсирующей шеей, возвышающийся в лунном свете на фоне черного проема. Инстинкт выживания сжал все мышцы. Я развернулся и побежал. Бежал, спотыкаясь, падая, срывая кожу о бетон, впиваясь в тьму расширенными от ужаса глазами. Бежал, не оглядываясь. Прочь. От этого места. От чудовища. От кошмара, проглотившего моего друга.

Я бежал. Слепой от ужаса и слез, оглушенный стуком сердца, я мчался сквозь кошмарные руины. Спотыкаясь о камни, падая, сдирая кожу о бетон, я вскакивал и бежал снова. Одно желание – дом! К свету! К двери! Я выбрался через дыру в заборе, оказался на знакомой улице. Родная пятиэтажка была уже близко, ее окна темнели в лунном свете. Я рванул через пустырь, почти не видя дороги. И вдруг – жесткий удар всем телом во что-то мягкое, но костлявое.

—Ой! – раздался хриплый вскрик, пахнущий перегаром и дымом.
Я отлетел назад, грохнулся на спину, ударившись затылком о жесткую землю. Перед глазами поплыли искры. Сквозь пелену слез и боли я увидел две знакомые лохматые тени, нависшие надо мной. Те самые бомжи! Их широко раскрытые глаза, блестящие в лунном свете, смотрели на меня с испугом и непониманием. Ужас, накопленный за ночь, вырвался наружу диким, нечеловеческим воплем, который перехлестнулся в горле. Мир сжался в темную точку. Сознание угасло.

Очнулся я в белизне. Резкий запах лекарств, скрип кровати, тупая боль в затылке. Надо мной склонились знакомые, измученные лица – мама и папа. Их руки сжимали мои, теплые и дрожащие.

—Сынок? Проснулся? – голос мамы был хриплым от слез.
Я попытался что-то сказать, но горло пересохло, язык не слушался. Рядом с родителями стояли незнакомые мужчина и женщина. Лица их были серыми, опухшими от слез, глаза – огромными, полными немой мольбы и такого отчаяния, что стало страшно. Родители Семена. В дверях палаты маячила фигура милиционера в серо-голубой форме, лицо серьезное, блокнот в руке.

Как выяснилось позже, те самые бомжи, в которых я врезался у самого края пустыря, не убежали. Испугавшись моего дикого крика и вида потерявшего сознание ребенка, они, кое-как дотащили меня до ближайшего пункта милиции. Оттуда – скорая, больница, капельница.

Милиционер подошел к койке. Его вопросы были осторожными, но настойчивыми. Взгляд родителей Семена впивался в меня, как нож. —Мальчик, – начал милиционер, открывая блокнот. –Можешь рассказать, что случилось? Где твой друг Семен? Вы вдвоем были на стройке ночью? Родители Семена замерли, ловя каждое слово.

Я замер. Картины кошмарной ночи – падающая тележка, грохот стекла, фигура у будки, темный проем, старуха, запрокинутая голова, чудовищная пасть, ноги Семена, бьющиеся о потолок, жуткий хлюпающий звук – все это нахлынуло волной тошноты и леденящего ужаса. Но сказать ЭТО? Про старуху, проглотившую Семена целиком? Меня бы точно сочли сумасшедшим. Или обвинили бы в чем-то страшном. Страх перед недоверием, перед этим безумием, которое я видел, сковал язык сильнее любых пут.

—Мы… – начал я хрипло, глядя не на милиционера, а на белое одеяло. – Мы хотели украсть бутылки… У тех бомжей… Нашли их склад на заводе… Погрузили на тележку… тринадцать ящиков… – Голос предательски дрожал. – Потом… колесо слетело. Тележка упала… Бутылки разбились… Грохот был страшный… И тут мы… мы кого-то увидели. В темноте… Испугались. Бросили все и побежали врассыпную. Я – домой. А куда Семен… я не знаю. Не видел…

Ложь горела на моих щеках. Я чувствовал, как взгляд родителей Семена, полный последней надежды, гаснет, превращаясь в ледяное, бездонное отчаяние. Мать Семена тихо застонала, отец схватился за спинку стула, его пальцы побелели. Милиционер что-то записал, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло недоверие.

Родители забрали меня домой в тот же день. Три дня и три ночи я не отходил от окна своей комнаты, выходящего на завод и пустырь. Территорию заброшки прочесывали снова и снова. Милиционеры с серьезными лицами и овчарками, которые что-то усердно нюхали у земли. Добровольцы из соседей – мужики с палками и фонарями, бабки с иконами. Их фигурки, маленькие и суетливые на фоне мрачных корпусов, сновали между руин, заглядывали в каждую дыру, в каждый темный угол, кричали хором, а потом поодиночке, все тише и безнадежнее:

—Се-ме-н! Семеееен! Откликнись!

Их голоса, разносимые ветром, эхом отдавались в моей опустевшей голове, смешиваясь с тем последним, пронзительным визгом. Они искали тело. Тело, которого не было. Потому что его… не осталось.

Семена так и не нашли. Никогда.

Ничто не дает нам права быть такими жестокими

Эти слова встречают меня каждое утро по дороге на работу. Намалеваны они во всю ширину ворот заброшенной птицефермы, а до фермы два часа через пустыню, и еду я один. Раньше за мной присылали шофера, но после Гектора я попросил больше никого не присылать. Гектор мне нравился, и заново все это переживать неохота. Да и работаю я тут давно, могли бы уже и довериться. Ни к чему, чтобы кто-то стоял над душой. Кого только ни пытались сюда пристроить — почти никто не выдерживал дольше пары недель. Одним было скучно. Другим, наоборот, чересчур интересно.

Работа нехитрая, если голова устроена как надо. Знай себе крась стену. Стоит она недалеко от фермы, числится на ее земле, а на самом деле принадлежит пустыне. Три на три метра. Цельная каменная плита. Каждый день я приезжаю и мажу ее сверху донизу смесью смолы с гудроном. Кто ее сюда поставил — стараюсь не думать. Почему несуществующее ведомство правительства США платит мне за эту мазню шестизначную сумму — тоже стараюсь не думать. Но одно знаю твердо: красоты ради такое не красят. Меня наняли прятать то, что под ней. То, что пьет смолу с гудроном день за днем. Двадцать пять лет, каждое утро, приезжая сюда, я вижу: вчерашний слой выцвел, будто пролежал сто лет. Вот я и крашу снова. Сверху донизу. Изо дня в день.

Что-то там есть, по ту сторону, и оно слизывает эту мерзкую бурду слой за слоем.

Я стараюсь об этом не думать.

Тот, кто мне платит, рассудил правильно. Крась стену. Забудь о ней. Не зацикливайся. Просто замажь эту хреновину, и пусть то, что таится под толстым слоем гудрона, не мозолило глаза и не лезло в голову. Иногда сюда приходят люди и несут стене подношения — и это плохая идея. Днем я их гоню, но это не всегда помогает. Говорю им: не молитесь вы ей, от этого одни беды. А они все равно молятся. Становятся на колени, утыкаются лбами в песок и молятся гнилой каменной плите, думая, будто ее послал любящий Бог. Потом уезжают, и, если повезет, я больше никогда о них не слышу.

А не повезет — на следующий день вижу их в новостях. Вернее, то, что от них осталось. Иные приезжают ночью со своими подношениями. Я узнаю об этом по машинам, которые к утру так и стоят здесь. А самих паломников нет — только побрякушки да четки, которые они оставили.

Иногда взрытый песок перед стеной или дорожка из одежды, уходящая в пустыню. Один раз нашел детскую переноску. Без ребенка. Раньше я звонил в полицию, они приезжали, увозили машины на эвакуаторе, заводили дела о пропавших без вести. А теперь мне говорят, мол, просто откати тачки в сторонку, заберем потом. И не забирают. Я отгоняю их метров на четыреста к западу, и там их сейчас, пожалуй, набралось уже сотни две. Хранить их было бы сложно, если бы не столько свободного места.

Пустыни на всех хватит.

Машины стоят, приземистые, недвижные, день за днем на жаре, и суровый пустынный ветер давно содрал глянец с выгоревшей пастельной краски. Плюшевые игральные кубики. Брелоки, до сих пор позвякивающие в замке зажигания. Крошечные фигурки пресвятой Девы Марии, приклеенные к приборной панели. Гектор одно время снимал с машин запчасти, но после третьей аварии бросил. Решил, что запчасти прокляты, как и все здесь. Это все стена. Она портит все вокруг себя. Даже почва отравлена. Не удивлюсь, если пустыня тут возникла именно из-за стены. Дело не в географии. Просто стена высасывает жизнь из всего вокруг, как черная дыра.

Взять хоть птицеферму с ее разрисованными воротами. Там я обедаю, там ставлю машину под ржавый гофрированный навес. Владелец не видел ничего плохого в том, чтобы перенести бизнес сюда. Думал, жара и безлюдье отвадят зоозащитников, но их это только сильнее раззадорило. Как и многие другие, он поглядел на бетонную плиту посреди песка и решил, что это просто курьез. Остаток какого-то старого строения, случайно затесавшийся на его землю. Не понял, что это отравленный колодец, из-за которого он потом повесится в захудалой тюрьме.

Пожар, из-за которого закрылась ферма, был даже не особо сильным, но пожару и не надо быть сильным, если начинается он в цеху с четырьмя тысячами кур и парой сотен мужчин и женщин, добрая половина не говорит по-английски. Но это не помешало двум бригадирам: они орали на людей, как привыкли, и только раздували панику. Прибавьте к этому, что запасной выход был заперт на висячий замок. Живыми выбрались единицы. Крематорная сажа, которая теперь ковром лежит на полу, глушит любой звук шагов. От этого в цеху тихо, как в старой церкви. И не отделаться от чувства, что кого-то там лучше не тревожить.

Владелец обвинил активистов, которые протестовали там каждый божий день. Сказал, что запирал дверь, чтобы не пускать их внутрь. Будь выживших побольше, такая отмазка, может, и прокатила бы. Но в живых осталось всего сорок человек, так что впаяли ему по полной. Говорят еще, кто-то в давке угодил в мацератор. Это такая жуткая машина, в которой перемалывали суточных петушков, чтобы мясо не пропадало зря. Я как-то в нее заглянул и заметил, что многие лезвия выщерблены и сломаны, будто туда попало что-то тяжелее положенного. На человека она не рассчитана. Моторы бы надрывались. Ножи входили бы только до определенной глубины, заклинивали и пробовали снова, и снова, и снова…

Вытаскивать человека оттуда было бы все равно что выуживать замятую бумагу из принтера. Лучше бы уж пропустить его целиком, за один раз. Головой вперед. По крайней мере, я так считаю.

Я расспрашивал рабочих, и кое-кто из них помнил стену. Она всегда маячила за дрожащим маревом раскаленного воздуха, — как маленькая дверца в никуда. Забавно. Если надавить на людей, они скажут, что это просто кирпичная кладка, недоломанное старое здание. Но тему сменят быстро. Рассуждать, откуда она взялась, дольше секунды никто не станет. Зато я выяснил, что и в те времена был мужик, который таскался туда и мазал ее сверху донизу. Так что работенка моя, оказывается, с историей.

С Гектором стена заговорила незадолго до того, как он пропал. Со мной она тоже пару раз разговаривала, всегда по утрам, пока я не успел положить свежий слой гудрона. Не слушать ее трудно, но Гектору было труднее, чем другим. Что-то в этой ферме его особенно доставало, делало легкой добычей. Он ее ненавидел. Ненавидел то, что она олицетворяла. Промышленное животноводство. Людей в их худшем проявлении. Вы поймете, о чем он, если хоть раз увидите такое место вблизи. Клетки, тысячи клеток, ряд за рядом, они и сейчас там стоят, огонь не сожрал их до конца. От них несет гноем и заразой, приторно и мерзко.  На ржавых прутьях перья. Живых существ туда набивали так плотно, что проволока порой срезала кожу, как терка — сыр, и оставляла голое вспухшее мясо на горячем пустынном воздухе.

Гектор говорил, что стена вложила эту мысль фермеру в голову, а от него пошло по всему свету. Я возразил, что людям никогда не требовалось подсказки, чтобы зверствовать, что мы как вид творим мерзости куда дольше, чем стоит эта стена. Он заметил, что я понятия не имею, сколько ей на самом деле лет. Может, она существует столько же, сколько и мы, и гноится в нашем племени, как заноза в горячей плоти. Не знаю почему, но меня это напугало. Мысль о том, как мои пращуры из неолита колотят камнем о камень, а она уже стоит одна в пустыне на другом конце земли и ждет, когда я к ней приеду. Знает, что ход истории рано или поздно нас сведет. От этой мысли меня трясет до усрачки.

Стена что-то сломала в Гекторе, но понял он ее, по-моему, лучше всех нас. Поначалу он считал, что это розыгрыш. Месяцами рыскал по ферме в поисках камер. Потом признался, что ему снятся кошмары. Мне тоже. Но его они мучили как-то по-особенному: он сидел на полу в ванной и рыдал, а жена и обе дочки не могли понять, что творится с человеком, которого они любят. Он бы все отдал, чтобы это оказалось мистификацией, что у него просто разыгралось воображение, и что сны ничего не значат. Он никогда не рассказывал мне, что ему снилось. Но если хоть отчасти то же, что мне, значит, это были бесформенные истории о насилии, и он визжал в постели, как свинья, весь мокрый от пота и мочи.

И при всем при том он продержался дольше любого другого шофера, что у меня были. Будто эта тварь взяла его на крючок всерьез и легко отпускать не собиралась. Все, кто был до него, попросту исчезали. Самый первый — тоже. Здоровенный мужик, намного старше меня. Я тогда только получил работу, и никто не верил, что я продержусь. Водителя приставили следить, чтобы я и правда красил эту чертову стену, а не удрал с воплями в пустыню через пять минут. Не то вышибала, не то шофер, он стоял у меня за спиной, скрестив руки, с сигаретой в зубах. На одиннадцатый день отошел отлить и не вернулся. Он не мог отойти дальше чем на шесть метров, и не было ни единого звука, ни намека на борьбу. Все, что я от него нашел — мокрое пятно на песке, два следа на ширине плеч и полоску кожи сантиметров тридцать длиной, а откуда она — поди разбери.

От большинства не остается и этого. Иногда им становится скучно, они идут побродить и уже не возвращаются. Иногда сворачивают за угол в паре шагов впереди меня, а когда я догоняю — там пустота, хотя секунду назад они там стояли. Но не у всех получается так быстро и чисто. Некоторые оставили после себя большой беспорядок. Хуже всех — тот, что был перед Гектором. Не продержался и двух дней. Дурак привез на ферму ночью своих приятелей. Разбил там лагерь. Показал им стену, все напились и стали играть в игры.

Когда он не вышел утром на работу, я поехал сам и застал то, что осталось от их вечеринки. Один парень, еще живой, отрезал себе руку дебикером, по сантиметру. Маленькие кусочки его самого лежали у его ног, и многие еще шевелились. Другая, бедная девчонка, запуталась в наружной ограде. Сперва мне показалось, что пыталась бежать и застряла в проволоке по пояс, но, подойдя ближе, я увидел, что проволоку смотали жгутом, и он входил ей в рот и выходил с другого конца. Бог знает, как проволоку протащили через весь пищеварительный тракт, но хорошо хоть, что к моему приезду она была мертва. Хотя, судя по бороздам от пальцев в песке, провисела так она довольно долго, скребя землю в отчаянной попытке за что-нибудь зацепиться.

Хуже всего было с девушкой, которую впихнули в клетки. Именно так, во множественном числе. В одной клетке, в четверть метра шириной, скрючилось ее туловище. Проволока вдавилась в живот и оставила мелкие порезы, один поверх другого, как штрихи на рисунке. В другой — правая рука, голова, шея и плечо. Сустав вывернут так, что чуть не прорвал кожу. Рядом еще клетка: вторая рука и почти вся спина, исхлестанная так, что кожи на ней почти не осталось. В еще одной — таз. Всего ее разложили по восьми, а то и по девяти клеткам, и некоторые стояли в другом конце цеха.

И каким-то образом — не знаю каким — она была еще жива. Вся. Вся сразу. Она была как кукла, которую разобрали по частям. Я и не думал, что так бывает. Она даже гладила себя по лицу рукой, которая больше не была к ней прикреплена — пальцы тянулись сквозь прутья, а сама она тихонько всхлипывала и сосала большой палец. Разбитые остекленевшие глаза уставились на меня, и за ними не было ничего, кроме отчаяния.

А от шофера осталась одна ступня, торчащая из стены. Я, не думая, схватил его за щиколотку и потянул, и ступня отошла, будто я разделывал хорошо пропеченную индейку. Просто отвалилась, а из гудрона остался торчать окровавленный обрубок ноги, и он все дергался — давал понять, что его несчастный хозяин прекрасно понимает, что с ним произошло. Помочь ему было нечем, это я знал точно. Я позвонил начальству, чтобы забрали остальных, и взялся за работу, потому что парень чем-то растревожил стену. Гудрон сходил быстро, как вода с раскаленного песка, и я понимал: обнажится камень — мне конец. Взял инструменты и стал красить, стараясь не смотреть, как остаток ноги дергается от каждого прикосновения горячей кисти.

Так продолжалось неделями: он подергивался каждый раз, когда я красил стену. Казалось бы, он должен был задохнуться или умереть от жажды, но нет — его нога просто медленно выцветала месяц или два, оставаясь чувствительной к кисти до самого конца.

Сдается мне, он и сейчас там, по ту сторону.

В этом и есть ее секрет. Секрет стены. Секретов у нее много, но именно этим она тебя  обхаживает, и именно он работает. Смерть для нее — просто комок глины, лепи что хочешь. Жизнь, смерть — тому, что с той стороны, все едино. Гектор говорил мне, что он человек богобоязненный и смерти не боится. Только стена басен и сказок не терпит. Встань перед ней и скажи, что смерть тебе не страшна, потому что тебя ждет закрытая вечеринка для избранных, где давно потерянный папаша человечества возьмет тебя под крыло, — и почувствуешь, как вера просто вытекает из тебя.

А на ее место приходит стена и то, что она может тебе показать.

У Гектора она забрала веру. В первый раз, когда я сказал ему, что после смерти нет ничего, он назвал меня циником. А через два года гляденья на эту стену, на шевелящиеся разводы в черной жиже, запел по-другому. Сказал: «ничего» — это лучшее, на что мы можем надеяться. Сказал, что видел, что нас ждет на самом деле — ему показали во сне. Я понимал, о чем он. Я и сам там побывал. Одним глазком видел, что нас ждет после смерти. Рядом с этим наши забавы со скотиной — сущая ласка. Там нет ничего, кроме грязи и страданий. Покорность и боль. Тоска, и она расходится во все стороны — в прошлое, в настоящее, в будущее — и все это сжирает. Время в этих кошмарах не имеет смысла. Все равно что вести пальцем по ленте Мебиуса.

Мне хотелось сказать, что стена врет. Но эти сны… нет, на вранье это не походило.

Я понял, что дело плохо, когда Гектор начал ездить сюда сам. Приезжаю, а он сидит прямо перед ней. Не шепчет, не молится. Видно, на той стадии он уже просто слушал, чтобы узнать побольше. Торговался. Договаривался. Если бы я хоть отдаленно представлял, что он задумал…

Не понимаю, как он вообще нашел эти бочки, но нашел. Приезжаю однажды, а он сидит, скрестив ноги, и перед ним лежит на боку здоровенная стальная бочка. Я знал историю этих бочек — так же, как знал, что закончилась она тем, что их заварили, заперли на замки, отвезли на пятнадцать километров в пустыню и закопали в такой глубокой яме, какую десять человек могут выкопать за один день. Как, черт возьми, он откопал одну и прикатил ее обратно на ферму — понятия не имею, но от одного ее вида у меня кровь застыла.

— Гектор, — сказал я, подходя, — отойди-ка ты от нее.

— Ты знаешь, что это.

Он не спрашивал. Он просто знал.

— Знаю, — сказал я. — Ты же в курсе, я в свое время покопался. Наслушался историй про это место.

— Эту ты мне не рассказывал.

— Не хотел, — ответил я.

— Расскажи сейчас.

— Я не…

— Расскажешь — уеду. Не расскажешь — схожу к пикапу за инструментом и не уеду, пока не вскрою ее.

По голосу было слышно: он не блефует.

— Ладно, — сказал я. — Это ведь просто байка, не больше. Бочки остались от фермы. Пока тут все работало, куриный помет собирали, фасовали и продавали другим хозяйствам как удобрение. Неделями он пекся на солнце в запаянных бочках, а уж потом его грузили в фуру и увозили. Дело было не срочное. Так, копеечная экономия. Грузить бочки в пикап, который приезжал раз в месяц, посылали новичков или тех, кто попадался хозяину на глаза без дела. Обычно ходили толпой, но одному бедолаге не повезло: его отрядили в самый зной, и грузил он один. Может, мастера чем-то разозлил. Может, своих свалила болезнь и рук не хватало. Неважно. Он часами торчал на задворках фермы, вдали от фасовки, от цехов, от всего шума, и воевал с огромными бочками прогорклого куриного дерьма.

На каждую у него уходило минут пятнадцать. Работа собачья, и никто не помогает. Дошел он до середины, возится с очередной бочкой, тянет ее в кузов, щекой прижался к раскаленному железу — и слышит то, чего раньше никогда не слыхал. Изнутри: тук-тук-тук. Он вскрикнул и уронил бочку, та глухо бухнулась в песок. Пока оседала пыль, он только и думал, как хорошо, что рядом никого, никто не слышал, как он верещал по-бабьи. Посмеялся, как это обычно бывает. Решил, что внутри отстало что-то и болтается. Кусок жести с обода, может. Перевел дух, нагнулся было опять за работу — и тут снова.

Тук-тук-тук.

На этот раз он не дернулся, но страх остался. Что-то в ритме этого стука было не то. Он замер. Не мог заставить себя подойти ближе. Стоял и пялился на бочку, и пот тек по лбу. Шли секунды. В голову лезла дурь. Он и сам понимал, что это бред, и понимал, что все это от одиночества и от разыгравшегося воображения. Ничего страшного там нет, уговаривал он себя. Бочку наполнили и запечатали три недели назад. Ничто… ничто не может быть внутри живым. И вот, чтобы выбить эту мысль из головы, чтобы доказать самому себе, что воображение врет, он подошел к бочке и согнутым пальцем выстучал начало старой мелодии — «по-брил-ся, по-стриг-ся»*.

Тук тук-тук тук!

А когда ему ответили…

Тук тук!

…вот тут он и заорал как резаный. Сбежались другие рабочие, а когда услышали стук сами —  вызвали полицию. По официальной версии, приехали копы и нашли труп. Бродяга, решили они. Забрался ночевать в бочку, да на беду пьяный отключился и остался там, когда ее наполняли, так и захлебнулся, не приходя в себя. А стучала просто голова, болталась и била изнутри.

— Просто еще одна история о страдании, — добавил я, когда молчание слишком затянулось. — Стена их к себе притягивает. Ты же знаешь. Возле нее много кто помирает. Несчастные случаи, мерзкие донельзя, но все же случаи.

— Тут не только это, — пробормотал Гектор. Голос у него был сухой, сиплый и странно громкий в тишине пустынного утра. — Когда все кончилось, ферму на день закрыли, и эти самые полицейские с парой крепких мужиков вывезли в пустыню всю партию бочек до единой и закопали их глубоко-глубоко у черта на рогах. С чего бы это, а?

Он засмеялся, и никогда в жизни он не выглядел таким изломанным и надтреснутым. Вид у него был больной, и у меня сердце упало.

— Гектор…

Он все еще смеялся, когда поднял кулак и ударил по боку бочки.

Бум! Бум! Бум!

Тишина. Он перестал смеяться. Я и пошевелиться не мог, до того мне было страшно. Мы оба ждали неизбежного.

Бум! Бум! Бум!

Откуда шел этот звук, сомневаться не приходилось. Что-то ответило изнутри бочки. Готов поклясться, стук раскатился по пустой долине так громко, что песок дрогнул у меня под ногами. Гул, который проглатывает тебя целиком. Мне показалось, эхо умирало целую минуту.

— Бродяга, бля. — Гектор усмехнулся и поднялся. — Никакой это был не бродяга. Все куда проще и хуже. Послушник это был. Последователь. Сам залез туда и ждал нарочно, потому что стена ему велела.

— Гектор, ты уволен, — сказал я, уверенный, что должен был сделать это давным-давно, а он захохотал так, что его чуть не вывернуло.

— Прекрасно! Пошел ты, — сказал он. — Ей это нравится, понимаешь? Стене. Мы ее не обманываем и не запираем тем, что делаем. Мы что же, думаем, будто держим ее взаперти, замазывая дверь? Ей это нравится. Ей нравится, что мы сюда таскаемся и проделываем с ней все это. Для нее это, бля, как прелюдия.

— У тебя дети, Гектор, жена. Езжай домой. Дальше я сам.

— Расскажи остальное, — сказал он. — Ты знаешь, чем все кончилось. Расскажи.

— По-моему, ты и сам знаешь, — ответил я.

— Рассказывай! — заорал он и сжал кулаки. Гектор был жилистым, но за ним водилось прошлое, на фоне которого такие мужики вроде меня выглядят мягкими и безобидными. Время сгладило его острые углы, и в душе он был приличным человеком. Но драться он умел, умел всерьез, и справиться с ним я бы не смог.

— Ладно, — сказал я. — Твоя правда. Я говорил с копами. Разыскал их и поговорил, и они рассказали, что видели. Вызов приняли, тащились в такую даль и ничего особенного не ждали. Первое, что увидели, — мужичок в одних трусах у ворот, и его утешают человек шесть рабочих. Он обмочился, а чистой одежды не нашлось. Полицейским это показалось забавным, но рядом стоял хозяин фермы, и он-то отнесся к делу серьезно, так что они решили хотя бы осмотреть двор. Зашли на задворки, нашли бочку и лом, поддели крышку. Заглядывать внутрь охоты не было, и они ее опрокинули — раскаленную бочку куриного дерьма — и вывалили все на сухую, как кость, землю.

Гектора эта часть истории будто взбудоражила, и он ухватился за возможность закончить ее за меня.

— И пока они смотрели, как расползается бурая жижа, они его увидели, — прошипел он с наслаждением. — Кошмар. Скелет человека, мясо дымится, кожи нет. И он живой, вопреки всему живой, хватается за горло и задыхается. Копы стояли столбом от ужаса, а он выгребал пальцами дерьмо из глотки, прочищал себе дыхание, потом сделал отчаянный вдох и заорал. И орал, и орал. Бормотал, выл, и не просто так. Он выкладывал им тайны, которые узнал, пока его плоть бродила в маслянистом дерьме. Тайны про эту пустыню, про весь свет, про человека и его место в мире и про дверь, которая тут, рядом, и которая все это им покажет, стоит только захотеть взглянуть.

— Вот она, бля, стоит! — заорал он так, что побагровел. — Выход! Стена — единственное, что может не дать нам умереть и провалиться в этот бесконечный кошмар.

— Это обман, — сказал я. — Ей верить нельзя.

— А мне и не надо верить, — прошептал он мечтательно. — Я видел. И ты, если по совести, признайся: тебя это тоже напугало до усрачки. Нет никакого рая и ада. Есть эта долбаная ферма, только в клетках сидим мы, и вся наша жестокость против ихней — детские игрушки. А смерть — красивая выдумка, ее нам вложили в голову ради потехи. Вот это все, — он обвел рукой пустыню, — это гребаный сон, и даже не самый лучший. Камешек посреди бездонной пропасти. Самое умное, самое сильное животное на свете, ха. Строим небоскребы. Космические станции. Маленький эдемский садик специально для нас. Смешно! Они над нами потешаются. Они хотят, чтобы нам было больно, когда мы наконец проснемся. Самое лучшее, на что каждый из нас может рассчитывать, — оттянуть подальше встречу с тем, что по ту сторону. Каждая секунда здесь, а не там, — золотая победа, ей дорожить надо. Вот о чем орал тот мужик из бочки. Вот какую тайну он выкрикивал рабочим.

Он им говорил: лезьте в бочку, потому что это лучше того, что нас ждет.

И, выкрикнув все это, задыхаясь, он сдал: согнулся пополам, выблевал что-то вроде той самой смолы с гудроном, которой мы красим стену, и свалился без памяти. По тому, как его трясло и как он побелел, я понял, что ему нужен врач. Внутри у него творилось что-то противоестественное. Я дотащил его до машины, загрузил и повез в больницу. И всю дорогу старался не думать, что оставил стену почти голой. Пока довез, пока поговорил с врачами, настало уже два часа дня. Бросить его в приемном покое я не мог. Надо было его пристроить, и только потом, когда день подбирался к четырем, я выбрался из больницы и сел обратно в машину.

Я гнал через пустыню как сумасшедший. Никогда я не оставлял стену без свежего слоя больше чем на сутки. Дело тут не только в деньгах. Дело в том, чтобы держать кое-что взаперти. Кое-что  настолько опасное, что оно уже отравило сотни жизней, а дай ей волю — отравит куда больше.

Когда я приехал, солнце уже садилось. Со стороны фермы били странные огни и доносились не то звуки ликования, не то истошные вопли, так что я вильнул в сторону и объехал ее кругом. Съехал с дороги прямо в песок, обогнул ферму и направился прямо к стене. Когда я ее нашел, она светилась чернотой в темноте. Не знаю, как еще это описать. Она излучала какую-то маслянистую тьму. Тень внутри тени.

Я изо всех сил старался не обращать на нее внимания, схватил из машины инструменты и начал красить стену в свете одних фар. Вблизи стена отдавала белизной. То есть она была черной, но будто подсвеченной изнутри другим светом, чем-то, что лежало под ней. Такой я ее не видел никогда. Напомнила мне луну. Бледная пыль и щербатый рельеф, если смотреть издалека. Так быстро я не красил эту хреновину еще ни разу в жизни. Я размахивал кистью, как ножом, а под конец, когда в воздухе стало ощущаться какое-то электрическое покалывание, от которого я перепугался до чертиков, я вообще бросил кисть и стал выплескивать краску прямо из банок.

Вышло грязно, но, похоже, помогло. Воздух успокоился. Огни на ферме погасли. И когда я снова посмотрел на стену, она выглядела именно тем, чем и должна была: стеной с плохой покраской. Все это делалось в такой спешке, что я и не заметил, как обжег руки — просто оттого, что я подносил их слишком близко. Когда адреналин схлынул, жгло адски, но оно того, черт возьми, стоило: я успел закрыть эту штуку, пока не стало хуже.

Я засмеялся. Так близко это еще не подходило. Так надолго я ее еще не оставлял. Облегчение было почти сладострастное, пусть я и угробил руки и подвеску машины.

Я все еще смеялся, когда позади меня с бочки слетела крышка.

Господи, что это был за звук, когда из нее полилось… Я стоял лицом к стене и слушал этот кошмарный звук. Глюп. Глюп. Глюп…

А потом до меня дошел запах, и я понял, что придется обернуться. Обернулся — и ослеп от собственных фар. Дурак, подумал я. Ни черта не видно, а фонаря нет. Но что-то стонало и билось в темноте, и я знал, что я не один. Я кинулся к машине и нырнул в открытое окно. Сел за руль раньше, чем успел что-то сообразить, — и вот, в свете фар, у самой стены, я увидел то, что вылезло из бочки.

Истории не передавали этого в полной мере.

Гниение преображает. Всякая смерть становится новой жизнью. Видали, что происходит с китом на дне океана? Но смерть и распад, даже когда они удобряют и кормят, в основе своей энтропийны. Организованное становится неорганизованным. Тело превращается в кашу, пусть какое-то время в нем и кипит новая жизнь: черви, личинки, бактерии, грибок. Это стрела. Она летит из А в Б. А у того, кто стоял передо мной, у человека, который двадцать лет томился без воздуха в навозе, стрела словно замкнулась в круг. Личинки и грибы пировали вволю, а он так и остался целым. Не рассеялся и не растворился.

Он был жив.

И он кричал.

И он побежал прямо на меня, не переставая кричать, а я ткнул ногой в педаль газа и в ту же секунду сообразил, что не включил задний ход. Машина рванула вперед и ударила его так, что сразу стало ясно, кто крепче, а когда я сдал назад, от него остался только мазок на капоте цвета плевка курильщика да что-то похожее на полоски вяленого мяса в подливе, разбросанные по песку.

Он продолжал кричать, даже когда я сдавал назад и удирал. Я ехал задним ходом добрых три километра, прежде чем успокоился настолько, чтобы остановиться и развернуться. Сам того не заметив, я доехал до больницы — проведать Гектора. А когда ко мне вернулось какое-то подобие ясности, я уже сидел возле него, схватившись за голову, и думал: не пора ли позвонить начальству — пусть ищут на эту работу другого дурака.

— Вы его родственник?

Я поднял глаза. Надо мной стоял врач.

— Нет, — ответил я. — Я оставил больнице телефон его жены, когда привез его днем.

— Вот как, — задумчиво протянул врач. — Хм. К нему никто не приходил. Вы точно оставили его в регистратуре? Проверьте, правильно ли записали. Инфекция в крови серьезная, и если у него есть семья, ей следует знать, где он.

— К нему никто не приходил? — переспросил я. — А телефон… никто не звонил? Никто его не искал?

Врач пожал плечами и покачал головой.

— Наверное, вы правы, — пробормотал я. — Похоже, я дал не тот номер. Пойду выясню.

Врач принял это и оставил нас с Гектором вдвоем. Я несколько раз доставал телефон. Думал позвонить его жене и не был уверен, что хочу знать правду. Номер-то был верный, я знал наверняка. Он с него постоянно мне звонил, когда его собственный не работал, а случалось это часто.

— Что же ты натворил… — прошептал я себе под нос, глядя на ее номер.

— Я нашел выход.

Гектор не спал. Глаза уставились в потолок, пустые, стеклянные. На меня он не смотрел, даже когда заговорил.

— Что ты сделал?

— Я помолился богу в пустыне, — сказал он. — И он оказался так добр, что показал мне выход. Не для меня. Для них.

Я чуть не умер от горя, пока на него смотрел. Он был сломлен. Стена могла бы просто забрать его, как забирала других, но она не забрала, и почему-то это было хуже: видеть его таким униженным. Больше я с ним не разговаривал. Оставил его там, в больнице. Не знаю даже, умер он или шляется где-нибудь по улицам и бог весть чем занимается. Назавтра я вернулся в пустыню и нашел остатки старой бочки и пятно на песке от того, что в ней было. То, что осталось от человека внутри, растащили ветер и падальщики.

На ферме я нашел то, что оставил после себя Гектор. Три бочки, совсем новые. Одна большая, две маленькие. На старые ничуть не похожи. Он раздобыл их сам. По какому-то темному наитию я достал телефон и набрал номер его жены. Не стоило удивляться, когда я услышал звонок изнутри — приглушенный цифровой перезвон. Звонок разбудил женщину, и бочку затрясло: ее содержимое яростно рвалось наружу. Но пробыли они там уже сутки, томясь бог знает в чем, — ведь куриный помет Гектору взять было негде. А стена была рядом, и ее действие расходилось кругом, как жар от костра. Живыми они быть не могли… не живыми в том смысле, в каком понимаем это мы с вами. Теперь они принадлежали стене, а про все, что ей принадлежит, лучше всего забыть.

Я позвонил начальству, и мы организовали в пустыне еще одни раскопки.

А когда мы закончили, я покрасил стену.

---

* Shave and a haircut («стрижка и бритье») — знаменитый семинотный музыкальный ритм или короткая фраза-сигнал, которая в классическом исполнении дополняется ответной репликой «two bits» — два бита.

В прошлом испанские серебряные монеты разрезали на восемь частей. Каждая часть («бит») стоила 12,5 центов, а две части составляли 25 центов. Фраза означает, что стандартная услуга стрижки и бритья у барбера стоила четверть доллара. Чаще всего этот мотив используют не в музыке, а в качестве стука в дверь. В ответ часто ждут или подразумевают продолжение.

__________________________________

Оригинал: Do not pray to the god in the desert, ChristianWallis

Больше жутких историй с Reddit у меня в телеграм-канале. Новые переводы выходят каждый день! Буду рад видеть вас там.

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу