Выбирал батут
больше не уверен - https://aliexpress.ru/item/1005006293974402.html
Реклама: ООО "АЛИБАБА.КОМ (РУ)" ИНН: 7703380158
0 просмотренных постов скрыто
Кто-нибудь слышал об этом городе?! Похоже, о нем никто не помнит, а с ним, возможно, случилось что-то ужасное
Судя по всему, когда-то на севере Швеции был город Корона, но каким-то образом мы все о нем забыли. Я полицейский и работаю в Каликсе. Это коммуна недалеко от того места, где, как считается, стоял пропавший город Корона. Там нет никаких следов города, только густой лес. Но некоторые обстоятельства, связанные с моей собственной семьей, убеждают меня, что это место действительно существовало.
Весь мир просто о нем забыл… Не представляю, как и почему, но это единственный вывод, к которому я смог прийти. Для меня все началось с того, что в мой маленький кабинет пришли двое румынских сборщиков черники. Они хотели сообщить о том, что нашли в глубине леса. По-шведски и по-английски они говорили слишком плохо, чтобы объяснить, что именно нашли, но мне сразу стало ясно, что они до смерти напуганы. Насколько я понял, речь шла о трупе. В конце концов мы вызвали переводчика из соседнего городка и выяснили, что они наткнулись на мертвого ребенка лет десяти, не больше.
Они повели меня, двух моих коллег и скорую к месту, где нашли ребенка. Когда мы добрались туда, солнце садилось за густым туманом. Мы свернули с главной дороги и пошли в лес, туда, где должен был лежать ребенок, и я закурил. Мне было немного не по себе от того, что придется иметь дело с мертвым ребенком. Но с такими случаями я уже сталкивался, было несколько автомобильных аварий, и сейчас я не особенно переживал. Просто очередная работа. По крайней мере, так я думал.
Когда мы подошли близко, румыны остановились и отказались идти дальше. В их глазах была паника, даже сильнее, чем я ожидал при таких обстоятельствах. Один из коллег остался с ними, а мы пошли дальше. Вскоре мы вышли к огромному валуну, который принес сюда ледник, покрывавший Европу в ледниковый период. Мой коллега обошел его и через несколько секунд прибежал обратно, бледный, будто увидел самого дьявола. Он согнулся, и его вырвало прямо у меня на глазах.
— Там… — сказал он. — Там, с той стороны… Твою мать.
Я не стал ни о чем спрашивать и пошел посмотреть сам, медики пошли за мной. То, что мы нашли по другую сторону валуна… Это было противоестественно. Половина ребенка, маленькой светловолосой девочки, срослась с валуном. Как будто она проходила сквозь камень, как призрак, и вдруг снова стала человеком, не успев из него выйти. Или, как позже сказал мой коллега, как будто ее телепортировало прямо в камень. Мертвые печальные глаза девочки смотрели в лес, будто рассказывали о трагедии, о которой живые ничего не знают. Медики молча отвели глаза, потрясенные тем, что ей, должно быть, пришлось пережить. А я не мог отвести взгляд. Я никогда не был религиозным человеком, но после этого усомнился во всем, во что верил раньше.
И дело не только в том, каким невероятным образом бедная девочка погибла, наполовину поглощенная валуном… В ней было еще кое-что. От этого у меня внутри стало совершенно пусто. Как будто из меня вырвали кусок души, и в сердце осталась дыра, которая быстро заполнилась такой печалью, какой я никогда раньше не испытывал. Это было жуткое чувство. И хуже всего было то, что какая-то маленькая часть меня эту девочку узнавала. Я не мог понять, откуда… Ее лицо было как смутное воспоминание о сне, который только что забылся.
Мы взяли себя в руки и начали обсуждать, что произошло, но так ничего и не поняли. Тем временем медики подошли к телу. Пока мы осматривали место, я старался думать только о фактах. На девочке была розовая куртка. В одном из карманов мы нашли странный цветок, его необычная окраска напоминала крылья жука. Там же лежал желтый читательский билет с надписью, которая нас озадачила: «Библиотека Короны».
На билете девочка написала и свое имя. Когда я его увидел, у меня закружилась голова. Детским почерком там было выведено: «Изабелла Лекселиус».
— Это ведь ваша фамилия, шеф? — сказал коллега.
— Да… моя… — Я не знал, что сказать и что думать.
— Так вы ее знаете?
— Я… не знаю… Нет… Нет, я в жизни ее не видел. Наверное, совпадение.
— Слишком уж большое совпадение, шеф.
Я ничего не ответил.
— Тут на земле еще кое-что, — сказал один из медиков.
На окровавленном мху под девочкой лежал блокнот. Наверное, он выпал из ее руки, той, что безвольно свисала над ним. Я поднял блокнот и открыл его. Страницы были исписаны мелким почерком, не таким, как у девочки.
— Шеф! — сказал один из медиков. — Придется привезти инструменты, чтобы ее вырезать.
— Да, — рассеянно ответил я.
— И еще кое-что, — сказал медик.
Я положил блокнот в пакет для улик. — Что?
— Слишком много крови. — Медик показал на землю.
— В каком смысле «слишком много крови»? — спросил я.
— Под валуном, шеф, — объяснил медик. — В ребенке не может быть столько крови.
Все замолчали, потом я сказал:
— Придется вернуться сюда с инструментами получше.
На следующий день мы вырезали верхнюю часть тела девочки и отвезли ее в морг на экспертизу. Мы пытались поднять валун краном, но он не сдвинулся с места. Тогда мы сделали подкоп, но других частей тела не нашли. В тот день мы смогли только взять как можно больше образцов крови.
Пока шла экспертиза тела, я читал блокнот. В нем была история города Корона. Я был уверен, что это вымысел, бред человека, который, как я думал, убил девочку. Так я думал, пока несколько недель назад мне не позвонили из криминалистической лаборатории.
Мне до сих пор трудно в это поверить, но мне сказали, что другого объяснения нет. Из-за фамилии они сравнили ДНК девочки с моей. Это была моя идея, я не хотел, чтобы кто-нибудь что-то заподозрил. Мы не думали, что это что-то даст, но это дало… Девочка лет десяти, Изабелла, была моей дочерью. Я был уверен, что это невозможно. Десять лет назад я жил с бывшей женой, никогда ей не изменял и уж точно не заводил детей с ней. Мы прожили вместе еще пять лет, так что я бы знал, если бы она за это время родила. И все же с анализом все было в порядке.
Ниже я привожу текст блокнота. Я перепечатал его в надежде, что кто-нибудь вспомнит город Корона или кого-то, кто мог в нем жить. Пожалуйста, свяжитесь со мной, если вам что-нибудь известно.
Вот что было в блокноте:
Меня зовут Хелена Фредрикссон. Пять лет назад я была другим человеком. Тогда я была моложе, не только по годам, но и душой. В моей жизни была радость, были надежды и мечты. Теперь ничего этого не осталось… Времени записать все у меня немного, но я постараюсь объяснить как можно лучше, что случилось с нами, со всем нашим городом.
Событие, как мы стали его называть, произошло 9 июля 2013 года. Я приехала в Корону всего на один день, чтобы сводить племянницу Изабеллу на торжественное открытие «Красной рощи», нового городского парка развлечений. Он должен был стать самым большим в Швеции. Изабелла упрашивала родителей сходить на открытие, но они оба не смогли из-за работы. Поэтому они позвонили мне и попросили сходить вместо них. Когда им нужна была помощь с Изабеллой, они всегда обращались ко мне. Я была единственной, кому они доверяли. Как бы мне теперь хотелось, после всего, что случилось, чтобы это было не так.
Мы приехали рано, за несколько часов до открытия, чтобы не простоять весь день в очереди на вход. Погода была чудесная. Утром шел дождь, и мы немного волновались, но когда добрались до города, на небе не было ни облачка.
Изабелла без умолку болтала о том, как нам будет весело, и мне было тепло на душе оттого, что она так счастлива. До парка мы добирались дольше, чем рассчитывали, потому что одну из главных улиц перекрыли для военного парада. Нас это не очень огорчило, праздничного настроения даже прибавилось. Чтобы обойти парад, мы доехали на автобусе до центра, до площади Фрейи, а оттуда на метро до делового квартала «Желтый нейтрал», где стоят самые высокие небоскребы Швеции. Оттуда до «Красной рощи» можно было дойти пешком.
Людей было очень много. Оказалось, многие приплыли по реке на пароме, о котором я не знала. Так что постоять в очереди нам все-таки пришлось. Изабелла была не против, но я знала, что скоро она проголодается, и боялась, что у нее испортится настроение. К счастью, вдоль очереди ходил мужчина с тележкой и продавал хот-доги. Я купила Изабелле хот-дог и газировку. Ее родители не очень любили, когда я кормила ее фастфудом, но в такой день, думала я, они поймут. Еще этот мужчина продавал детям красные воздушные шарики. Изабелла сказала, что хочет шарик. Я пыталась объяснить, что ей придется носить его с собой весь день и что в парке будут другие шарики, но она не слушала. Неохотно я купила ей и шарик.
Тогда никто не знал, что их жизнь вот-вот изменится за несколько минут.
Изабелла нечаянно выпустила шарик. Я боялась, что она расстроится, но она, похоже, не очень огорчилась. Мы смотрели, как шарик поднимается в воздух и улетает. Скоро он превратился в красную точку на огромном голубом небе. А потом вдруг исчез.
— Куда он делся? — спросила Изабелла.
Я не могла этого объяснить. Он просто исчез.
— Не знаю, — сказала я. — Может, лопнул?
Но меня не отпускало тревожное чувство, которое я никак не могла объяснить, и я в этом сомневалась. А через несколько минут со всех сторон налетел сильный ветер. Он принес с собой запах, похожий на запах гнили.
— Фу, — сказала Изабелла. Ее длинные белые волосы развевались на ветру. — Чем это пахнет?
Я крепче сжала ее руку. — Не знаю, — сказала я.
Люди растерянно оглядывались, радостные голоса стали тревожными. Что-то происходило, но никто не понимал, что. Вдалеке завыли сирены, кажется, со стороны делового квартала.
— Боже мой, — сказала какая-то женщина и показала на небоскребы. — У здания пропала верхушка!
Разглядеть это было непросто, но она была права. Верхушки самого высокого здания не было, будто ее срезали ножом. Изабелла была слишком маленькой, чтобы это увидеть. Но по лицам людей она поняла, что что-то не так, и тоже встревожилась.
— По-моему, нам надо уходить, — сказала я, действуя по наитию. — Здесь, кажется, опасно.
У Изабеллы на глаза навернулись слезы. — Но открытие, мы же не…
— Мы вернемся попозже, солнышко, — сказала я и увела ее от толпы. Один из паромов как раз собирался отплывать. Мы быстро поднялись на борт. С нами поднялись еще несколько человек, но большинство осталось в надежде, что все уладится. Изабелла плакала, но не сердилась. Паром медленно отходил от набережной, и тут в толпе на берегу началась какая-то суматоха. Я не видела, что там происходит, но вдруг все закричали от ужаса и бросились к воде. Они явно от чего-то спасались, но от чего, я не видела. Я видела только, как люди давят друг друга, пытаясь прыгнуть в реку и уплыть. Это было ужасное зрелище, и я рада, что Изабелла была слишком маленькой и ничего не видела из-за поручней.
Потом взвыли сирены системы экстренного оповещения. Их жуткий звук предупреждал о близкой катастрофе. Все задавали вопросы, на которые ни у кого не было ответов. Большинство из тех, кого я слышала, думали, что на нас напали, то ли террористы, то ли русские.
Я достала телефон, чтобы позвонить сестре, но сигнала не было. Попробовала с телефона Изабеллы, тоже ничего. Скоро я поняла, что связи нет ни у кого. Через город текла река, и на обоих берегах люди выглядывали из окон, пытаясь понять, что происходит. Но ничего необычного, кроме срезанного здания в деловом квартале «Желтый нейтрал», они не видели.
— Смотри, — сказала Изабелла и показала на небо. — Я никогда не видела такой большой птицы!
Высоко над нами парило огромное существо, похожее на птицу. Оно было совершенно черным. Наверняка сказать было нельзя, но казалось, что оно удивлено, увидев нас, не меньше, чем мы, увидев его. Оно несколько раз облетело центр города и улетело. Эта гигантская птица, или что это было на самом деле, превратила нашу тревогу и растерянность в ужас. Мы все еще не знали, что произошло, но теперь понимали, что террористы и иностранные государства тут ни при чем. Это было что-то другое, во что невозможно поверить и что в то же время невозможно отрицать.
Паром высадил нас чуть ниже по реке, недалеко от площади Фрейи. Люди были в панике, хотя никто не знал, что случилось. Одни грузили вещи в машины, чтобы уехать из города. Другие куда-то бежали, может быть, к своим близким. Но большинство толпилось вокруг полицейских, городских служащих или военных с парада, пытаясь хоть что-нибудь узнать. И всем снова и снова отвечали одно и то же, перекрикивая сирены: ничего не известно, нужно вернуться домой и слушать радио.
— Как нам слушать радио, если нет электричества?! — кричала пожилая женщина. — Оглянитесь, света нигде нет!
Она была права.
— Идите домой, закройте окна и ждите, пока дадут электричество, — сказал полицейский. — Мы не знаем, что происходит, но безопаснее всего действовать по инструкции…
Его перебило то, что происходило в нескольких метрах от нас. Вернулся первый человек, который пытался уехать из города, мужчина на громком мотоцикле. Я держала Изабеллу на руках, успокаивала ее и пыталась расслышать, что он всем говорит. Я протиснулась поближе. Он вышел на середину площади и забрался на постамент статуи Фрейи. Мало кто ему поверил. Но те, кто видел существо в небе, не сомневались, что он говорит правду, какой бы невозможной она ни казалась.
— Отсюда не выбраться! — кричал он. — Главная дорога обрывается на краю города, а дальше… Дальше только джунгли. Я не могу этого объяснить. Простите. Но это правда. Вокруг нас густые непроходимые джунгли, и их никак не обойти.
— Значит, это правда, — прошептал полицейский рядом со мной. — Господи, все это правда.
Я спросила, что он имеет в виду. Сначала он не хотел отвечать. Но потом увидел мою растерянность и слезы в невинных глазах племянницы, повернулся ко мне и тихо сказал:
— Перед тем как мы потеряли связь с вертолетом, который следил за парадом, пилот сказал что-то совершенно бессмысленное. Он… Он падал. Что-то срезало ему лопасти. И он сказал, что все как-то изменилось… Вид изменился. Перед тем как разбиться, он прокричал, что видит джунгли на западе и океан на востоке.
Сообщений становилось все больше. Отличить слухи от фактов было невозможно, но все они говорили одно и то же: весь мир вокруг города в одно мгновение сменился другим. Город остался прежним, а небо над ним стало другим. Постепенно сирены смолкли, машины перестали сигналить, гомон голосов затих. Над городом повисла жуткая тишина. Все казалось совершенно нереальным.
Я не понимала, что все это значит. Я пыталась объяснить это племяннице, но ей было всего пять лет, и она не понимала. Она хотела домой к родителям, а я не знала, что ей сказать. Она устала, ей нужно было отдохнуть, поэтому я пошла в ближайший хостел и сняла комнату. Скоро экономика города рухнет, но в первые дни в этом новом неизвестном мире люди еще принимали деньги.
Дальше были пять лет бесконечных испытаний и лишений, постоянная борьба за выживание без всякой надежды на помощь или спасение. Все началось в первую же ночь. Солнце, точно такое же, как наше, и все же новое и чужое, село на севере, а не на западе. Его сменили незнакомые звезды, которые усыпали все небо. Глядя на них из маленького окна нашей комнаты, я чувствовала не восхищение, а полную потерянность. Самым странным за все эти годы было, наверное, это противоречивое чувство: улицы знакомые, а ты понимаешь, что оказался неизвестно где. Думаю, отчасти поэтому люди держались поближе к центру города. Им хотелось забыться в иллюзии, будто они дома, хотя в глубине души они знали, что застряли в неизвестности и от этой судьбы не уйти.
Потом я высунулась из окна и услышала звуки. Крики людей, выстрелы, машины, которые бешено носились по улицам, хотя ехать было некуда. Время от времени доносился странный вой, от которого стыла кровь. Я так и не увидела ничего из того, что случилось той ночью, но это навсегда изменило жителей города, а их было больше двух миллионов.
Я закрыла окно и спряталась с Изабеллой за кроватью. Она хотела заплакать и позвать маму, но я зажимала ладонью ее дрожащий рот.
Следующая ночь была спокойнее, наверное, потому что никто не решался выйти на улицу. Скоро я поняла, что днем опасность исходит не от неизвестных джунглей за городом, а от людей в самом городе. Сколько совершалось преступлений, сказать было невозможно. Но я своими глазами видела мародерство, грабежи и даже убийства, так что решила, что преступность сильно выросла. И все же полной анархии не было. Полиция и немногочисленные воинские части, которые оказались в городе из-за парада, поддерживали самый необходимый порядок. У обычных людей оружия не было, поэтому для полиции и военных горожане опасности не представляли.
Нашелся лидер, тот самый мотоциклист, и через несколько недель все, кажется, стали мирно сотрудничать. Продукты, оставшиеся в магазинах, распределяли в основном справедливо. Все, кто мог работать, работали без колебаний, даже я.
Ученые, которые работали в университете, когда случилось событие, так и не поняли, что произошло. Но с помощью сотен горожан им удалось построить небольшую атомную электростанцию, и в городе снова появилось электричество. Я в основном помогала с этим проектом. Я ничего не понимала в ядерной физике, но делала то немногое, что могла. Удивительно, на что мы были способны все вместе, и несмотря на весь ужас, я чувствовала гордость. Впрочем, жизнь в этом мире не была простой. Совсем не простой.
Я сама отвечала за то, чтобы Изабелла была здорова и в безопасности. С этим я справилась, хотя в безопасности она себя так и не почувствовала. Но кроме этого было три большие проблемы, и с каждой неделей они становились все серьезнее.
Первой проблемой была нехватка еды и воды. Кому-то удалось вырастить пшеницу и картошку в парках и на футбольных полях, но этого было мало. Еда и вода заканчивались. Иногда шел дождь, но мало кто решался пить дождевую воду. Чтобы решить эту проблему и заодно найти решение других, в джунгли отправляли экспедиции. Обычно они заканчивались одинаково: никто не возвращался. Только раз или два кому-то удалось вернуться в город, но это были уже не те люди. Как будто что-то в джунглях забрало их души, а тела отпустило обратно без единой царапины.
Второй проблемой была природа. Первые пару месяцев она нас, кажется, щадила, но вскоре после того, как появилось электричество, обратилась против нас. Я не сразу увидела это своими глазами, но в город стали заходить загадочные существа, и, похоже, без всякой системы. Иногда они просто проходили через город насквозь и больше не возвращались. Одна полицейская из новичков рассказала мне, что шла за голым синим ребенком. Он с торжественным видом вошел в город, а потом вышел из него.
А иногда неописуемые чудовища устраивали на улицах бойню. Они убивали столько людей, сколько могли, и возвращались туда, откуда пришли.
Однажды, и это я видела сама, из канализационного люка вдруг вылезла огромная сороконожка, совершенно белая, с сотнями красных глаз. Она быстро забралась по стене дома, как будто точно знала, что делает, и влезла в одно из окон на верхнем этаже. Потом в доме закричали люди. Нескольким удалось спастись, но всех остальных разорвало в клочья. Только минут через пять сороконожка вышла из дома через главный вход. Ее белое членистое тело было в крови. Она уползла обратно в люк.
Эти нападения, как их стали называть, вызывали у всех нас страх и панику. Случались они не так уж часто, но достаточно часто, чтобы все постоянно были на взводе.
Третья проблема тоже проявилась не сразу. Это была болезнь. Кого она поражала, а кого нет, не зависело ни от чего, но некоторые люди, наверное, не больше 1%, заболевали. Все начиналось как лихорадка, а потом постепенно появлялись кошмарные мутации, которые поражали тело как попало. Большинство мутаций калечили и уродовали людей. Но иногда, очень редко, у больных появлялись свойства, которые, кажется, шли им на пользу. Самым поразительным случаем, который я видела, была девушка, у которой посреди лба вырос третий глаз. Радужка нового глаза переливалась удивительными цветами, и девушка говорила, что этим глазом видит чувства других людей.
Поначалу с больными обращались плохо, будто это чудовища из джунглей. Стало еще хуже, когда выяснилось, что существа снаружи никогда не нападают на больных. Однажды на площади Фрейи собралась толпа, которая хотела выгнать больных из города. К счастью, военные ее остановили.
Но в конце концов больных все-таки отправили в джунгли. Не для того, чтобы от них избавиться, а чтобы использовать то, что природа этого мира их не трогала. Это оказалось огромным успехом и в итоге решило проблему еды и воды. Больные могли уходить из города, исследовать окрестности и возвращаться со съедобными фруктами, овощами и мелкой дичью, похожей на млекопитающих.
Это стало для нас поворотным моментом. А потом нам снова повезло. До этого все попытки ловить рыбу проваливались, но вдруг река закишела рыбой. Скоро мы узнали, что в одни периоды рыба уходит в море, а в другие подходит к берегу. Но как только она подходила к берегу, на город на несколько недель обрушивались загадочные фиолетовые грозы. И все же мы выжили. Многие, конечно, погибли, но жить было можно. В конце концов мы выстояли.
За следующие пять лет катастроф было не так уж много, а заботы о выживании не давали нам слишком много думать о доме. Даже Изабелла, взрослея, вспоминала родителей все реже. Со временем большинство людей привыкли к невероятному положению, в котором оказались в июле 2013 года. Многие, правда, покончили с собой, но большинство решили жить дальше в этой неизвестной земле.
Но два события все изменили. Первым было то, что случилось с морской экспедицией. Сотни людей, в основном мужчины, решили выйти в океан на одном из круизных лайнеров, которые стояли у городского причала. Это должно было стать великим приключением и, может быть, помочь понять, куда мы попали. Это вдохновило всех нас. Тысячи людей, и мы с Изабеллой тоже, собрались посмотреть, как огромный корабль медленно выходит в море. Все это было похоже на тот день пять лет назад, когда мы ждали открытия парка развлечений. Мы смотрели на горизонт, пока корабль под названием «Birdo de Espero» превращался в маленькую точку на фоне заходящего солнца. Мы представляли себе удивительные приключения, которые их ждут, и с нетерпением ждали их возвращения. Но тут из воды поднялось что-то, наверное, больше всего, что мы видели до сих пор, и проглотило «Birdo de Espero» целиком.
Кто-то закричал, кто-то заплакал. Для города это был тяжелый удар. Одно то, что может существовать такое создание, способное проглотить целый круизный лайнер за раз, лишило многих надежды на будущее.
Второе событие было совсем другим. Это было настоящее чудо. Оно случилось всего через месяц после гибели «Birdo de Espero». Один молодой солдат, которому в момент нашего исчезновения с Земли было всего пятнадцать, стоял на посту и обнаружил, что в одном определенном месте на площади Фрейи можно поймать радиостанцию из нашего старого мира. Станция называлась Synthwave Mix и почти весь эфир ставила синтвейв. Надежда сразу вернулась, но на этот раз она была не такой, как та, которую мы пять лет растили в себе. Это была надежда снова увидеть близких. Надежда вернуться домой. Ученые из университета обследовали это место, пытаясь понять, откуда идет сигнал. Особых успехов они не добились, но скоро поняли, что сигнал идет из-под земли под площадью Фрейи.
Пока ученые исследовали это место, туда толпами шли обычные люди. Все приносили с собой какие-нибудь радиоприемники, как дети носят мягкие игрушки, чтобы не так бояться. Они надеялись поймать Synthwave Mix и хоть немного почувствовать утраченный дом. Конечно, место, где ловилась станция, было слишком маленьким, и полиции пришлось всех разогнать, чтобы не мешать ученым. Но через несколько дней ученые поставили у постамента статуи Фрейи большие колонки и подключили их к приемнику, через который слушали станцию.
Днем и ночью спокойная, немного грустная синтезаторная музыка без перерыва звучала на весь город. Люди собирались вокруг статуи. Они приходили даже ночью, несмотря на опасность. Это стало новой традицией нашего города. Каждый вечер мы приходили к статуе и садились вокруг нее, будто на молитву. Это стало нашим паломничеством. Людей тянула на площадь не столько сама музыка, сколько то, откуда она доносилась. И все же скоро эти электронные мелодии стали символом всех наших надежд и желаний. Иногда люди вставали и танцевали, порой плача от радости и горечи сразу, которые трудно объяснить. Но по-настоящему все замолкали и прислушивались, когда начинали говорить ведущие. Обычно они говорили только о музыке, которую ставили, и даже не подозревали, что их почти благоговейно слушает целый город. Но иногда они рассказывали, что происходит в мире. В такие моменты казалось, что у всех нас разом замирает сердце. Скажут ли они что-нибудь о нас? О том, как нас ищут и как собираются вернуть? Но о нас не было никаких новостей, будто о нас уже забыли или вообще никогда не знали. О трагической судьбе города Корона не упоминали ни разу. И все же мы не теряли веры.
Прошло много времени, и теперь я подхожу к сегодняшнему дню. В конце концов ученые решили, что стоит вырыть большую яму прямо там, где радиоволны, похоже, просачивались из-под земли. Это было непросто и небезопасно. Работа заняла несколько недель. И снова мы все помогали. Никто толком не знал, что мы ищем. Мы знали только, что там что-то есть.
Когда мы докопали до скалы, которая была слишком твердой, чтобы копать дальше, вся площадь была завалена горой земли. Как оказалось, мы трудились не зря. Прямо под тем местом, где ловились радиоволны, в скале было небольшое отверстие. Людей попросили отойти, пока ученые его исследуют. Сначала они попытались измерить его глубину. Это заняло какое-то время, потому что было трудно найти достаточно длинную веревку. В итоге глубину оценили примерно в 700 метров. Потом на веревке спустили кое-какое оборудование, и, ко всеобщему удивлению, дыра поглощала все, что в нее спускали. Конечно, никто не знал, куда это все девается, но все мы думали об одном: что оно каким-то образом вернулось домой. Это было разумное предположение, ведь единственное, что выходило из дыры, радиоволны, шло с Земли. Мы все радовались этому открытию. Провели еще несколько экспериментов, и хотя некоторые вопросы остались без ответа, все, даже ученые, сошлись на том, что дыра действительно ведет обратно в наш мир.
Но нужно было решить две большие проблемы. Первая касалась безопасности. Каждый раз, когда то, что привязывали к веревке, исчезало на дне дыры, веревку перерезало, точно так же, как пять лет назад небоскреб. Это означало, что того, кто полезет в дыру, тоже может разрезать. Впрочем, эту проблему решили довольно быстро. К веревке привязали камеру, соединенную с экраном наверху, и выяснили, что веревку перерезает, только когда ее тянут назад. Пока ее не вытягивали, экран продолжал получать изображение с камеры. Камера не показывала ничего, кроме темноты, как считалось, на той стороне. Но раз она работала, пока веревку не вытягивали, это не казалось большой проблемой. В конце концов, в таких обстоятельствах каких-то технических неполадок следовало ожидать.
Вторая проблема была в том, что дыра была слишком узкой, чтобы в нее пролез человек. Ее много раз пытались расширить, но скала, похоже, была прочнее всего, что могли взять наши машины. Это страшно удручало. Казалось, мы добежали до финишной черты и обнаружили, что не можем ее пересечь. В конце концов одна из ученых сказала, что хочет отправить в дыру своего десятилетнего сына. Он был достаточно маленьким, чтобы в нее пролезть. Это долго обсуждали, прежде чем разрешили. Мать доказывала, что город Корона не место для ее сына и что все говорит о том, что дыра — единственный путь домой.
Мальчик был храбрым. Он знал, что, скорее всего, никогда больше не увидит свою бедную маму, но все равно решился. Ему дали рацию, и после прощания с матерью, в слезах, его спустили в черную дыру глубиной семьсот метров. Ему велели выйти на связь, когда он окажется на той стороне, и сообщить, что с ним все в порядке. Веревку вытянули, и мать ждала и ждала, когда сын выйдет на связь. Но он так и не вышел. Неделями мать сидела на краю дыры, и под беспощадным солнцем, и под проливным дождем, и снова и снова вызывала сына по рации. Никто не знал, пошло ли что-то не так, а если пошло, то что. Кроме Synthwave Mix, никаких радиоволн не ловилось, так что, возможно, другие сигналы по какой-то причине просто не могли проникнуть в наш мир. И все же власти решили, что лезть в дыру слишком опасно и больше туда никого не пускать.
Но людей это не переубедило. Дыра была единственной настоящей надеждой, которая появилась у нас за многие годы. А в нашем мире было столько ужасов, способных в любую минуту уничтожить нас так же легко, как мы задуваем свечу, что небольшой риск пройти через дыру казался более чем оправданным. Дыру охраняла полиция, но большинство полицейских думали так же, как весь город: дыра — единственный выход… не для взрослых, а для наших детей.
И вот я сижу здесь, в комнате, которую сняла пять лет назад, и записываю все это. Последние несколько недель многие родители по ночам отправляют своих детей в дыру. Этот мир и правда не место для них. Выжить здесь они могли бы, но они заслуживают лучшего. Поэтому я, как и многие другие, решила отправить Изабеллу домой. Когда я ей об этом сказала, в ее глазах было такое счастье, какого я не видела с тех пор, как нас перенесло в этот ужасный, богом забытый мир.
Я пишу это уже целый день. Это мое свидетельство о том, что случилось с Короной. Я отдам этот блокнот Изабелле. Уверена, она сможет передать его отцу. Почему-то я всем сердцем знаю, что она найдет дорогу домой к родителям. Скоро стемнеет, и я в последний раз отведу Изабеллу на площадь Фрейи.
Простите, что так долго,
Хелена
Оригинал: Has anyone heard of this city?! No one seems to remember it, and something horrific might have happened to it, Malmto
Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале
☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу
Показать полностью
1
Я узнал кое-что опасное про наш городской видеопрокат, и мне срочно нужна помощь (часть 2 из 3)
Я твердил себе, что просто верну кассету и покончу с этим, но увиденное на пленке и в реальности никак не выходило из головы.
Вся прошлая ночь крутилась в памяти на повторе – от финальной сцены фильма до застывшей толпы, безмолвно стоявшей под моими окнами.
Как я ни пытался найти этому логичное объяснение, жуткие кадры буквально сжирали меня изнутри.
В мыслях крутился один-единственный вопрос, на который у меня не было ответа:
Кто эти люди и чего они от меня хотят?
Сидеть дома и притворяться, будто ничего не случилось, я больше не мог – липкая тревога стала невыносимой.
Мне нужно было увидеть их снова, чтобы окончательно понять: реален ли весь этот кошмар?
Сегодня сразу после работы я поехал обратно в «Final Cut Video».
По дороге я вспоминал вчерашний телефонный разговор с Фульчи – его голос звучал пугающе спокойно, словно для него все это в порядке вещей.
Какая-то часть меня требовала ворваться туда, вцепиться ему в глотку и выбить ответы, но рассудок подсказывал, что так я заработаю себе только тюремный срок.
Мне до безумия хотелось узнать, зачем он звонил, но в глубине души я понимал: действовать нужно тоньше.
Я прислушался к голосу разума, который советовал не лезть на рожон.
Нельзя было выдавать себя. Нельзя, чтобы они догадались, что я пришел за новой кассетой ради расследования – ведь каждая клетка моего тела орала, что это место очень далеко от обычного проката.
Я глубоко вздохнул, загнал все вопросы в самый дальний угол сознания и толкнул дверь с напускным, фальшивым спокойствием.
Переступив порог, я изо всех сил старался изобразить обычного клиента, который просто пришел за очередным фильмом.
Хупер и Рота нигде не было видно. На самом деле магазин вообще пустовал, если не считать Фульчи – он торчал за прилавком и лениво перебирал небольшую стопку кассет.
– Привет, друг, – он выдавил понимающую улыбку. – Посмотрел?
От его слов меня слегка передернуло – слишком свежи были воспоминания о прошлой ночи.
– Да, – признался я, потирая затылок. – Не соврал, зрелище не для слабонервных. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы досмотреть до конца.
– «Не для слабонервных» - это просто другое слово для обозначения реальности, – в его глазах блеснуло любопытство, когда я протянул ему кассету.
– Это… любительская съемка или какая-то реконструкция? Выглядело слишком натурально, – я старался говорить непринужденно, но Фульчи, похоже, видел меня насквозь.
На вопрос он не ответил. Лишь пристально разглядывал меня несколько секунд, словно взвешивал, к какой дозе правды я уже готов. Затем он молча нырнул под прилавок и вытащил картонную коробку, доверху забитую затертыми, побитыми жизнью VHS-кассетами.
Он начал методично перебирать их одну за другой, магнитные ленты глухо постукивали внутри пластиковых корпусов. Наконец он замер и протянул мне выбранный экземпляр.
– Думаю, эта тебе очень зайдет. Я сам пересматривал ее раза четыре, и с каждым разом она открывается с новой стороны.
Он вручил мне коробку без обложки. На горчично-желтой наклейке корявым, дрожащим черным маркером было выведено:
«Выслежен и убит»
Я кивнул, тупо уставившись на кассету в своих руках. Было ощущение, что я держу вещь, которую человеку видеть в принципе не положено.
Фульчи молчал. Он просто стоял за прилавком, скрестив руки на груди – так обычно стоят в очереди на кассу в супермаркете.
Я вернул ему кассету для оформления. Через мгновение шуршание бумажного пакета, который он пододвинул ко мне, подтвердило аренду, и я развернулся к выходу.
Пока я шел к дверям, я спиной чувствовал его тяжелый взгляд – он словно выжидал, как я себя поведу. Хоть от этого типа и бежали мурашки по коже, я сохранял полное спокойствие. Сел в машину и выехал с парковки.
По дороге домой я то и дело косился в зеркало заднего вида. Через пару кварталов я заметил фургон, который держался в паре машин позади меня.
Старый, ушатанный в хлам, с белой краской, которая местами облезала с бортов, как хлопья перхоти. Я изо всех сил пытался не придавать этому значения, пока он не повернул за мной на мою улицу.
Главное – не паниковать. Я где-то слышал, что в таких ситуациях ни в коем случае нельзя ехать к своему дому – нужно держать курс прямо к полицейскому участку. Я решил проверить, действительно ли этот фургон висит у меня на хвосте.
Я резко повернул налево на первую попавшуюся улицу в жилом квартале – через секунду фургон повторил маневр. Повернул направо возле магазина мороженого – он сделал тот же правый поворот.
Каждый мой шаг, каждое движение – фары фургона намертво приклеились к моей машине.
Я выжал газ, ускоряясь по узкой улочке, чтобы оторваться от преследователя. Но фургон тоже прибавил ходу, явно не собираясь меня упускать.
Я непрерывно косился в зеркало, на полной скорости несясь в сторону участка.
Двигатель фургона взревел, машина резко пошла на сближение и со всей дури протаранила мой задний бампер.
БАХ!
От сокрушительного удара легковушку швырнуло вперед, а я с размаху приложился головой о рулевое колесо.
По подбородку медленно потекла кровь – от удара я сильно рассек нижнюю губу.
Рот залил солоноватый вкус железа. Я до упора утопил педаль газа в пол, отчаянно пытаясь уйти с линии обзора этого психа.
Фургон преследовал меня еще квартала четыре, после чего резко свернул в какой-то боковой переулок и растворился в темноте.
Когда впереди наконец показалось здание полиции, я затормозил, бросил машину на парковке и лихорадочно вытащил телефон, чтобы вбить номер фургона в заметки.
Какое-то время я сидел внутри, делая вид, что копаюсь в мобильнике. Я был уверен, что эта белая развалина вот-вот выскочит из-за угла, чтобы закончить начатое.
К счастью, никто не вернулся.
Когда липкий, парализующий страх в желудке немного улегся, я завел мотор и поехал домой. С вмятинами на бампере разберусь как-нибудь потом.
Вести машину я уже мог нормально, но за всю дорогу до дома мои глаза ни на секунду не отрывались от зеркала заднего вида.
Когда я наконец заехал на свою подъездную дорожку, тело все еще колотило от избытка адреналина. Я долго сидел за рулем, прежде чем наконец набрался смелости выйти из машины и зайти в дом.
Я дважды проверил все замки, наглухо задернул каждую штору и только после этого сел смотреть кассету.
Втолкнул ее в глубь видеомагнитофона и устроился перед экраном. Как и в прошлый раз, фильм начался без титров и музыки – сразу кадр с девушкой, идущей по ночному тротуару.
Тот, кто держал камеру, шел следом, держась на приличном расстоянии. Он комментировал, как она хороша собой, и бормотал: «С ней будет весело поиграть». Девушка открыла входную дверь и зашла внутрь.
Странный выбор реплик, подумал я, наблюдая, как оператор-вуайерист прячется в кустах перед ее домом.
Откровенно шпионский, извращенный характер съемки вызывал омерзение, но дальше начался полный абсурд: камера приблизилась к окну ее спальни.
Девушка стояла спиной к стеклу и складывала белье в нежном свете прикроватной лампы. Меня прошил ток – я поймал себя на мысли, что уже видел ее раньше. Эти волосы, кардиган… все казалось до безумия знакомым. И тут она обернулась и посмотрела прямо в объектив.
Девушка истошно, до смерти перепуганно закричала… Это была Хупер.
Камера резко дернулась, пронзительный визг ударил из динамиков телевизора, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.
Человек с камерой не побежал и не закричал в ответ. Он лишь едва слышно прошептал что-то, что я не смог разобрать из-за сильного шипения магнитной ленты.
После этого кадры пошли кувырком: грохот хлопающих дверей, частый топот шагов, эхом разносящийся по дому, и бешено трясущийся объектив, несущийся следом в погоню.
Когда человек с камерой нагнал Хупер, она взмолилась о пощаде, к ее горлу прижали нож.
Слезы градом катились по ее лицу. Объектив качнулся, ловя лишь обрывки борьбы, а затем кадр зафиксировал, как ее утаскивают за волосы прямо по паркету.
Затем склейка, и картинка стабилизировалась, фокусируясь на гостиной Хупер. На диване сидели ее родители, намертво связанные веревками по рукам и ногам. И тут в кадр зашел мужчина.
Он был высоким, но лицо оставалось полностью скрыто густой ночной тенью. В правой руке он сжимал охотничий нож, а левой указывал на оператора за кадром, что-то приказывая. Звук из-за шума пленки казался глухим и искаженным, но прорывалось что-то вроде:
– Сними этот момент. И черт меня дери, сделай все чисто в этот раз.
Следом – короткая потасовка, в которой мелькали бьющиеся в путах конечности, а мебель скрежетала по полу. Камера ходила ходуном, а затем завалилась набок. Мужчина и женщина отчаянно закричали, но внезапно оба умолкли – нож глубоко вонзился в их горла.
В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным, ритмичным звуком вонзающегося в плоть лезвия.
Картинка на пленке начала расплываться, цвета сменились с бледно-красного на грозовой серый, а затем экран наглухо пробило статическим шумом.
Я сидел и тупо гипнотизировал мерцающий телевизор еще очень долго после финала. Надеялся на чудо. Ждал хоть какого-то знака, что увиденное мной – всего лишь постановка. Но с чего бы Хупер сниматься в таком фильме?
Я нажал перемотку. Видак зажужжал и защелкал, возвращая ленту назад. Я придвинулся ближе к экрану. Сердце бешено колотилось в груди, пока я покадрово прокручивал сцену в гостиной, изучая каждую размытую деталь.
Проделал это раза двадцать четыре, прежде чем наконец заметил то, что заставило меня похолодеть. Я нажал на паузу и уставился в экран.
Показалось, что у меня поехала крыша, но камера не врет.
Когда убийца наклонился вперед, чтобы поправить объектив, на его шее на долю секунды мелькнул участок голой кожи. Там чернел круглый рисунок… Татуировка в виде глазного яблока.
Кровь превратилась в лед. Фульчи.
Следующий час я методично изучал фильм заново, отчаянно пытаясь опровергнуть то, что только что увидел. Твердил себе любую чушь, лишь бы реальность показалась вымыслом: мол, это какая-то реконструкция, странная игра в альтернативной реальности или экспериментальное кино.
Но чем дольше я анализировал, тем яснее понимал: я вляпался в нечто гораздо более масштабное, чем мог себе представить.
Понятия не имею, сколько времени я убил на изучение записи. В конце концов я вырубил телик и вытащил ноутбук. Пальцы тряслись, пока я вбивал «Final Cut Video» в поисковую строку Google. Ничего. Никаких упоминаний, сайтов или бизнес-регистраций под этим именем.
Я начал перебирать разные варианты. Вводил: «видеопрокат Фульчи», «продавец из Final Cut Video», даже «Хупер: фильм Выслежен и убит». Все равно… полный ноль. Каждый запрос вел в глухой тупик. Фульчи оказался прав: на IMDb или просто в интернете я эти фильмы не найду.
Я вспомнил первую кассету – «Происшествие в лесу Саммербрук». Поиск выдал информацию о массовом убийстве в одноименном лесничестве в Висконсине около семи лет назад. Я поднял старые новостные статьи и посты на форумах, листая зернистые фотографии и полицейские сводки.
В основном пресса писала туманно, строя гипотезы об обычном кемпинге, который превратился в «ритуальное убийство». Но когда я зарылся в архивы глубже, то заметил одну деталь. Согласно отчетам, одно из тел так и не нашли. Несмотря на назначенную награду за любую информацию, человек просто испарился.
Желудок скрутило узлом, когда я взглянул на прикрепленное к делу фото пропавшего подростка. Официально он считался мертвым, но я точно знал, что он жив. Ведь я видел его вчера. Это был Рот.
Чем дольше я всматривался в снимок, тем сильнее пробирал озноб. Пазл складывался, но я уже не уверен, что хочу увидеть финальную картинку.
В этот момент на столе завибрировал телефон. Номер незнакомый, но к сообщению был прикреплен единственный видеофайл.
В полном недоумении я запустил зернистый ролик, снятый прямо под окнами моего дома. Сперва казалось, что кто-то просто идет мимо, но затем ракурс сместился, выхватывая входную дверь, гостиную и, наконец, меня самого за ноутбуком.
От страха я буквально прирос к месту. Объектив плавно приближался, фиксируя каждое мое движение – точь-в-точь как та кассета фиксировала шаги Хупер.
Я рванул к окну, полный решимости увидеть того, кто меня снимает. В тени раскидистого дуба у дома четко угадывались три силуэта. И каждый держал в руках портативную камеру, нацеленную прямо на мое окно.
Я с силой задернул жалюзи и попятился назад в глубь комнаты. Сидел в гробовой тишине и гипнотизировал экран смартфона, в ужасе ожидая нового сообщения с неизвестного номера. Но телефон молчал.
Ночь тянулась мучительно долго, паранойя не отпускала. Каждые несколько минут я подползал к окнам и осторожно выглядывал на улицу. Во дворе никого не было, все казалось чистым, но паническая тревога въелась под кожу.
Видимо, в какой-то момент я все же задремал на диване. Потому что в следующий миг подскочил как ошпаренный от оглушительного звона разбившегося стекла. На меня посыпался град осколков, а следом на пол с тяжелым стуком рухнул какой-то предмет.
На автомате я нырнул за диван, но уберечься не успел – мелкие осколки полоснули по коже. Руки и шею обожгло резкой, огненной болью от порезов. Я глухо застонал, и в этот момент с улицы донесся отчетливый механический хлопок – так закрывается автомобильная дверь.
Я осторожно высунул голову из-за дивана, чувствуя, как лицо обдувает холодный ночной ветер. Подошел к разбитому окну и успел заметить, как фургон скрывается за углом в конце квартала. Тот самый, что преследовал меня днем.
Я опустил взгляд на ковер. Там лежал черный пластиковый бокс от VHS-кассеты, намертво примотанный скотчем к кирпичу. На белой наклейке жирным красным маркером была выведена вчерашняя дата: «26.10».
Перешагнув через голос разума, я втолкнул кассету в видеомагнитофон. Черный экран сменился рябью, а затем проявился блеклый кадр – интерьер моего собственного дома.
Меня затрясло. Камера медленно плыла по гостиной. Все совпадало до мельчайших деталей: наполовину сложенный плед на диване, пустые банки из-под газировки у раковины и куча рекламного хлама в запечатанных конвертах на столе.
Объектив двинулся по коридору, а затем картинка сменилась кадром из моей спальни. Камера зависла прямо в дверном проеме. На кровати спал я сам. В аудиодорожке послышалось тяжелое дыхание – оно в точности совпадало с мерным движением моей собственной груди под одеялом.
На миг кадр замер, сфокусировавшись. А затем, без малейшего предупреждения, камера пошла на сближение. Она придвинулась так близко, что объектив практически уперся мне в лицо. И прежде чем случилось что-то еще, запись оборвалась, утянув экран в черноту.
Телевизор тускло светился серым во мраке. Из глубины экрана на меня в полном ступоре таращилось собственное бледное отражение с широко распахнутыми глазами. Я не верил в реальность того, что только что созерцал.
Когда я наконец заставил себя лечь в постель, небо за окном уже серело, знаменуя начало нового дня. Будильник я заводить не стал – шансов уснуть не было.
Открывая утром дверь, чтобы пойти на работу, я ожидал увидеть на пороге свежую газету или посылку. Вместо этого там лежал один-единственный листок – свежий чек за аренду от «Final Cut Video». Имени моего на нем не было. Зато стояла завтрашняя дата и короткая приписка: «Ты присоединишься к нам?»
***
Я остался один на один с этим кошмаром, и мне отчаянно нужна помощь.
У меня на руках самое настоящее снафф-видео. Хранение таких пленок – это тяжкое преступление, и если менты увидят хоть один кадр, я мгновенно улечу за решетку.
Идти в полицию я не могу, но и сидеть сложа руки – не вариант.
Люди, которые владеют этим магазином… Похоже, это группа преступников, которые намеренно вовлекают случайных свидетелей в свои опасные дела.
Если эти подозрения верны, возможно, это сообщение станет последним.
Постараюсь выходить на связь по мере возможности. Но решение принято: нужно вернуться в тот магазин, отдать запись и покончить с этой пугающей ситуацией.
Раз и навсегда.
~
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.
Показать полностью
Запах мокрой золы
Я до сих пор помню этот запах. Если вы хоть раз в жизни заливали водой догорающий костёр, вы его точно знаете. Запах мокрой золы, от которого першит в горле и почему-то сразу хочется оглянуться.
Мне было семь лет, когда я впервые его почувствовала. Мы жили с бабушкой Таисией в СНТ «Колосок», у самых болот. Места глухие и очень сырые. Баба Тая была сухонькой, жилистой старушкой, и я знаю, что она меня любила. Пусть и по-своему. Одевала чисто, кормила досыта, но никогда не сюсюкала.
Детей в посёлке было немного — шесть, может семь. И все они почему-то постоянно крутились возле нашего участка. Баба Тая часто угощала их ватрушками или малиной. Но была у неё одна странность, которую я долго не замечала.
Стоило ребятам собраться на нашей веранде, как бабушка тут же находила для меня дело. Да такое, чтоб подольше не возвращалась.
— Олюшка, — говорила она своим тихим, шуршащим голосом, — сходи-ка на дальний колодец, принеси водицы. Наша-то из скважины совсем для питья не годится, чай не заваришь. Только ведро бери маленькое, чтоб не надорвалась. И иди не спеша.
И я шла. Качалась на ржавых качелях у давно заброшенного правления, собирала подорожники, плелась обратно.
Но сколько верёвочке не виться...
В конце сентября ночи уже были холодные, заморозки прихватывали георгины у крыльца. Я пошла в сарай за дровами для печки, да на полдороге поняла, что забыла рукавицы. Пальцы сразу свело от ледяного ветра. Я повернула назад, тихонько поднялась на веранду и заглянула в окно, затянутое засохшим девичьим виноградом.
В комнате горела жёлтая лампа без абажура. Баба Тая сидела на низком табурете, а вокруг неё на полу, прямо на домотканом коврике, сидели соседские ребята — Серёжка с сестрой, близнецы из тридцатого дома и Алка. Они сидели странно — вытянув шеи, приоткрыв рты, словно завороженные гадюкой лягушки.
Бабушка что-то рассказывала. Лицо её в жёлтом свете казалось чужим и злым, губы шевелились быстро-быстро, а длинные пальцы с кривыми ногтями медленно выписывали в воздухе какие-то странные круги.
Мне стало обидно. Почему она им что-то так ретиво рассказывает, а меня всегда куда-нибудь отправляет? Я толкнула дверь. Она жалобно скрипнула.
Баба Тая осеклась на полуслове. Её руки мгновенно легли на колени, лицо подобрело, вернулись привычные черты.
— Ну вот и сказочке конец, — громко, как-то наигранно произнесла она. — Бегите по домам, детвора. Родители, поди, уже заждались.
Ребята медленно, словно спросонья, поднялись. Никто из них не посмотрел в мою сторону. Проходили мимо, пряча глаза, сонные и бледные. На следующий день я пыталась выпытать у Серёжки, о чем говорила баба Тая. Но он только пожал плечами и буркнул: «Да так... про старую женщину из леса. Не помню я».
Они все как один «не помнили».
А вскоре к нам в СНТ приехали новые жильцы — семья с четырьмя шумными, невоспитанными пацанами. Я помню, в тот день бабушка превзошла себя. Она испекла огромный пирог с брусникой, привела новых мальчишек на веранду, а меня отправила... драть хрен за баней. Земля уже почти промерзла, копать его было мукой, и я решила смухлевать. Выждала пару минут, тихонько пробралась обратно и залезла под дощатый настил веранды.
Сквозь щели в полу прямо надо мной я услышала голос бабушки. Он лился ровно, без остановки, словно отбивал дробь.
— ...И была та Мавра лицом бела, да душой черна, — тихо говорила баба Тая. — В селе её все сторонились, но ежели у кого корова хворала или девка брюхатая не ко времени оказывалась — шли к ней на край болота, в землянку. Кланялись. А она только зубы скалила.
Однажды ночью прискакал за ней батрак от богатого мужика Клима. Жена у Клима родами мучилась, кричала так, что на три версты слышно было. Мавра пошла. Ребеночка вынула, живого, крепенького, а мать к утру преставилась. Клим взбесился. Сказал, что Мавра порчу напустила, избил её до полусмерти плетью и со двора выгнал, ни копейки не дав.
Но Мавра не заплакала. Вернулась она ночью. Тихонько вошла, и спящему Климу перерезала серпом горло. Пом младенца из люльки вынула, а хату со всех четырёх углов подожгла. Да только с кричащим грудничком далеко уйти не успела. Мужики её у старой бани на отшибе перехватили. Младенца отобрали, а саму Мавру в этой бане заперли. Снаружи бревном дверь подперли, бересты подкинули и подожгли.
Баня горела жарко. Но Мавра ни разу не закричала. А как зарево утихло, мужики угли раскидали, глядь — а костей-то Мавриных нет. Только жир человеческий по горелым плахам стек да в землю ушёл.
С тех пор она и бродит по свету. Тела у неё нет, один дым да копоть. Сама чёрная, как головня, пальцы тонкие, как веточки горелые, но цепкие — если за горло схватит, уже не выпустит. И глаза у неё в темноте горят, как угольки красные. Ищет она того младенца. А как учует кровь его — так и приходит. Всегда ночью. И всегда перед её приходом гарью веет...
Я лежала под досками веранды, вжав голову в плечи. Мне казалось, что запах гари уже пробивается сквозь щели пола. Мне было так страшно, что я забыла, как дышать.
Наверху заскрипели половицы. Дети уходили. Шли молча, тяжело ступая, словно их вели на плаху. Когда всё стихло, я вылезла из-под веранды и наткнулась прямо на бабушку.
Она стояла у крыльца, держа в руках пустое блюдо из-под пирога с обречёнными, пустыми глазами. Она посмотрела на мои испачканные в земле колени, потом на щель под верандой. Блюдо выскользнуло из её рук и с тихим стуком раскололось о брусчатку.
— Олюшка... — прошептала она, и губы её затряслись. — Олюшка, девочка моя... Что ж ты наделала? Зачем ты слушала?
Она не стала меня ругать, лишь с силой схватила за руки и потащила в дом. Бабушка швыряла в старый чемодан всё подряд: дедовскую икону, теплые носки, кастрюлю, какие-то документы. Она задыхалась, хрипела, лицо у неё сделалось сизым.
Не прошло и часа, как мы уже отдалались от посёлка. Баба Тая крутила руль, вцепившись в него мёртвой хваткой.
— Бабушка, куда мы? — плакала на заднем сиденье я. — Бабушка, мне страшно!
Она не отвечала. Только крестилась одной рукой и шептала: «Господи, пронеси... Господи, не дай...»
Я тогда ничего не понимала. Думала, у неё рассудок помутился. Мало ли старух из ума выживают? К ночи мы доехали до какой-то халупы с сырыми матрасами. Бабушка заперла дверь, придвинула к ней тяжелую тумбочку и заставила меня лечь одетой.
Я провалилась в тревожную, тяжёлую дрёму. А посреди ночи проснулась от холода.
В комнате было темно. Окно покрылось изнутри густым слоем пара. И пахло... Господи, пахло мокрой золой. Так сильно, словно прямо в комнате жгли сырые ветки.
Бабушка стояла у двери. Она прижималась спиной к деревянному косяку, а дверь... дверь мелко дрожала. Ручка медленно, со скрежетом опускалась вниз. Кто-то пытался открыть её снаружи. А потом из-под дверной щели пополз тонкий серый дымок. И раздался тихий шорох, будто обгорелая кость скребёт по крашеной доске.
— Беги в машину! — грозно приказала бабушка, отталкивая тумбочку от входной двери. — Беги, Олька!
Мы выскочили в предрассветный туман. машина не сразу завелась, зачихала, но потом рванула вперёд, унося нас прочь от этого проклятого места.
Мы ехали в тишине, туман за окном казался бесконечным, деревья по обочинам были похожи на призраков. Наконец бабушка заговорила.
— Тот младенец, которого Мавра забрала... Это твой прапрадед, Олюшка. Теперь она приходит за каждым первенцем в нашем роду. Как учует — так и является. И нельзя её убить. Нельзя её душу отмолить. Но её можно... обмануть.
Она повернулась ко мне и я увидела в её глазах слёзы.
— Смерть идёт на память. Понимаешь? Каждый кто знает что с ней произошло, становится для неё маячком. Она путается. Чует, что про неё помнят, и идёт к тем, другим. Думает, это мы. Пока они боятся, пока они вспоминают её имя — мы можем спать спокойно. Я эту сказку рассказывала дачным ребятишкам, чтобы отвести её от тебя. Чем больше людей знают про Мавру, тем больше она сил тратит. Тем меньше у неё шансов найти тебя. А теперь... теперь и ты знаешь о ней. Теперь ты тоже для неё, как свечка в кромешной тьме.
В этот момент сзади, в багажнике, что-то тяжело ухнуло.
Запах гари мгновенно заполнил салон. Из темноты багажника, раздвигая спинку заднего сиденья, медленно высунулись длинные, чёрные, как уголь, пальцы — обгорелые кости, обтянутые обуглившейся кожей.
Баба Тая охнула и схватилась за грудь. Её нога судорожно вдавила педаль газа в пол. Машину повело. Из багажника показалось лицо — бесформенное, покрытое лопнувшими от жара пузырями, с ярко-красными безумными глазами.
Машины вылетела с дороги, пронеслась сквозь кусты и со всего размаху врезалась в березу. Помню только скрежет металла, удар и темноту.
***
Я очнулась в районной больнице. Бабушка умерла — как сказал врач, инфаркт случился ещё до того, как мы врезались. Меня подлечили, а потом отправили в детский дом — родственников у нас не осталось.
Я продолжала жить лишь только потому, что быстро выучила правила игры.
В детдоме я была «странной девочкой, которая рассказывает страшные истории». Когда приходило время, я рассказывала другим девочкам про Мавру и чёрную баню. Они пугались, плакали, зарывались в одеяла, не спали по ночам. Спокойно спала только я.
Я знала, что новые «маячки» светят очень ярко, отводя от меня черную копоть.
Потом я выросла. Вышла замуж. Родилась дочка — Алина, моя маленькая копия. Шестнадцать лет я жила в относительном покое, лишь изредка, когда на душе становилось совсем скверно, заговаривала зубы попутчикам в метро или случайным знакомым. Пересказывая им всем бабушкину «сказку».
Но сегодня вечером Алинка зашла ко мне в комнату. Потёрла сонные глаза и спросила:
— Мам, а почему у нас в коридоре так сильно костром пахнет? Как будто баню топят...
Я ничего не ответила. Схватила её, даже не дав обуться, сунула в куртку и выскочила на улицу. Сейчас на вокзале, среди яркого света, шума и толпы. Но я знаю, что это нас не спасёт. Мавра уже вышла на наш след.
Я пишу этот историю сюда, на Пикабу. У меня нет другого выхода. Моя бабушка делала это ради меня, а я делаю это ради своей дочери.
Я знаю, что поступаю подло. Но теперь, когда вы дочитали эти строки до конца, вы уже знаете «сказку» о Мавре. В вашей памяти отпечатались образы чёрной бани, обгорелых костлявых пальцах... и красных, как угольки, глаз.
Вы вспомните о ней перед сном. Вы непременно подумаете о Мавре.
И ваш «маячок» засияет.
Простите меня. Теперь вас много. И у моей дочки появился шанс жить.
Показать полностью
1
Я вышел покурить во время стоянки поезда. Теперь я не знаю, где нахожусь (Конец)
Архив Тишины. Город, которого нет.
Глава 5. Конец
Андрей ничего не ответил. Катя уже прошла перекрёсток и продолжала идти вдоль противоположной стороны улицы. Она по-прежнему придерживала одной рукой живот. Красный шарф иногда шевелился от ветра, одна серебряная серьга поблёскивала, когда она поворачивала голову. Её ничто не отличало от нормального человека. Она не шаталась, не волочила ногу, не искала глазами добычу. Просто шла туда, куда убежал Илья. Вокруг было почти тихо. Только за домами уже некоторое время работал двигатель. Машина то приближалась, то снова удалялась, хотя на дороге так никто и не появился. В этой тишине Андрей слышал её особенно отчётливо. Катя дошла до угла дома. Двигатель оборвался. Андрей ещё несколько секунд смотрел вслед Кате, потом нахмурился.
– Семён, стой. Ты ведь тоже слышал машину за домами? Она только что пропала, как только Катя подошла ближе.
Семён уже собирался идти, но остановился. Несколько секунд прислушивался, затем посмотрел сначала на дом, потом на удаляющуюся Катю.
– Слышал. Но пока рано делать выводы. Здесь отдельные звуки и без того могут появиться, а потом исчезнуть. Мы это уже видели.
– Поэтому и подождём. Если машина вернётся, когда Катя отойдёт, это уже будет интереснее.
Они остались стоять на месте. Катя продолжала удаляться. До перекрёстка оставалось метров двадцать. Через несколько секунд за домами снова загудел двигатель. Звук вернулся не с начала: машина будто всё это время продолжала ехать по той же дороге и просто на несколько секунд выпала из слуха. Андрей повернулся к Семёну.
– Вот теперь уже сложнее списать на случайность. Машина не завелась заново, она будто всё это время продолжала ехать. Получается, на несколько секунд мы просто перестали её слышать.
Семён не стал отвечать сразу. Несколько секунд наблюдал за Катей, потом сказал:
– Тогда проверим ещё раз. Пойдём за ней, но дистанцию держим. Если звук снова пропадёт по мере приближения, этого мне хватит. Ближе ради любопытства не полезем.
Они перешли улицу и двинулись следом. Катя никак на них не отреагировала. Продолжала идти своим темпом и ни разу не оглянулась. Машина за домами всё ещё была слышна. Когда расстояние между ними сократилось примерно до тридцати метров, звук начал слабеть, хотя по его движению нельзя было сказать, что машина уезжает от них. Через несколько шагов двигатель исчез совсем. Ещё несколько метров. Семён остановился.
– Всё, дальше не идём. Второй раз получили то же самое. Этого достаточно, чтобы понять главное, а проверять, насколько близко к Завершённой Кате можно подойти без последствий, я не хочу.
– Согласен.
Несколько секунд улица оставалась тихой, а потом за домами снова появился тот же двигатель. Андрей постоял молча, задумавшись, затем медленно кивнул, соглашаясь со своими мыслями, и сказал:
– Значит, дело точно не в переходе и не в той улице, где она встала. Она ушла оттуда, а всё повторилось здесь. Получается, эта область двигается вместе с ней.
– Да. И теперь понятнее, что происходило с мокрым. Когда он появился в доме, вокруг тоже почти всё стихло. Тогда нельзя было понять, связано это с ним или с самим местом. С Катей мы только что проверили нашу теорию: место ни при чём.
Андрей посмотрел вслед Кате.
– Только назвать это тишиной всё равно не получается. Юрий после смерти слышал Лену. Причём её слышал и я, так что Завершённый явно не выключает вокруг вообще всё.
– Именно. Машина, похоже, не останавливалась. Её событие продолжалось, просто на какое-то время мы потеряли к нему доступ. Значит, рядом с Завершённым пропадает не звук как таковой, а часть тех отдельных чужих событий, которые иногда здесь проявляются.
– И что-то при этом остаётся. У Юрия же осталась Лена, скорее всего, потому что он её искал. Катя сейчас идёт туда, куда убежал Илья. Уже похоже на закономерность.
– На закономерность похоже, но я бы пока не делал из двух случаев универсальное правило. У мокрого мы вообще не знаем, что за событие осталось. У мужика с ножом, судя по тому, что мы видели, действие может быть связано с преследованием людей. У каждого Завершённого это может выглядеть по-разному.
Андрей задумался.
– Тогда, вероятно, есть ещё одна деталь. Перед тем как меня в первый раз вытащил ты... точнее, тот ты, которого я встретил раньше, я слышал ребёнка. Мальчик звал мать. Семён стоял рядом со мной и не слышал вообще ничего. Я потом прямо спросил его, а он даже не понял, о ком речь.
Нынешний Семён посмотрел на него внимательнее.
– Тогда необходимо разделить ситуации. Что-то происходит и без Завершённых: один человек может попасть в какое-то событие, а другой рядом его не услышит. Так было у тебя с голосом ребёнка. Так же было с Катей, когда Илья услышал её голос, а мы нет. А сейчас мы увидели вторую вещь: сам Завершённый, когда подходит достаточно близко, дополнительно убирает часть чужих событий вокруг себя.
– То есть почему именно Илья услышал Катю, мы всё равно пока не знаем.
– Не знаем. Может, потому что их события как-то связаны. Может, просто ему в тот момент был доступен её голос, а нам нет.
Андрей проследил взглядом за красным шарфом.
– Но после того, как она стала Завершённой, он её уже никогда не услышит. Это правило, к сожалению, нас пока ни разу не подвело.
Семён помолчал.
– Да. Голос он услышал раньше, пока другие её состояния ещё могли появляться. Если мы правильно понимаем Завершение, теперь осталась только та Катя, которая сейчас идёт по улице.
Андрей сжал губы.
– Тогда получается совсем хреново. Илья побежал искать её по голосу, который больше никогда не появится, не зная, что она сама теперь идёт за ним.
– Похоже, именно так. И я бы очень не хотел проверять, что произойдёт, когда они встретятся.
Катя скрылась за углом. Через несколько секунд за домами снова загудела машина. Звук постепенно ушёл дальше и вскоре стих сам собой. Улица опять осталась почти беззвучной. Андрей теперь уже точно знал, что несколько секунд назад машина никуда не исчезала. Они просто переставали её слышать. Первые несколько кварталов они почти не разговаривали. Андрей шёл медленно, стараясь меньше нагружать больную ногу. Город вернулся к той тишине, которая встретила его в первый день. За всё это время только один раз где-то далеко хлопнула дверь, и почти сразу снова стало тихо. Перед глазами всё ещё стояла Катя. Андрей молчал ещё минут десять. Потом всё-таки не выдержал.
– Семён, вот серьёзно. Что это вообще за город?
Семён посмотрел на него и неожиданно остановился.
– Ты действительно хочешь знать?
– Было бы неплохо.
Семён несколько секунд молчал.
– Хорошо. Тогда пока не перебивай. На самом деле никакого города нет.
Андрей тоже остановился и непонимающе посмотрел на него. Семён выглядел совершенно серьёзно.
– Ты сейчас находишься в криокапсуле на исследовательском корабле. Всё происходящее вокруг подаётся напрямую в твоё сознание. Поезд, вокзал, город, я, Катя, Илья, Завершённые. Всё это искусственная среда. Для тебя здесь могли пройти сутки, неделя или несколько лет, а снаружи при этом идут минуты. Первое время испытуемый полностью принимает симуляцию и не замечает противоречий, потому что мозг сам достраивает недостающее. Потом сознание постепенно начинает выходить из подавления. Появляются сбои. Ты замечаешь, что события идут не в том порядке, видишь один и тот же предмет в разных состояниях, слышишь людей, которых рядом физически нет.
Андрей сначала собирался улыбнуться, но Семён продолжал говорить тем же спокойным голосом.
– Потом человек перестаёт замечать отдельные странности и начинает видеть закономерности. Именно это сейчас происходит с тобой. Ты сопоставляешь Завершённых, голоса, состояния вещей, время. Значит, настоящее сознание просыпается.
Улыбка с лица Андрея исчезла.
– Допустим. И если я действительно начинаю просыпаться, что дальше? Просто ждать, пока открою глаза?
– Нет. Нельзя позволять себе снова погрузиться. Постоянно напоминаешь себе, что происходящее вокруг ненастоящее, ищешь противоречия и цепляешься за них. Чем лучше понимаешь, что находишься внутри искусственной среды, тем труднее системе удерживать тебя. Если процесс зайдёт достаточно далеко, ты очнёшься уже в капсуле.
Семён снова пошёл. Андрей несколько секунд стоял на месте, потом догнал его.
– Подожди. Ты сейчас про настоящий корабль говоришь? Не образно?
– Про исследовательский корабль. И не человеческий. Если очнёшься, сразу бежать не надо. Сначала осмотрись. Скорее всего, рядом будут другие капсулы, часть людей может оставаться подключённой. Найдёшь управление системой жизнеобеспечения, разберёшься с отсеком и только потом ищи выход.
Андрей некоторое время смотрел на него, пытаясь поймать хоть какую-то реакцию.
– Откуда ты вообще можешь это знать?
Семён посмотрел на него.
– Потому что я тоже настоящий. Меня подключили к твоей симуляции позже, и я здесь не испытуемый. Я наблюдатель. Моя задача была смотреть, как ты реагируешь, и не вмешиваться, пока сам не начнёшь замечать нарушения. Судя по тому, что последние несколько часов ты только и делаешь, что пытаешься собрать происходящее в систему, протокол наблюдения уже можно считать сорванным. Поэтому теперь я помогаю тебе проснуться.
Андрей молча смотрел на него. Семён выдержал паузу.
– И да. Я не человек. Настоящий мой вид ты здесь всё равно не увидишь. Симуляция переводит всё в понятные тебе образы. Возможно, у меня шесть рук. Может, вообще ничего похожего на руки нет. Вполне возможно, что прямо сейчас я стою возле твоей капсулы на настоящем корабле и одновременно разговариваю с тобой здесь.
Андрей остановился и ещё несколько секунд молча смотрел на него, ожидая хотя бы намёка на улыбку. Семён стоял совершенно спокойно.
– Слушай, я уже не понимаю, ты издеваешься или нет. Ты это сейчас всё серьёзно?
Семён наконец усмехнулся.
– Нет, конечно.
Некоторое время они просто стояли друг напротив друга.
– Сука. Я уже всерьёз начал прикидывать, как выбираться из вашей долбаной капсулы и что делать, если снаружи действительно окажется корабль.
Семён развернулся и пошёл дальше.
– Вот именно поэтому я всё это и рассказал. За две минуты я объяснил тебе практически всё, что происходит в городе: странное время, разные состояния людей, голоса, твои наблюдения. Даже самого себя вписал в теорию. И ты почти поверил, хотя ни одного доказательства я тебе не дал.
Андрей догнал его через несколько секунд.
– Почти? Да я уже мысленно от шестирукого инопланетянина по коридорам убегал.
– Значит, пример сработал даже лучше, чем я рассчитывал. Красивое объяснение, даже самое тупое, очень легко принять за правильное, если оно закрывает сразу много вопросов. Особенно когда нормального ответа у тебя нет.
Андрей покачал головой.
– Всё равно шестирукий инопланетянин был лишним.
– Наоборот. Это единственная часть моей теории, которую можно нормально проверить. Если выберемся, а возле твоей капсулы действительно будет стоять шестирукая хрень, я первым признаю, что зря над тобой издевался.
Некоторое время Андрей шёл рядом молча, потом снова покачал головой.
– Всё равно, блядь, можно было просто сказать, что ты не знаешь. Я тебя спросил про город, а ты уже успел меня на инопланетный корабль отправить.
Семён посмотрел на него.
– Мог. Только есть одна проблема: я почти уверен, что ты этот вопрос уже задавал мне раньше.
– Тебе я его сейчас первый раз задал.
– Этому мне – да. Но ты сам рассказывал, что уже говорил с Семёном про название города, документы и надписи. Значит, в той встрече, которая для тебя уже была, а для меня ещё нет, ты наверняка спросил примерно то же самое. И ответ я, скорее всего, дал такой же: понятия не имею, что это за место.
Андрей немного подумал.
– Да, про название мы точно говорили. Он сказал, что его невозможно нормально прочитать и что с документами тоже какая-то херня.
– Вот. И поверь, этот Семён не знает больше того. Я здесь давно, но это не значит, что за шесть лет город однажды подошёл и всё мне объяснил. Я могу рассказать, что видел, что проверял и какие вещи повторяются. А дать готовый ответ на вопрос «что здесь происходит» не могу.
– Хорошо. Это я понял. Но после разговора про название ты ведь не бросил поиски совсем. Если правильного ответа не нашёл, хоть что-то за эти годы должно было накопиться.
– Накопилось. Просто в какой-то момент я перестал искать один документ, который всё объяснит. Вместо этого начал смотреть, где разные источники расходятся между собой.
Андрей посмотрел на него.
– Вот это уже интересно. Что ты сравнивал?
– Всё, что удавалось найти. Здесь есть районная библиотека, были старые карты, справочники, дорожные атласы, газеты. Потом нашёл документы в нескольких административных зданиях, кое-что на вокзале. В первые годы постоянно туда ходил и пытался собрать хоть какую-то нормальную картину.
– И сами книги всё это время оставались такими же? После кафе мне уже сложно поверить, что здесь хоть что-нибудь спокойно лежит несколько лет.
– Не оставались. С книгами происходит примерно то же, что с остальными предметами. Один и тот же справочник я видел целым, потом находил разбухшим от воды, с потемневшими страницами. Через какое-то время он снова мог оказаться нормальным. Иногда нужной книги вообще не было на полке, а потом она появлялась снова.
Андрей сразу вспомнил кафе.
– Тогда дело точно не в еде. Я почему-то всё время держал в голове ту котлету и хлеб, будто меняется только то, что может сгнить само по себе.
– Ты в первый день видел свой поезд таким, будто он десятилетиями стоял брошенным. Юрий видел свою машину в таком же состоянии. Так что органика тут ни при чём. На еде просто легче всего заметить разницу сразу.
– А с документами тогда как работать? Сегодня карта целая, завтра половины страниц нет, послезавтра она вообще исчезла.
– Поэтому я и перестал доверять одному источнику. Если находил что-то важное, искал то же самое в других местах. Сравнивал карты, справочники, расписания. Через какое-то время меня уже меньше интересовало, где написана «правильная» версия. Я начал смотреть, на каком месте версии начинают расходиться.
– И чаще всего это происходило, когда речь заходила именно о городе?
– Да. Обычная информация может быть совершенно нормальной: соседние города, области, фамилии, даты издания, текст статей. А как только пытаешься точно определить это место, всё перестаёт складываться.
– Что именно не складывается?
– Например, в одном атласе город есть: точка, дорога, название. В другом издании примерно тех же лет на этом месте ничего. В одном справочнике есть почтовый индекс, но нет списка улиц. В другом упоминается автобусный маршрут сюда, а самого города в перечне населённых пунктов нет. Со станцией то же самое: одно расписание её знает, другое ведёт поезд через этот участок без остановки.
Андрей некоторое время думал.
– Первое, что приходит в голову, это разные годы. Город могли переименовать, станцию закрыть, границы поменять.
– Я с этого и начал. Поэтому специально сверял даты. Не сходится. Иногда два источника выпущены почти одновременно, а информация в них уже разная. С названием хуже всего: в одном месте буквы одни, а потом другие. Бывает, что часть букв вообще не разобрать, а на другом указателе это же название выглядит иначе.
– И ни одного варианта, который хотя бы явно встречался чаще?
– Были. Но в какой-то момент я вообще перестал считать названия ключом. Даже если сейчас назову тебе самый частый вариант, через час мы можем найти другой указатель. Что нам даст первое слово?
– Ничего.
Они некоторое время шли молча. Семён продолжил уже сам:
– Сначала я был уверен, что город когда-то существовал, а потом с ним что-то произошло. Авария, эвакуация, какая-нибудь история, которую можно найти в старых документах. Потом понял, что старые документы расходятся между собой точно так же.
– И тогда появилась твоя версия с картами?
– Да. Иногда кажется, что сначала появился не сам город, а запись о нём. Какая-нибудь точка на карте, ошибка в справочнике, название, которое потом перепечатали ещё куда-то. Затем маршрут, индекс, станция. Получается странная последовательность: сначала у места появился адрес и связи с окружающим миром, а потом уже само место.
Андрей посмотрел на него.
– Ты сейчас говоришь, что город буквально возник из-за ошибки?
– Нет. Я говорю только, что документы натолкнули меня на такую мысль. Всё могло быть наоборот: нормальный город существовал, потом каким-то образом выпал из привычного мира, и из-за этого сведения о нём начали расходиться. Может, карты вообще ни при чём. Я не знаю. Но проблема с историей этого места начинается гораздо раньше нашего появления.
– А со временем ты это как связал?
– Здесь как раз ещё интереснее. У города есть своё место на картах, к нему ведут дороги, есть вокзал, маршруты, дома. Всё, что отвечает на вопрос «где», каким-то образом существует. А вот найти одно нормальное «когда» у меня так и не получилось.
Андрей вспомнил старый поезд, еду в кафе, собственный разговор, который услышал раньше, чем он произошёл.
– И поэтому события здесь оказываются вперемешку?
– Это моя версия. Если у самого места нет одного общего времени, тогда события людей могут существовать рядом без привычного порядка. Она объясняет многое из того, что мы уже видели, но доказательством от этого не становится.
Андрей усмехнулся.
– Правильно. Пока не увидим шестирукого инопланетянина, ничего не решено.
Через несколько кварталов Андрей начал узнавать улицу. Сначала попалась пятиэтажка с аптекой на первом этаже. Потом длинный бетонный забор, за которым тянулись складские корпуса. Он замедлил шаг.
– Семён, подожди. Я эту улицу помню. В первый день шёл примерно здесь. Тогда маршрут вообще не запоминал, но аптеку и этот забор точно видел. Если ничего не путаю, вокзал отсюда в той стороне.
Семён остановился рядом и посмотрел туда, куда он показывал.
– Ну хотя бы нашли твою точку входа. Вопрос теперь в том, даст ли нам это что-нибудь.
Андрей не двинулся.
– Может дать. Я ведь ещё в первый день слышал поезд, которого не видел. На соседний путь пришёл состав: тормоза, двери, всё совершенно нормально, только самого состава не было. Потом я начал отходить обратно к своему вагону, протянул руку, а там уже тоже оказался пустой воздух.
– То есть хочешь вернуться туда и проверить, не осталось ли это событие на вокзале. Другой привязки к выходу у нас всё равно нет.
– Именно. Я не уверен, что поезд вообще может нас отсюда вытащить, но это единственное место, где я точно знаю, как сюда попал.
Семён кивнул.
– Тогда сначала просто посмотрим. Без теорий. Если там ничего нет, будем думать дальше.
Они пошли к вокзалу. Чем ближе становилась станция, тем меньше Андрей смотрел по сторонам и тем больше вспоминал первый день. Серые здания никуда не делись, дорога оставалась той же. Несколько раз ему казалось, что он узнаёт отдельные дворы и повороты. Город по-прежнему находился в странном подобии молчания. Один раз далеко за домами коротко просигналила машина, и звук быстро растворился в тишине. Привокзальная площадь оказалась пустой. Андрей узнал вход сразу.
– Здесь. Я точно отсюда вышел.
Они вошли внутрь. Первое объявление прозвучало ещё до того, как Андрей успел нормально осмотреть зал. Женский голос сообщил о прибытии поезда на второй путь. Слова были громкими и разборчивыми, только ни одного пассажира Андрей не видел. Через несколько секунд поверх первого голоса пошёл второй. Мужчина называл другой поезд и другое направление. Первое объявление ещё не закончилось. Андрей остановился.
– Вот этого раньше не было.
Семён тоже прислушался. Из глубины зала донёсся стук колёс чемодана. Где-то справа хлопнула дверь. Затем уже третий голос начал объявлять отправление состава, перебивая первые два.
– На улицах обычно изредка звук появится и пропадёт, – сказал Андрей. – А здесь прям появляется чувство оживленности.
– Здесь через одно и то же место годами проходили тысячи людей и поездов. Может, поэтому событий накопилось больше, чем на обычной улице.
– Логично-то логично. Только найти мой поезд – тот ещё квест будет.
Они прошли через зал к платформе. Там стало хуже. Справа невидимый состав с визгом тормозил у перрона. Почти одновременно слева другой уже набирал ход. По бетону кто-то катил чемодан, женщина несколько раз звала ребёнка, а из динамиков снова пошло объявление. Сама платформа оставалась пустой. Андрей медленно повернулся, пытаясь восстановить положение своего вагона в первый день.
– Я вышел примерно здесь. Может, чуть дальше.
Они прошли вдоль края платформы. Андрей несколько раз останавливался, вслушивался, потом снова шёл. Один поезд исчезал, на его месте почти сразу возникал другой. Где-то хлопали вагонные двери, кто-то невидимый пробегал по платформе, но ни одного состава Андрей так и не увидел. Наконец он остановился возле металлической стойки и долго смотрел на пустой путь.
– Кажется, здесь.
– Уверен?
– Насколько сейчас вообще можно быть уверенным. В первый день я отходил спиной к своему поезду, потом протянул руку и ничего не нашёл. Примерно это место.
Андрей вытянул руку туда, где должен был находиться вагон. Пальцы встретили только холодный воздух. Он сделал шаг ближе к краю и попробовал снова. Ничего. За спиной очередное объявление наложилось на стук подъезжающего состава. Андрей опустил руку.
– Даже если мой поезд сейчас где-то здесь, вряд ли я его как-то обнаружу. В первый день был один состав, который я слышал, но не видел. Сейчас их хрен пойми сколько.
Семён некоторое время смотрел на пустые рельсы.
– Тогда либо ждём и надеемся на что-то, либо пробуем дальше разбираться в происходящем. За последнее время мы с тобой нашли закономерностей столько же, сколько я за всё время пребывания тут.
Андрей уже собирался ответить, когда вспомнил Катю и звуки машины за домами.
– Семён, вспомни Катю. Когда она проходила, звуки исчезали. Например, звук машины где-то во дворах: мы перестали её слышать, но само действие продолжалось. Если здесь происходит то же самое, Завершённый может убрать часть этой каши. Я вообще считаю, что ответы на вопросы крутятся вокруг них.
Семён посмотрел на платформу, где одновременно продолжали звучать два разных поезда.
– Мы не знаем, что именно останется вокруг нас. Но попытка не пытка. Я считаю, что проверить нужно. Вот только есть нюанс: Катя ушла за Ильёй, а мокрый вообще ходит по своим делам. Их сюда не привести.
– А что, если… – Андрей не стал договаривать.
Семён несколько секунд смотрел на него и сам понял.
– Нет. Просто нет. Да, жизнь в этом городе не сахар, но это хотя бы жизнь. Я очень не хочу умирать, поэтому отбрось эту идею.
– Но… Сам подумай, тот мужик с ножом, у него нет определённого маршрута, он идёт там, где идёт его жертва. Его не надо уговаривать идти на вокзал. Нужно только сделать так, чтобы он пошёл за нами.
– Давай я просто произнесу это целиком. Мы сейчас выходим с места, которое вполне может оказаться выходом, специально ищем Завершённого, который пытался нас убить, привлекаем его внимание и приводим сюда. А потом стараемся держать рядом ровно настолько, чтобы он убирал лишние события, но не успел никого зарезать.
– Да. Звучит как план. Плохой, но всё-таки план.
– Ты прав. Чтобы подтвердить нашу теорию, другого Завершённого, который способен идти за нами, у нас действительно нет.
Андрей ещё раз посмотрел на пустой путь. Семён выдохнул и кивнул.
– Хорошо. Но сначала только находим его и проверяем, действительно ли он снова выберет нас. Никакой заранее придуманной дистанции. Если бросится сразу, мы просто убегаем.
– Согласен.
Они вышли с платформы. Уже через квартал вокзальные объявления остались позади. Ещё немного, и город снова стал почти беззвучным. После станции тишина ощущалась особенно резко. До этого Андрей почти всё время пытался избегать мест, где встречал Завершённых. Теперь они с Семёном добровольно возвращались туда, где в последний раз видели человека с ножом. От самой мысли становилось не по себе. Они вернулись на несколько кварталов назад, ближе к тому месту, где видели убийцу в последний раз. Семён сразу повёл их по широкой улице.
– Давай без дворов и проходов между домами. Нужно, чтобы видимость была прямая. Если он где-то рядом, лучше увидеть его заранее, а не тогда, когда между нами останется пять метров.
– Здесь спорить вообще не о чем. Идём по открытым местам.
Первые несколько минут ничего не происходило. Они прошли один перекрёсток, второй. Андрей несколько раз оглядывался, но видел только пустые улицы. Вокруг было так тихо, что собственные шаги начали раздражать.
– Есть шанс, что он вообще ушёл в другой район или нашёл кого-то ещё. Тогда мы сейчас можем искать его до вечера.
– До вечера? – улыбнулся Семён. – Ты уже научился определять время суток в этом городе?! Ладно, давай пройдём ещё несколько кварталов вокруг того места, где видели его в последний раз. Если ничего не будет, возвращаемся к вокзалу без него и продолжаем думать.
Андрей хотел что-то ответить, но Семён резко взял его за локоть.
– Тихо, не оборачивайся резко. Через дорогу, под навесом аптеки. Кажется, нашёлся.
Андрей сначала посмотрел вперёд, потом медленно перевёл взгляд. Под навесом закрытой аптеки стоял мужчина. Тёмная куртка, рана у виска, нож в правой руке. Он смотрел куда-то вдоль улицы и, похоже, их пока не замечал. Андрей тихо выдохнул.
– Ну вот. Нашли. Только теперь надо сделать так, чтобы он пошёл именно за нами.
Семён осмотрел улицу. До ближайшего перекрёстка было метров сто, справа тянулся длинный жилой дом со сквозными арками во дворы.
– Подойдём ближе, но на середину улицы не лезем. Можем просто крикнуть отсюда, хотя ещё неизвестно, на что он вообще отреагирует.
Они прошли ещё метров двадцать. Мужчина не шелохнулся. Андрей посмотрел на Семёна.
– Может, действительно позвать?
– Давай. Только один раз. И сразу отходим.
Андрей повернулся к аптеке.
– Эй, мужик, ты как?
Голос прозвучал в пустой улице неожиданно громко. Мужчина медленно поднял голову. Андрей почувствовал, как по спине прошёл холод. Тот не искал источник звука и не оглядывался. Он сразу посмотрел на них. Несколько секунд никто не двигался. Потом мужчина вышел из-под навеса.
– Всё, – тихо сказал Семён. – Хватит. Пошли.
Они двинулись по улице обычным шагом. Андрей несколько раз хотел оглянуться, но заставлял себя не делать этого слишком часто. Шаги появились почти сразу. Неспешные. Ровные. Через полминуты Андрей всё-таки посмотрел назад. Мужчина шёл следом. Нож он держал опущенным вдоль ноги.
– Идёт.
– Тогда на следующем перекрёстке свернём не к вокзалу. Если пойдёт за нами, значит, мы его цель.
Они дошли до перекрёстка и повернули вправо. Андрей отсчитал про себя несколько секунд и оглянулся. Улица позади была пустой. Он замедлил шаг.
– Семён.
Тот тоже посмотрел назад. Мужчины не было.
– Не стой. Идём дальше.
– Куда он делся?
– Не знаю. Поэтому давай двигаться дальше.
Они продолжили идти, теперь уже быстрее. Андрей постоянно оглядывался. Пустой перекрёсток постепенно удалялся. Никто из-за угла не появлялся.
– Может, отстал?
– Или свернул. Смотри по сторонам.
Они прошли ещё метров тридцать. Справа что-то металлически звякнуло. Андрей резко повернул голову. На другой стороне улицы из арки жилого дома вышел преследовавший их мужчина. Но уже впереди них. Не намного, метров на сорок, но теперь он преградил им путь в сторону вокзала. Андрей остановился.
– Блядь.
Семён тоже замер на секунду. Мужчина повернул голову в их сторону.
– Назад не идём, – быстро сказал Семён. – Кажется, он через двор срезал. И, похоже, не просто так.
– Он нас обходит.
– Вижу. Переходим улицу и уходим влево. Только спокойно. Если сейчас побежим, он тоже может сорваться, а я не знаю, умеет ли он бегать и как быстро.
Они пересекли дорогу. Мужчина сразу изменил направление. Не пошёл туда, где они только что были, а двинулся по диагонали, сокращая путь. Андрей посмотрел на Семёна.
– Так, ну теперь мы точно уверены, что этот маньяк идёт за нами.
– Да. Так что больше никаких проверок. Мы уже получили всё, что хотели. Теперь ведём его к станции и не даём преграждать нам путь.
Они свернули на следующую улицу. Мужчина остался позади, но Андрей уже не чувствовал прежнего облегчения. Теперь он понимал, что отсутствие шагов за спиной ничего не означает. Несколько минут они шли быстро, постоянно проверяя дворы и проходы между домами. В одном из них тихо играла музыка. На фоне пустого города мелодия была слышна далеко. Андрей услышал её почти сразу, но сначала не придал значения. Потом музыка стала тише. Он прислушался.
– Семён. Музыка.
– Что с ней?
– Пропадает.
Семён оглянулся. Мужчина снова шёл за ними. На этот раз ближе, чем раньше. Они сделали ещё несколько шагов. Музыка исчезла совсем. Андрей посмотрел назад ещё раз.
– С Катей было так же.
– Значит, сработало и с ним. Всё, больше ничего проверять не надо. До вокзала доводим и там уже разбираемся и стараемся выжить.
Мужчина продолжал приближаться. Не торопился, но расстояние понемногу сокращалось. Андрей посмотрел вперёд. Между домами уже была видна крыша вокзала.
– Станция впереди.
– Вижу. Идём, идём. Главное, чтобы он снова не пропал.
Андрей оглянулся. Мужчина остановился. Просто встал посреди тротуара.
– Он остановился.
Семён тоже посмотрел назад. Несколько секунд мужчина не двигался. А потом сорвался с места. Никакого предупреждения. Только что шёл спокойно, а теперь бежал прямо на них, всё так же держа нож в руке.
– Твою ж мать, он реально может бегать. Чё встал? Бежим! – заорал Семён.
Они рванули к вокзалу. Больная нога сразу отозвалась резкой болью. Андрей сбился на шаг, едва не упал, но удержался. Семён заметил, как он начал прихрамывать.
– Нога?
– Болит, но бежать могу. Если станет хуже, скажу сразу.
– Тогда держись. До станции осталось немного.
Сзади быстро приближались шаги. Они свернули на следующую улицу. Мужчина свернул следом. Шаги становились громче.
– Вижу станцию.
– Хорошо. Двигаемся до платформы и просто не даём ему нас поймать.
Они выбежали на привокзальную площадь. После нескольких тихих кварталов звуки вокзала они услышали ещё до входа. Из здания доносилось объявление, а где-то за ним грохотал невидимый состав. Они влетели внутрь. Андрей сразу узнал зал, через который проходил в первый день. Строки на большом электронном табло над дверями менялись. Названия других городов читались нормально, время отправления тоже, но строка, где должно было находиться название этой станции, снова выглядела странно. Несколько букв были отчётливыми, остальные терялись в пересвете. Но сейчас было не до названий. Вокзальная мешанина звуков сразу нагрузила слух. Женский голос объявлял один поезд, поверх него мужской называл другой путь. Где-то рядом хлопнула невидимая дверь. Семён оглянулся через стекло.
– Он уже на площади. Метров сорок. Быстрее на платформу.
Они вышли наружу. Справа невидимый поезд тормозил у перрона. Слева другой состав уже набирал ход. Где-то совсем рядом по бетону катили чемодан. Женщина несколько раз звала ребёнка. Поверх всего этого продолжались объявления. Но платформа оставалась пустой. Андрей теперь уже знал, что искать. Убийца вышел из дверей вокзала и пошёл к ним. Первые несколько секунд ничего не менялось. Потом исчез стук колёс чемодана. Ещё несколько шагов мужчины, и оборвался голос женщины. Следом замолчало одно из объявлений. Невидимый поезд слева продолжал уходить, пока его грохот тоже внезапно не пропал. Андрей посмотрел на Семёна.
– Работает. И здесь это видно намного лучше.
– Да. Он не создаёт тишину. Он просто один за другим убирает чужие события. Теперь слушай, что останется.
Андрей закрыл глаза на секунду. Из всей прежней мешанины постепенно выделился один состав. Ровный гул работающих систем вагона, лёгкая металлическая вибрация, периодические щелчки. Андрей не мог быть уверен, что это именно его поезд, но других уже почти не слышал.
– Остался один. Если мой поезд всё ещё здесь, то нужно попробовать хотя бы найти его.
Семён посмотрел на пустой путь рядом.
– Я пока вижу только рельсы. Значит, либо одного звука недостаточно, либо этому уроду придётся подойти ещё ближе.
– Этот вариант мне уже не нравится.
– Мне тоже. Поэтому следим за ним, а не только за путями.
Мужчина продолжал приближаться. Двадцать пять метров. Ничего. Двадцать. Андрей не сводил глаз с пустого пути. Убийца сделал ещё несколько шагов. И рядом появился поезд. Он не возникал по частям и не проступал из воздуха. Секунду назад за краем платформы были только рельсы и дальний путь. Теперь рядом стоял белый двухэтажный состав с освещёнными окнами. Андрей узнал его сразу. Тот же поезд, из которого он вышел покурить.
– Семён, это… это же мой поезд, я его вижу.
– Да-да, я тоже его вижу. Но я также вижу и нашего маньячину. Блядь, он побежал, отходим!
Семён схватил Андрея за плечо и дёрнул дальше по платформе. Они отскочили метров на десять. Мужчина промчался мимо места, где они только что стояли, остановился и развернулся. Андрей посмотрел обратно. Путь снова был пуст.
– Исчез. Как только мы увеличили расстояние до него, вагон пропал.
Семён тоже смотрел на рельсы.
– Значит, зависимость прямая. Придётся ещё раз подпустить его примерно на ту же дистанцию и двигаться к двери так, чтобы он всё время оставался рядом.
Андрей посмотрел на убийцу, который уже снова двинулся к ним.
– То есть идём к поезду и одновременно позволяем ему идти за нами почти вплотную.
– Да. Если он сорвётся на бег раньше времени, сразу отходим, даже если вагон снова исчезнет. Поезд можно попробовать вернуть. Тебя после ножа вернуть будет сложнее.
– Понял. На этот раз слежу и за ним, и за дверью.
Они медленно пошли вдоль платформы. Убийца двинулся следом. Семён следил за ним через плечо.
– Около тридцати метров. Пока пусто.
Поезда не было. Через несколько секунд Семён снова посмотрел назад.
– Двадцать пять.
Андрей увидел белую стенку вагона.
– Появился. Вижу вагон.
Мужчина подошёл ближе. Поезд оставался на месте. Андрей видел окна, открытую дверь и проводника внутри.
– Всё, теперь он здесь целиком.
– Тогда не бросайся к двери. Если побежишь вперёд, расстояние опять увеличится и мы его потеряем. Идём вдоль вагона, а этого держим примерно на том же расстоянии.
Они продолжили двигаться. Поезд оставался рядом. Через несколько секунд из двери донёсся голос:
– Молодой человек!
Андрей резко повернул голову. Проводник смотрел прямо на него.
– Молодой человек, вы едете?
– Да! Еду. Только подождите немного!
Семён мельком посмотрел на него.
– Проводник?
– Да. Он меня видит и зовёт в вагон.
– Я его не слышу. Тогда говори с ним сам, а я смотрю назад.
Проводник удивлённо посмотрел на Андрея, не видя его собеседника, и раздражённо махнул рукой.
– Тогда чего стоите? Заходите, скоро отправление.
– Он говорит, чтобы заходили. Дверь впереди метров в пятнадцати.
Они начали приближаться к двери. Убийца ускорился. Семён оглянулся.
– Метров двенадцать, и он сокращает дистанцию.
– До двери меньше десяти метров.
– Следи за ним. Он почти бежит.
Андрей обернулся. Мужчина шёл очень быстро. Нож оставался опущенным, но расстояние сокращалось почти на каждом шаге. Семён говорил спокойно, хотя дышал тяжело:
– Если сейчас рванёт, отходим. Даже если до двери останется метр.
– Понял.
Они сделали ещё несколько шагов. Проводник уже явно терял терпение.
– Молодой человек, вы заходить будете или нет?
– Буду! Уже иду!
Семён мельком посмотрел на Андрея.
– Судя по лицу, он начинает нервничать?
До двери оставалось несколько метров. Семён первым дотянулся до поручня. Сжал его рукой. На лице впервые за всё время появилось что-то похожее на облегчение.
– Поручень настоящий. Я захожу первым, ты сразу за мной.
– Давай.
Семён поставил ногу на ступеньку. Сзади изменился звук шагов. Андрей обернулся. Убийца побежал.
– Семён, внутрь!
Тот рванулся в тамбур. Андрей шагнул следом. Мужчина оказался уже совсем рядом. Проводник наконец увидел происходящее за их спинами и отшатнулся.
– Да что у вас там происходит?!
– Дверь закрывайте!
Андрей толкнул Семёна глубже в вагон и сам прыгнул на ступеньку. Нож ударил в металлическую стойку рядом с дверью. Раздался резкий звон. Проводник выругался. Андрей захлопнул дверь. За стеклом оказалось серое лицо убийцы. Он стоял почти вплотную, держа нож у бедра, и несколько секунд просто смотрел внутрь. Поезд дёрнулся. Платформа медленно поплыла назад. Семён стоял, привалившись спиной к стене тамбура и тяжело дыша. Андрей посмотрел через стекло. Поезд не исчезал.
– Всё. Кажется, нам удалось.
Семён перевёл дыхание и тоже посмотрел в окно.
– Сначала пусть станция останется позади. Мне очень сложно поверить в происходящее.
Проводник переводил взгляд с одного на другого.
– Так, теперь спокойно и по порядку. Этот человек, он… он пытался ударить вас ножом? Потому что если да, я сейчас сообщаю начальнику поезда и вызываю полицию. А заодно вы объясните мне, откуда вообще взялись. Ещё минуту назад я вас на платформе не видел, – обратился проводник к Семёну.
Андрей снова посмотрел через стекло. Убийца всё ещё стоял на платформе и смотрел вслед вагону. Потом между ними прошла колонна навеса, а когда она скрылась, мужчину уже не было видно.
– Да-да, сообщите кому нужно. Только не удивляйтесь, если к тому моменту там уже никого не будет, если ещё и найдёте это «там». А откуда мы взялись, я сам пока не очень понимаю.
Он достал телефон. Экран загорелся сразу. Связь была. Несколько секунд Андрей просто смотрел на цифры.
– Семён, посмотри. Я вышел покурить двадцать семь минут назад. Не часов, не дней. Двадцать семь минут. Дата правильная, связь есть, телефон ничего не сбрасывал.
Семён взял телефон и сам посмотрел на экран.
– Если это действительно правильное время, тогда у тебя снаружи прошло меньше получаса. У меня после такого вообще нет желания угадывать, сколько прошло снаружи за мои годы.
Проводник слушал их, потом нахмурился.
– Подождите. Вас я действительно минут двадцать назад видел, вы из вагона выходили. А вашего друга вообще впервые вижу. И если он всё это время был с вами на платформе, я точно должен был его заметить.
Семён поднял голову.
– Тогда ответьте лучше на один вопрос. Как называется город рядом с этой станцией?
Проводник несколько секунд смотрел на него.
– Какой город?
– Тот, через который мы сейчас едем. Дома за станцией, улицы, жилые кварталы.
Проводник подошёл к окну и посмотрел наружу.
– Здесь нет отдельного города. Станция техническая, вокруг промзона. Если вы спрашиваете название населённого пункта именно у станции, то такого тут нет.
Семён повернулся к окну. За стеклом ещё тянулись платформы и служебные здания, а дальше хорошо были видны серые многоэтажки, гаражи и тусклые жёлтые фонари.
– А сама станция как называется?
Проводник посмотрел на Семёна с лёгким недоумением.
– На табличке написано. Сейчас как раз мимо неё проедем, сами увидите.
Андрей хотел переспросить, но проводник уже перевёл взгляд на Семёна.
– А вы вообще пассажир этого поезда? Билет, документы есть?
Семён покачал головой.
– Ничего.
Проводник прикрыл глаза.
– Прекрасно. Ваш друг без документов, на платформе мужик с ножом, и откуда он вообще взялся, непонятно. Я сейчас сообщу начальнику поезда. Вы пока никуда не уходите, пожалуйста.
Он вышел из тамбура. Андрей дождался, пока дверь закроется.
– Получается, какое-то место всё-таки снаружи есть. Станция, промзона. Но того города, в котором мы только что ходили, для него всё равно нет.
Семён кивнул.
– Вот это уже интересно. И гораздо полезнее, чем если бы он просто не видел здания. Значит, сами дома никуда не исчезают. Проблема в том, чем это место вообще считается снаружи.
– И твоя версия только что получила ещё один аргумент.
– Аргумент. Не доказательство.
Андрей усмехнулся.
– Даже сейчас не скажешь, что был прав?
– Особенно сейчас.
Они прошли в вагон. Несколько пассажиров с любопытством проводили Семёна глазами. В грязной одежде, с бородой и уставшим лицом он выглядел так, будто бомжевал где-то не одну неделю. Хотя Андрей рядом с ним смотрелся ненамного лучше. Дверь купе была открыта. На нижней полке лежала его куртка, рядом стоял рюкзак. Паспорт, кошелёк и зарядка остались именно там, где Андрей их бросил перед выходом. Он положил ладонь на рюкзак.
– Всё на месте. Вообще всё. Для этого поезда я действительно просто вышел покурить и вернулся через двадцать семь минут. Только внутри этих двадцати семи минут у меня почему-то уместились по ощущениям почти сутки, хотя, может, и гораздо больше.
Семён остановился в дверях.
– А у меня, если считать по ощущениям, лет шесть или семь. И это уже будет интересно проверить снаружи. Я вошёл туда в девятнадцать, а сейчас явно выгляжу старше двадцати пяти.
Андрей достал из рюкзака бутылку воды и протянул ему.
– Если снаружи прошло столько же, выяснится быстро. Родные, документы, новости. А если там прошёл месяц или два, тогда вопросов станет ещё больше.
Семён сделал несколько больших глотков.
– После сегодняшнего я морально готов к любому варианту.
Поезд вышел за пределы станции. Андрей снова подошёл к окну и некоторое время молча смотрел назад. Город ещё тянулся вдоль путей: за стеклом проплывали панельные дома, гаражные ряды и серые корпуса промышленных зданий. Над ними висело всё то же бесцветное небо, а на улицах продолжали гореть тусклые жёлтые фонари. Только теперь Андрей видел всё это снаружи. Впереди между путями показался старый знак с названием станции. Андрей сразу вспомнил слова проводника и придвинулся ближе к стеклу. Первые буквы были видны совершенно отчётливо. Дальше часть надписи терялась в выцветшей краске, несколько знаков будто расплывались по металлу, затем снова проступал конец слова. Андрей моргнул, попробовал прочитать ещё раз, но название так и не складывалось целиком.
– Семён, смотри. Даже из поезда мы не можем прочитать название.
– Да, вижу, но, если честно, мне уже всё равно. Мы выбрались.
Семён проводил табличку взглядом, пока она не скрылась за вагоном.
– Поэтому я в какой-то момент и перестал за названиями гоняться. Иногда букв не хватает, иногда часть надписи размыта или испорчена так, что слово не собрать. С документами примерно то же самое: чем точнее пытаешься определить это место, тем меньше всё сходится.
– Очень надеюсь, что я больше с этим не столкнусь.
– Я тоже.
Андрей уже собирался отойти от окна, когда заметил человека на технической дороге.
– Семён, иди сюда. Смотри, вон возле гаражей.
Тот поднялся и подошёл к окну. Илья шёл вдоль дороги параллельно железнодорожным путям. Зелёная спортивная сумка всё ещё висела через плечо. Иногда он останавливался, осматривался и снова шёл дальше. Андрей некоторое время смотрел на него.
– Живой. И теперь, похоже, просто ищет ее. Но голоса Кати больше не будет, а он этого ещё не знает.
Семён ничего не ответил. Через несколько секунд на другой технической дороге появилась женщина. Андрей узнал её ещё до того, как успел толком рассмотреть лицо: красный шарф, та же куртка, правая рука по-прежнему прижата к животу. Катя. Андрей приблизился к стеклу. Катя шла с другой стороны, между рядами гаражей, не оглядываясь и не меняя темпа. Между ними ещё оставались пустырь и несколько гаражных рядов, но двигались они навстречу друг другу.
– Она всё-таки идёт к нему. Получается, он ищет ту Катю, которой больше нет, а Завершённая Катя продолжает искать его.
Семён долго смотрел в окно.
– Да. И чем это закончится, мы уже не узнаем.
Поезд ускорялся. Первым за бетонной стеной исчез Илья, а через несколько секунд пропала девушка и её красный шарф. Андрей ещё некоторое время смотрел назад. Потом сел. Семён ничего не сказал. За окном город наконец исчез окончательно. Последние промышленные корпуса остались позади, за ними открылись обычные осенние поля под низким серым небом. Больше не было ни жёлтых фонарей, ни пустых улиц, ни домов, из которых доносились голоса давно отсутствующих людей. Андрей откинулся на спинку сиденья. Впервые за всё время ему действительно стало казаться, что всё закончилось. Он закрыл глаза и неожиданно чихнул. Где-то далеко, будто через несколько стен, прозвучал знакомый голос:
– Будь здоров.
Андрей открыл глаза. Несколько секунд смотрел в окно.
– Спасибо.
Конец.
Дорогие друзья,
вот и подошёл к концу ещё один мой рассказ. Очень надеюсь, что «Город, которого нет» вам понравился и смог хотя бы ненадолго затянуть в свои пустые улицы, странные голоса и эту серую тишину. Огромное спасибо всем, кто читал до самого конца, ставил плюсы, писал комментарии, спорил, строил теории, поддерживал и помогал мне в том числе донатами. Для автора это действительно важно и очень мотивирует продолжать. Я постараюсь и дальше радовать вас новыми историями, мистикой, хоррором и всякой странной хтонью из «Архива Тишины». Так что далеко не расходитесь. Скоро обязательно будет что-то новое. И ещё раз спасибо, что читаете. Именно благодаря вам хочется писать дальше.
Архив Тишины
Я решил собрать свои мистические рассказы под одним названием. Каждый из них, это отдельное дело: странное место, человек или событие, после которого привычная реальность начинает вести себя немного не так.
Другие дела Архива Тишины, включая «Этаж №28», «Навигатор», «Деревню за поворотом» и «Призрачный человейник», уже есть на Author.Today. Там же можно подписаться на меня, чтобы не потеряться и получать новые истории по мере выхода.
Показать полностью
#20. "Горбун из СНТ номер 20". Короткий боди-хоррор комикс
Боди-хоррор о соседях. Рисовал в Procreate.
Показать полностью
8
Гадство
Зря мы лазили по той свалке. Зря мы нашли ту игру и подрались из-за неё. Зря мы сели в неё играть — всё зря.
Нас было трое. Женька, Санька и я. Одноклассники. Мы только-только закончили шестой класс, и у нас впереди было целых три месяца лета и совместных приключений. Санька предложил полазить на стихийной свалке и поискать цветной лом, и мы согласились. Стихийная свалка — это такое место, куда горожане свозили различный бытовой мусор без разрешения, а городская администрация закрывала на это глаза. Мы лазили по свалке, разбивали кирпичами кинескопы старых телевизоров и искали проволоку, всякие медные части, а потом мы уронили диван, и оттуда выпала грязная размокшая коробка.
Женька пнул коробку ногой, она лопнула, и из неё вывалился ящик. Деревянный такой, лакированный, с интересными узорами, похожими на хохлому. Мы подумали, что это шахматы, и немедленно принялись делить находку. По результатам драки она досталась Сане, а мы, потирая разбитые в кровь носы, согласились с ним.
Санька начал крутить в руках ящик, а тот всё не открывался, и тогда Женька предложил помочь, поскольку сбоку на ящике были латунные замки. Он хотел разбить замки камнем, но тут его кровь попала на крышку ящика, и там появилась светящаяся пятиконечная звезда.
«СССР!» — обрадовались мы, а Санька предположил, что это древняя настольная игра на светодиодах. Мы немедленно решили испытать её в действии и направились в гости к Женьке, родители которого уехали на дачу и где никто бы нас не побеспокоил.
Женя включил телевизор, притащил бутерброды и набор отвёрток, и мы засели в его комнате, целясь подробно изучить эту игру. То, что это настольная игра, — мы нисколько не сомневались. Осталось понять: как в неё играть?
Инструменты не потребовались. Загадочный ящик раскладывался надвое, а потом каждая его половина раскладывалась ещё на две части, и таким образом получалась карта, как в обычной настольной игре. Кроме этого, внутри его мы нашли карточки на иностранном языке, игральные кости и несколько фигурок. Санька выбрал себе фигурку, изображавшую вампира, я взял мертвеца, опирающегося на могильную плиту, а Женьке понравился зубастый домик на ножках.
У этой игры не было названия, у неё были непонятные правила, но в нечто подобное мы уже неоднократно играли, а ещё нам было необычайно интересно: что же ещё эта игра умеет? Мы изучили доску, потыкали в неё пальцами, осмотрели карточки, строя разные догадки, как в неё лучше играть, а потом Санёк предложил поставить фигурки на кружок в самом низу доски и, бросая кости, ходить по очереди.
Разумеется, он ходил первым. У него выпало 6 и 3.
Саня передвинул свою фигурку на 9 делений вперёд, и мы увидели, как засветилась одна из карточек. Саня поднял её и прочитал:
«Вы встали на путь кровавого зла. Оставайтесь верны своему пути, и впереди вас будут ждать богатство и почести. Передайте ход следующему игроку».
Женя выбросил 5 и 2. Его карточка сообщила ему, что он встал на путь ярости и безумия. После чего должен был ходить я.
Моя карточка сообщила мне, что я выбрал путь белизны и трусости. И что мне нечего опасаться.
«Офигеть, какая классная игра!» — восклицали мы. Мы бросали кубики и играли наугад до самого вечера, пока не вернулись Женькины родители и нас не прогнали домой. Мы так и не доиграли партию, хотя Саня стал «владыкой Кровавого дворца». А мне карточка сообщила, что я отныне основатель «Церкви Непорочного Гадства». Если честно, я думал, что это фигня какая-то. Вон Женьку и то наградили значительно интереснее: он выиграл «Слово Оборотня», и согласно правилам игры он мог сделать оборотнем кого угодно и что угодно.
Мы думали, что всё глупости и игра, но уже на следующее утро я проснулся другим. Я начал видеть сквозь стены и во все стороны сразу. Очень далеко. Это было охренительно, и первые несколько часов я потратил на то, чтобы приспособиться к своему новому состоянию. Я даже хотел остаться дома, но мои друзья настаивали, чтобы я продолжал с ними играть, и в конце концов я поддался на их уговоры.
Они тоже изменились. У Саньки выросли острые клыки, а кожа стала пепельного цвета. Ну, а Женьке ещё хуже того: за ночь он зарос шерстью и издали походил на обезьяну. Правда, никого это не шокировало. Я тогда обратил внимание, что многие в нашем городе стали как Женька и Санька, но нигде не было таких, как я. А им тоже показалось странным, что моя кожа в темноте светится.
Мы заново разложили игру и обнаружили, что она тоже изменилась. Она стала больше и сложнее, но я единственный из всех заметил, что игральных костей стало три. Мои друзья стали играть двумя костями, а третью я спрятал на всякий случай. Но едва мы возобновили вчерашнюю партию, как Женька и Саня начали ссориться. Каждый из них утверждал, что должен выиграть только один, а меня призывали в свидетели. В результате мы стали играть не вместе, а каждый сам за себя.
Санька доигрался до того, что у него появилась целая армия солдат, которых он назвал «Кровопиры» и «Вамписосы». Он говорил, что с ними он захватит весь мир. У меня и Женьки не было такой армии, но Женька мог любого сделать оборотнем. И тогда он применил свою способность. Он показывал на тот или иной предмет, и они начали приобретать свойства оборотней. Санька смеялся, а мне было не до смеха. Я единственный видел, что творилось за стенами квартиры. Мир менялся. По городу бегали «Кровопиры» и дрались с оборотнями, а оборотни… Их было просто немерено. Деревья-оборотни, автомобили, дома-оборотни и даже кошки. Мне же оставалось только занять «Церковь Непорочного Гадства» и, сидя в защите, стабильно пропускать каждый ход. Я знал, что это безопасно. А они всё играли и играли. «Кровопиры» и «Вамписосы» были сильны и практически бессмертны, но оборотни брали числом. И при всём при этом постоянно гибли ни в чём не повинные люди. Этому не было конца. Я практически не участвовал, я уже понимал, что мы затеяли нечто страшное. Я предупреждал их, но они не слушали. Повсюду царили война и смерть, а моим друзьям всё было нипочём. Они были готовы растерзать друг друга — настолько они увлеклись этой ужасной игрой.
Я увидел, как Женька поднял очередную карточку и объявил Ночь Кровавой Луны.
Он решил принести в жертву всё население Земли и таким образом получить заслуженную победу. В ответ Женька кинул кубики и поднял карточку с «Луной-Оборотнем».
Он отправил директора Роскосмоса, ставшего оборотнем, на ракете в сторону луны. Директор должен был после успешного прилунения укусить луну и инициировать процесс превращения спутника Земли в «Супер-оборотня». Таким образом, все, кто только взглянут на луну, сами станут оборотнями, и тогда Санёк проиграет, ведь никакой тогда Кровавой луны не будет, а будет только Мохнатая.
Только я один понимал, что это не просто игра. Всё это происходит на самом деле, и если я срочно что-нибудь не придумаю, наступит полный писец.
И я придумал.
Чего бояться вампиры и оборотни? Своим новым зрением я увидел, что стул в комнате Женьки сделан из осины, а затем попросил перерыв. Я переговорил с каждым из них отдельно. Саньке я предложил стул для убийства товарища, а Женьке пообещал серебряную цепочку с крестиком со своей шеи.
Они согласились. И как только мы снова начали играть, они затеяли настоящую драку. Я подставил стул кверху ножками. Санька уронил Женьку на стул и продырявил его насквозь, а в это время я ловко накинул ему на шею свою цепочку и начал его душить.
Как и предполагалось: победила «Церковь Непорочного Гадства».
Однако стоило мне прикончить Саньку, как игра выразила свой протест. Засветилась очередная карточка, и я прочитал, что мною было нарушено главное правило: «Нельзя убивать других игроков во время игры».
За это я был наказан. Я должен был выбросить три шестёрки с первого раза, иначе игра грозилась забрать мою душу в Ад.
Мне пришлось выполнить её требования. У меня получилось. Однако этот кошмар не закончился. Я увидел, как далеко на юго-востоке рушатся Гималаи и появляется бесконечный провал. Я увидел, как оттуда вылезает огромный демон с рогами, и имя ему: Сатана. Настоящее Истинное Гадство. Всё это время меня водили за нос. Всё это было нужно для того, чтобы я принёс в жертву своих друзей и выпустил настоящее зло на свободу.
Мне ничего не оставалось, как только наблюдать за происходящим. Игра обещала, что в случае победы мне нечего опасаться, и это оказалось единственной правдой. Мне никогда не покинуть этой комнаты. Я могу только смотреть, как вокруг всё рушится и гибнет в потоках раскалённой лавы. Мир обречён, спасения ждать неоткуда, я умер и в то же время продолжаю существовать. Я вижу во все стороны сразу. Океаны кипят, города рушатся, люди и животные гибнут под пятой Сатаны, медленно ступающего вперёд и оставляющего за собой лишь выжженную пустыню. Мне остаётся только сожалеть. Зря мы нашли эту игру. Зря мы сели в неё играть. Зря я убил своих друзей. Я буду сожалеть вечно. Я буду наблюдать вечно. Я последний.
автор Василий Кораблев
Показать полностью
1
Что на самом деле произошло в Андерсонсбурге, штат Пенсильвания, в апреле 1829 года
3 апреля 1829 года
Нынче в таверне Иеремия Бакстер рассказал нам, что вчера на лесозаготовки напал одичалый человек, обезумевший от Горячки. Он даже успел укусить Мэтью Бриджеса, прежде чем его прикончили. Тогда остальные связали бедного Мэтью по рукам и ногам, свернули лагерь и бросили его на произвол судьбы. Страшное дело, говорил Иеремия, да иначе было нельзя: никому из пораженных Горячкой не дозволено возвращаться в Андерсонсбург. Таких изгоняют в дикие леса, как в древности прокаженных.
Иеремия, надо сказать, человек беспокойный и известный мастер плести небылицы. К тому же Горячки в здешних краях не видывали без малого два года. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что все это правда: нынче пополудни мэр Роудс объявил с церковного крыльца, что лесозаготовки и в самом деле будут брошены вместе со всеми припасами — из страха, что к ним пристала Горячка. Поднялся страшный шум, ведь многие остались без работы. Но вот что странно: никто из тех, кто был вчера в лагере, в этой сумятице не участвовал (а один из них, Роберт Бейкер, тот самый, что, говорят, и убил нападавшего, даже не явился на сход!). Кажется, я знаю почему. Как ни жаль им заработка, ни один из этих людей не хочет туда возвращаться. Я бы тоже не захотел. Только не теперь, когда поблизости рыщет Горячка, и не тогда, когда дома у меня жена, о которой надобно заботиться.
7 апреля 1829 года
Вчера к вечеру разнесся слух, что Мэтью Бриджес был не единственным, кого укусили на лесозаготовках, как сообщалось поначалу. Многие теперь подозревали, что Роберт Бейкер скрывает укус: на обратном пути из лагеря он вел себя странно и не явился на городской сход. Поначалу я отнесся к этим пересудам с недоверием. Я заметил, что не вижу ровно ничего подозрительного в том, что Роберт — которому пришлось убить человека и бросить на смерть друга, который затем лишился куска хлеба, а теперь еще и слышит, как назойливые соседи ставят под сомнение его честь, и все это меньше чем за сутки, — пожелал ненадолго уединиться.
Но я остался в меньшинстве. Жители нашего города до крайности встревожены дикими слухами о возвращении Горячки и, похоже, находят редкое утешение, слушая этого мерзавца Старину Мосла — самую гнусную скотину во всем Андерсонсбурге. Мосол любит бить себя в грудь и похваляться, взгромоздясь на стол в таверне, что самолично очистит город от Мора, — только дайте ему людей и средства.
Вчера вечером Мосол собрал небольшой отряд, чтобы наведаться к Роберту. Я был уверен, что они убьют его без суда, если найдут больным. Потому мы с Дэвидом Куком и вызвались пойти с ними — соблюсти порядок. Мы с Дэвидом держимся в этом деле одного мнения: нас одинаково выводят из себя здешние пугливые обыватели, которые так скоры на жестокость, едва потревожат их покой. Но мы люди не безрассудные. И, увы, в этот раз мы оба ошиблись.
Мы начали подозревать, что дело и вправду неладно, когда, подходя к дому Роберта, почуяли гнилостный смрад, а изнутри не доносилось ни звука, кроме жужжания мух. Мы постучали дважды — ответа не было. Тогда мы зажали носы платками, и Мосол высадил дверь своим огромным лесорубским топором. Запах тлена ударил нам в лицо и остановил, как стена. А там, на длинной дубовой балке, висел бедный Роберт, наполовину сгнивший, и на правой руке у него явственно виднелся след укуса.
Мы не в силах были вынести ни смрада, ни этого зрелища и тотчас ушли.
9 апреля 1829 года
Мэр Роудс под нажимом горожан и опасаясь бунта согласился привести к присяге Старину Мосла и обычную свору головорезов, что ходит за ним по пятам. Теперь они вольны патрулировать улицы и расправляться с любым случаем Горячки, какой обнаружат, — а что именно считать таким случаем, полагаю, тоже решать им. Неудивительно, что за считанные часы они обвинили чуть ли не пол-Андерсонсбурга в том, что те скрывают заразу — свою собственную или своих близких, — и все без всяких доказательств! Боюсь, это лишь вопрос времени, когда эти безрассудные люди кого-нибудь покалечат или сожгут заживо. Мосол ведь убежден, что Горячка есть бесовская одержимость, и изгнание почитает полумерой. Он твердит, что лишь огонь может очистить от недуга и тело, и душу, дабы Зараженный не лишился места в Раю прежде смерти. Я слишком давно знаю этого седовласого верзилу, чтобы поверить, будто он говорит это в шутку.
Все дурные вести последнего времени накрыли Андерсонсбург черной тучей. Люди в великом смятении. Они занимаются своими делами в угрюмом молчании и снуют туда-сюда торопливо — так взбегают по лестнице в спальню, погасив внизу свет. Они перестали доверять друг другу и бросают тревожные взгляды через луг, на леса на западе, словно ожидая увидеть, как из-под тени деревьев на них плотоядно глядят бледно-красные глаза Зараженных. И страхи эти не вовсе беспочвенны.
Ночью, когда садится солнце и все затихает, в лесу и вправду можно различить тени странных фигур или услышать оттуда странные звуки. Там хрюканье и рычание, долгие, жуткие вопли и даже звуки, лишь самую малость нечеловеческие, — но это замечаешь, только если вдуматься. Я слышал взрывы чего-то вроде смеха — полусмех, и нечто почти похожее на слова, но не совсем, — полуслова, и часто одно и то же повторялось много раз подряд.
Нынче вечером, торопясь домой с работы у портного, я увидел доктора Гилберта: он стоял на краю поля совсем один, смотрел на лес и с удовольствием прислушивался к воплям, вою и полусловам Зараженных. Верно, он единственный человек в Андерсонсбурге, в ком эта новая вспышка Горячки возбуждает больше любопытства, чем страха. Я остановился и спросил его, что могут означать эти голоса.
— Языка они не разумеют, но, по-видимому, какое-то время после заражения сохраняют телесную память о речи, — сказал он, не отрывая глаз от деревьев. — Мне думается, всякий уголок рассудка, еще не тронутый Мором, силится вспомнить, каким был человек, пока все не угасло. Вот они и цепляются за то, что почти стало словами, сами не зная зачем. Ужасно грустно, не правда ли, Пол?
— Да, — сказал я. — Пожалуй, что так.
13 апреля 1829 года
Прошлой ночью мне приснился скверный сон. Будто я один на улице в полдень, хожу по обычным своим делам, и вдруг замечаю, что тени вокруг движутся слишком уж быстро. Я поднял глаза и увидел, как яркое полуденное солнце стремительно катится по небу, из белого делается желтым, потом кроваво-красным и ускользает за деревья, будто прячется от какой-то угрозы. И вот я уже один посреди глухой ночи. Тогда я поглядел на лес на западе и увидел там дикого вида человека, нагого и неподвижного, стоящего на опушке. Подбородок и горло его были черны от крови, и его дикие красные глаза блеснули в лунном свете, остановившись на мне.
— Пол, — прошептал он. И хотя говорил он тихо и издалека, я каким-то образом слышал его так, словно он стоял в двух шагах.
— Пол, — услышал я снова. — Пол!
Я шевельнулся и понял, что это Мэри расталкивает меня.
— Пол, — снова прошептала она дрожащим голосом, широко раскрыв от страха глаза, и указала на окно за кроватью. — Погляди.
Я обернулся — и едва не вскрикнул от ужаса.
В нескольких дюймах от стекла стояла одичалая женщина с красными от Горячки глазами и молча глядела на нас. На ней не было ничего, кроме лохмотьев, а в спутанных, поредевших волосах застряли сучки и листья — видно, не первый день жила она в лесу. В лице ее я не заметил никакой злобы — одно лишь невинное любопытство бессловесной твари. Она игриво скреблась в стекло, соображая, как бы с ним сладить и добраться до добычи внутри.
Потом Зараженная посмотрела на дверь и спокойно направилась к ней — попытать счастья там. Мэри бросилась в соседнюю комнату и, когда я подоспел на помощь, уже наполовину загородила дверь креслом-качалкой. Мы заложили засов в последнюю минуту! Женщина по ту сторону скреблась, потом стучала в разные места двери, а потом яростно заколотила в нее. Но дверь не поддавалась.
Тут Мэри указала на движущуюся тень внизу, и я увидел нос и рот, обследовавшие щель под дверью. Затем пальцы обхватили нижний край двери и заскользили по дереву туда-сюда, словно нащупывая, где бы открыть. Так голодная лиса с любопытством ищет лазейку в курятник.
И тут мы услышали женский крик, а через несколько мгновений — треск мушкетного выстрела, где-то вдалеке. Тварь у нашей двери жутко взвизгнула и исчезла. Больше мы с Мэри в ту ночь не сомкнули глаз!
Наутро мы узнали, что произошло. Мы присоединились к небольшой толпе, собравшейся у дома миссис Кэтрин Беннет, молодой вдовы, чей крик и отвлек от нас нашу гостью. Ночью в город прокралась небольшая шайка Зараженных: они дергали дверные ручки и пугали жителей. Много скота нашли мертвым или выпущенным из загонов. И, с прискорбием сообщаю, бедную женщину дважды укусили, прежде чем часовой отогнал напавшего.
Преподобный Келли утешал ее, пока она сидела посреди улицы и тихо плакала. О чем они говорили, я не слышал. Но тут к ней подошел Мосол, схватил за руку, поднял и поволок прочь, к лугу на западе. Я поглядел туда и увидел столб, вкопанный посреди высокой травы, а рядом — многих людей Мосла с факелами в руках. И тогда Кэтрин тоже увидела.
— Нет, нет, нет, нет! — закричала она в ужасе. — Не дайте ему утащить меня в это поле! Не дайте ему утащить меня в это поле! Кто-нибудь, прошу! Господи, смилуйся!
Она брыкалась, билась и кричала изо всех сил, но одолеть его не могла. Лицо его было непреклонно, как камень, когда они вошли в высокую траву.
Но в этот миг воздух расколол треск винтовки. Кэтрин рухнула у самого столба — мертвая прежде, чем коснулась земли: страшное милосердие. Я обернулся и увидел, как Абрахам Миллер опустил дымящееся ружье и молча ушел. Вот уж не думал, что этот чудаковатый старый нелюдим так метко стреляет!
— Проклятый болван! — взревел Мосол в ярости. — Добрый огонь уберег бы ее душу от преисподней!
Угрюмая толпа начала расходиться, а он вернулся, все еще кипя от злости.
— Да и не след этому ублюдку ружье доверять, — продолжал Мосол. — Вспомните, что старый пропойца сотворил в Пайнфилде. Иуда проклятый, вот он кто, этот Абрахам!
— Придержи язык, чертов дурень, — сказал Дэвид Кук с выговором родного своего племени шауни. — Ты ничего не знаешь о том, что там случилось.
Мосол сердито отмахнулся, и все разошлись кто куда.
По дороге домой Мэри сказала мне:
— Ты бы велел Дэвиду держать язык за зубами при Мосле, не то его убьют.
Пишу эти строки и только теперь соображаю, что уже несколько дней не был у портного, и никто об этом ни словом не обмолвился. Если подумать, вся торговля остановилась. Конторы и мастерские опустели, в таверне тихо, на улицах уныло и пустынно. Компанию нам составляют одни Зараженные, которых с каждым днем все больше, и все они кричат в лесу. Великий страх навис над всеми нами.
15 апреля 1829 года
Во сне мне опять привиделось дурное. Снова я лежал в постели глухой ночью, один и без сна. Я услышал тихий стук в дверь у очага. Выбрался из-под одеяла, чтобы посмотреть, но вдруг замер: по тени на полу я понял, что множество фигур молча наблюдают за мной через окно за кроватью. Я повернулся к ним лицом, но там никого не было. И тут меня осенило другое: я забыл запереть дверь, ложась спать! Значит, это был вовсе не стук, а распахнутая дверь, которая постукивала о стену от затхлого сквозняка. Сердце мое заколотилось. Я снова обернулся, надеясь добежать и захлопнуть ее, но было поздно. В изножье кровати стояло с полдюжины изголодавшихся фигур. На том сон и кончился.
Нынче в город со стороны восточных лесов прискакал всадник. Это была женщина, черная от грязи после многих дней тяжкой скачки. Она и ее лошадь рухнули у самого частокола. Доктор Гилберт подбежал к ней первым и крикнул, чтобы принесли флягу. Она пила так жадно, что вода заливала ей лицо и мочила платье.
Когда она смогла говорить, то объяснила собравшейся толпе, что ближайший город к западу, Лестербург, меньше полунедели назад пал под натиском Горячки и что несметные сотни Зараженных идут теперь сюда — и они не далее двух дней пути! Хуже того, поговаривали, что и леса дальше к востоку, хоть и не столь опасны, все же ненадежны и, по слухам, кишат этой хворью. Потому она и решила повернуть назад и искать укрытия здесь, а не скакать в Филадельфию. Тут она лишилась чувств от изнеможения и какое-то время не могла вымолвить ни слова.
Эта весть повергла горожан в такую панику, что Дэвиду Куку, преподобному Келли, мэру Роудсу и мне пришлось потратить немало драгоценного времени, чтобы ее унять. Немногие решились пробиваться через восточные леса и спасаться бегством. Иеремия Бакстер тем временем сделался пророком погибели и рассказывал дикие басни о том, как нас запрут, будто скотину, и откормят на убой, чем до смерти перепугал детей. Этот трус с заячьей душой все болтал и болтал, покуда я не разбил ему губу. А Старина Мосол со своими головорезами меж тем еще пуще распаляли народ ненужным насилием — под обычным предлогом поддержания порядка. Когда безумие улеглось, он обратился к толпе.
— Нет ли среди нас Ионы? — проревел он, и громовой голос его раскатился по всей площади. — Или Ахана, чей грех навлек на наши головы весь ад кромешный? На ком из вас вина?
Он поворачивался во все стороны, вглядываясь в лица окружающих, и все потупляли глаза в землю или пятились, стараясь спрятаться друг за друга. Все, кроме Дэвида Кука, который не дрогнул. Мне показалось, что, когда взгляды их встретились, губы Мосла тронула злая усмешка.
— Странные бесы бродят вокруг, — сказал Мосол. — Нечистые духи в деревьях уводят людей глухой ночью. По мне, так это попахивает индейским колдовством! Нечего сказать на этот счет, а, мальчишка? Ты, что прячешься за христианским именем, а у самого в жилах краснокожая кровь течет. Дикарь шауни по рождению, вот он кто!
Толпа зароптала, переводя глаза с Мосла на Дэвида.
— Довольно, Мосол, — сказал я, опасаясь, что эти люди уже наполовину готовы отдать моего друга на костер. — Ты что, задумал перебить всех здесь и оборонять город в одиночку?!
Мэри крепко сжала мою руку, словно говоря: «Не вмешивайся». Но Дэвид не смог промолчать.
— А как насчет тебя, Мосол? — сказал он, выступив вперед и обернувшись к толпе. — Все мы слышали, как этот человек хвастал, что в молодости резал индейцев на границе. И женщин, и детей! А теперь он вздумал судить нас? Может, великий грех, о котором он толкует, — его собственный.
Наступила страшная тишина, и Мосол двинулся к Дэвиду, который головой едва доставал до середины его могучей, бочкообразной груди.
— А есть ли у тебя в кармане пять гладких камней, чтоб сразить этого Голиафа, малыш Давид? — сказал он. Затем схватил его за рубаху и вздернул высоко вверх. — Я велю вырезать тебе язык, мальчишка, коли не научишься его придерживать.
Раздались тревожные крики, преподобный Келли взывал к благоразумию, но новую свалку остановил, не дав ей начаться, только выстрел.
— Отпусти парня, Мосол, — сказал Абрахам Миллер, держа дымящуюся винтовку дулом к небу. — И отпусти так, чтобы не покалечить. Полегоньку, вот так.
Старина Мосол плюнул ему под ноги, все еще держа брыкающегося Дэвида высоко над землей.
— Ну как же Иуде не заступиться за свою краснокожую собачонку, — сказал он. — А пулю ты, между прочим, потратил на облака.
— Из длинного ружья — да, — сказал Абрахам и откинул полу сюртука: за поясом у него торчал заряженный пистолет.
Старина Мосол оскалился, но подчинился и бросил Дэвида в грязь. Затем удалился со своими людьми, кипя от злости и сыпля проклятиями.
Абрахам никаких речей после этого не держал. Человек он был тихий, вовсе не из тех, кто любит ораторствовать. Он лишь негромко объявил толпе, что город будет обороняться, и взял командование на себя, будто оно давно ему принадлежало.
Он приказал двум третям мужчин возводить укрепления к западу от города, чтобы встретить орду. Остальные должны были собрать все оружие и боеприпасы, какие найдутся, и сложить перед церковью, чтобы после раздать. Женщинам велено было принести туда же всю провизию, какую можно уделить, — на случай, если придется укрыться внутри. Мы не оспаривали его власти и до конца дня хлопотали, как было приказано. Думаю, ни одна душа в Андерсонсбурге и не подозревала, как сильно нам недоставало настоящего вожака, пока мы его не увидели!
Вечерний подсчет показал шестьдесят восемь мужчин, способных держать оружие, и гладкоствольных ружей на сорок пять из них. В арсенале нашлось еще пятнадцать с лишним пистолетов, а также топоры, острые крестьянские орудия и немало ржавых штыков. Оборона города будет держаться на двенадцатифунтовой пушке, которую Абрахам велел поставить в центре уступчатой позиции, изрытой стрелковыми ямами и неглубокими окопами и защищенной рядом заостренных кольев, обращенных к лесу. Те немногие настоящие винтовки, что у нас были, доверили стрелкам: Абрахаму и Бенджамину Джонсу, охотнику и, пожалуй, самому зоркому глазу в городе.
Позади этой линии женщины и дети постарше весь день возводили внутреннее кольцо обороны — из старых фургонов и всяческого ненужного леса, выстроив его полукругом вокруг церкви в центре города. В сумерки мэр Роудс объяснил, что один удар церковного колокола означает: замечены Зараженные. Два удара — линия прорвана, всем отходить к церкви.
Меня поразило, как дружно этот жалкий городишко поднялся на свою защиту, и притом что добился этого — кто бы мог подумать! — старый Абрахам!
Когда дневная работа была окончена, преподобный Келли отслужил службу на церковном крыльце.
— Не убоишься ужасов в ночи, — говорил он словами Девяностого псалма, — стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится...
Затем он повел нас в пении гимна, и мы разошлись на последнюю мирную ночь.
Нынче вечером Мэри приготовила мне горячую жареную курицу с вареным картофелем и капустой — поистине славный пир перед концом. После ужина она принялась собирать припасы, чтобы отнести в церковь, а мы изо всех сил старались занять чем-нибудь мысли. Мы долго говорили о предстоящей поездке к моему брату в Филадельфию — мы ездим к нему каждый год на мой день рождения. Говорили о том, как она разобьет перед хижиной огород и будет сажать помидоры, и о том, как мы назовем мальчика или девочку, если Господь благословит нас в Свой срок. Потом вместе посмеялись над тем, что она хотела бы высказать этому негодяю Старине Мослу. Мы говорили обо всем на свете — кроме великой угрозы, что со всей возможной быстротой движется к нам. Наконец она задремала у меня на руках, но я не мог надолго отогнать страх, чтобы последовать за нею.
Снаружи, пока я пишу, стоит страшный шум. Не стук работ на укреплениях и не обычные звуки веселой весенней ночи. Нет, леса полны беспокойного движения. Там визги и вопли, полуслова и полусмех, и всевозможные странные утробные звуки — еще за много миль, но все громче и громче.
16 апреля 1829 года
Прошлой ночью мне снова приснился недобрый сон. В этом кошмаре я проснулся в постели от страшного шума. Выглянул в окно и увидел великое множество зверей — оленей, волков, медведей и всякой скотины, — которые неслись по кругу вокруг моего дома под бледной, мертвой луной. Кругом, кругом, кругом мчались они, и не было в этом зверином кольце ни единой бреши, чтобы бежать. Приглядевшись, я увидел, что у каждого зверя глаза красны, как огонь, а из пастей льется кровь — верные признаки Горячки. Грохот становился все громче, громче и громче. Я зажал уши ладонями и закричал, но не слышал собственного голоса за топотом копыт. На том сон и кончился.
Всю ночь я лишь урывками забывался беспокойным сном, а к рассвету явился на свою позицию в центре линии. К середине утра странный далекий хор орды на западе превратился в страшный гвалт совсем рядом, и вскоре лес затрясся — это Зараженные продирались сквозь чащу. Джим Тейлор, пятнадцатилетний паренек, едва держался, дрожа и сжимая мушкет чуть ли не в собственный рост. Абрахам положил ему руку на плечо, и мальчик поднял глаза, ожидая выговора. Но вместо этого получил ободряющий кивок и после того держался твердо. Незадолго до одиннадцати Бенджамин заметил в чаще красные глаза, и мгновение спустя церковный колокол ударил один раз. Тогда первые Зараженные вырвались из зарослей и помчались через поле скачками, словно волчья стая, с дикими от голода красными глазами.
Воздух расколол треск винтовок, затем грохнула двенадцатифунтовка, оглушив стоявших рядом, разметав во все стороны руки и ноги Зараженных и подняв в небо столбы камней и дыма. Вскоре вся линия к западу от города опоясалась мушкетным огнем, и Зараженные не могли продвинуться дальше. Мы искрошили их там, в высокой траве, и трупы громоздились, как дрова в поленнице. Коли уж эти Зараженные хотят настоящего боя, думали мы, будет им настоящий бой.
Кое-кто ликовал, когда уцелевшие твари отхлынули к деревьям, но Абрахам быстро их утихомирил, объяснив, что сражение только начинается. На западе множество пар красных глаз алчно следили за нами из тени деревьев сквозь пелену порохового дыма, окутавшего поле.
После утренней атаки выдался мирный день. Женщины принесли котлы с похлебкой, и нам позволили стоять на линии посменно, лишь бы не отходили далеко. Хотелось верить, что худшее позади. Но Абрахам снова твердил, что Зараженные лишь прощупали нашу оборону и, может статься, ждут темноты, чтобы ударить всерьез. Мне показалось довольно странным, что он говорил о них не как о дикой орде, а как о настоящем неприятеле, достойном уважения, которого нельзя недооценивать.
Позже, когда солнце садилось, Старина Мосол — кто бы мог подумать! — предложил план, который, к моему удивлению, показался мне весьма толковым.
— Эй, вы, ступайте-ка натыкайте факелов за ямами, — велел он кому-то из своих ребят. — Поле будет светло, чтоб палить всю ночь.
Но Абрахам этому воспрепятствовал.
— Ничего подобного вы не сделаете, — сказал он. — Осветите поле — и перестанете видеть их глаза.
Мосол, как и следовало ожидать, пришел в ярость.
— Я тебе не подчиняюсь, Иуда, — процедил он. — Ты, значит, хочешь, чтоб мы дрались впотьмах! Чтоб ударить нам в спину, когда дело будет проиграно? Это что ж, второй Пайнфилд тебе? Гляди за своим куском линии, ублюдок, а за нашим мы уж сами присмотрим.
Мне и многим другим все сильнее хотелось знать, что Мосол разумеет под «Пайнфилдом». Но не успели мы спросить, как наше внимание отвлекли.
— Глядите! — крикнул Бенджамин. — Глаза уходят к югу.
Мы посмотрели и увидели, что множество пар ярко-красных глаз в лесу и правда уходят в ту сторону. Мы поспешно перестроились туда, и тут церковный колокол снова подал сигнал. Мгновение спустя Зараженные вырвались из леса на юго-западе и ринулись к нашим укреплениям, визжа, как звери.
Мы сразу почувствовали, что этот натиск куда тяжелее первого. Мы дали залп, целясь в сумеречном полумраке по пронзительным глазам врага. Они вновь отступили, но лишь затем, чтобы сместиться чуть к северу и навалиться на линию там, вынудив нас снова перестраиваться. Очередной мушкетный залп скосил многих, а остальных добили из пистолетов. Но мы едва успевали перезарядить, как на нас обрушивался новый яростный натиск, а за ним еще один! К закату поле было залито кровью, а атаки все не прекращались. Пелена порохового дыма и меркнущий свет сильно мешали видеть. Залпы сделались нестройными и сбивчивыми, покуда не перестали быть залпами вовсе, и мы палили кто как мог в каждую сверкающую пару глаз, выпрыгивавшую из дыма.
— Они все лезут! — сказал один, утирая лоб в краткую передышку. — Сколько ж они еще будут лезть?!
— Покуда не кончимся мы и заряды, — ответил Абрахам, надкусывая патрон и подсыпая порох на полку винтовки. — Так что цельтесь получше.
Через мгновение последовала новая атака. Двенадцатифунтовка ударила и пробила брешь в их живой массе, раскидав руки и ноги во все стороны. Но когда дым рассеялся, мы увидели, что тот же выстрел разметал и многие заостренные колья, проделав в засеке узкий проход, в который теперь хлынули Зараженные.
— Вставай, ребята! — прокричал Абрахам, едва слышный за шумом боя. — В штыки!
Зараженные сблизились слишком быстро, чтобы успеть дать новый залп, и бросились на людей в стрелковых ямах. Мы встретили их штыками и топориками, ножами и даже крестьянскими орудиями. В скором времени небольшой угол перед юго-западной брешью превратился в сущий ад ненависти и смертоубийства. В этой кутерьме двое Зараженных даже проскользнули и добрались до ямы по соседству с моей. Они схватили одного из людей Мосла, вонзив ему ногти в руки, — он кричал от ужаса, — и потащили его в поле, чтобы сожрать. И тогда Дэвид Кук, пойдя почти на верную смерть, бросился в схватку, уложил обоих ударами приклада и помог бедняге вернуться на позицию. Когда Зараженных наконец отбили, тела их лежали у края окопов грудами в четыре ряда, а ручьи нездоровой крови стекали к нам в ямы, испытывая и без того расшатанные нервы многих.
— Мы все обратимся! — твердил Иеремия, пока мы торопливо перезаряжали. — Проклятая кровь заразит нас, и все мы обезумеем от Горячки!
Мне стоило великого усилия не ударить его второй раз, прежде чем он посеет панику.
Следующего приступа мы ждали полчаса, но, по милости Божьей, за это время его не последовало. Однако отдыха не было. Вскоре мы услышали ужасный крик, посмотрели на север и увидели человека, привязанного к столбу на смертном поле и горящего заживо! Мы бросились туда, чтобы остановить это безумие.
— Не утруждайтесь, — сказал Старина Мосол, глядя, как кричащий человек бьется на столбе, будто на хорошее представление в театре. — Ублюдка покусали. Один лишь огонь может очистить его душу от этих бесов.
Абрахам и слышать ничего не хотел. Он выхватил пистолет и застрелил горящего беднягу, оборвав его крики.
— Мерзкая, треклятая скотина! — крикнул он, пряча пистолет. — Следующим, кого привяжут к столбу, будешь ты, Мосол.
Затем он повернулся и увел нас обратно, на южный участок линии. Пятерым людям Мосла пришлось удерживать его, а он, багровый от страшного гнева, сыпал проклятиями и вопил.
Однако в одном Старина Мосол был прав: теперь и у нас появились потери — с ранами, которых не исцелит ни повязка, ни лекарь.
Преподобный Келли спустился к нам и дал последнее напутствие более чем дюжине человек, получивших укус в последней атаке. Они приняли свою участь и мужественно шагнули в это кровавое поле, выстроились в шеренгу по пятнадцать в ряд, и мы сразили их одним быстрым залпом. Двоим из этих ребят едва минуло семнадцать. Юному Джиму Тейлору было всего пятнадцать, но могу засвидетельствовать: он встретил свой конец, как настоящий мужчина. Я и еще двое удерживали его отца Джейкоба, который рвался перебраться через бруствер и умереть вместе со своим единственным сыном. Вопль, который он испустил, когда все было кончено, останется со мной до конца моих дней. Потом он уронил голову Дэвиду на плечо и плакал, как дитя. Грязная это работа. Но делать ее надобно.
17 апреля 1829 года
Благодарение Богу за укрытие в этой церкви, покуда оно держится. Записать мне надо многое, а времени мало.
Мне снова приснился дурной сон, пока я спал в холодной стрелковой яме на линии. В этом кошмаре мы с Мэри ужинали дома, как вдруг зазвонил церковный колокол. Не раз, не два, а снова и снова, без конца. Я оглядел дом в поисках угрозы, но все было на своих местах — пока взгляд мой не упал на жену. Она будто и не слышала колокола. Она просто ела с удовольствием, не замечая дьявольских перемен, искажавших ее облик. Я пытался крикнуть ей, но не мог издать ни звука. Мне оставалось лишь смотреть, как волосы ее редеют и выпадают, щеки вваливаются и заостряются, а изо рта капает кровь, заливая стол перед нею. Когда она наконец взглянула на меня, в этих темных, плавающих в крови глазах от нее уже ничего не осталось. Колокола звонили вновь и вновь, все громче и громче — отчаянное предостережение. На том сон и кончился.
Меня разбудил набат. Я схватил мушкет, выскочил из своей неглубокой ямы и побежал на звуки стычки. Но когда я добежал, все уже кончилось. Я увидел множество мертвых Зараженных в грязи вокруг двенадцатифунтовки — а сама пушка была разбита! Правое колесо треснуло, казенная часть разлетелась, и ствол свалился в грязь. Больше ей не стрелять. Я был поражен, что эти твари способны на такую вылазку, пусть и ценой собственной жизни.
— Пушки нет, а с нею почти два десятка добрых людей! — бушевал Мосол. — Сами на себя навлекли, говорю я вам, когда пошли за этим ублюдком-предателем Абрахамом. Мы прокляты, покуда его грех остается безнаказанным!
— Если бы мы зажгли факелы, как ты предлагал, Мосол, — сказал Дэвид Кук, — мы бы не увидели, как глаза движутся в лесу, и враг взял бы всю линию с юга! Абрахам это предвидел. Он спас жизнь всем вам!
— Опять грязная ложь дикаря, — сказал Старина Мосол. — Ну, давай, мальчишка. Скажи ребятам, с чего это ты под Абрахама ложишься. Давай, расскажи им, что этот Иуда сделал в Пайнфилде!
Люди зашептались: всем хотелось наконец узнать ответ. Признаюсь, я и сам был из их числа.
— Он остановил бойню, вот что он сделал! — крикнул Дэвид, умоляя людей понять. — Ему приказали убивать женщин и детей, а он спас им жизнь — как сегодня ночью спас ваши!
— Щадил ли он невинных, мальчишка?! — взревел Мосол. — Разве женщин да детей там отпускали? Ополчение окружило воинов шауни под Пайнфилдом после многих набегов. Прижали этих тварей как следует, говорю вам, вот-вот и конец! И тут этот бунтовщик Абрахам пристреливает своего же полковника, а дикари удирают в горы. В следующие недели они перерезали полсотни добрых поселенцев, и моего брата с женой и малыми детьми в их числе! Иуда Искариот он, и ни на волос не лучше! Диво ли, что этот пес так его защищает? Точно языческая сука в течке!
Мосол плюнул в сторону Дэвида, тот вскрикнул и бросился вперед. Но Мосол отшвырнул его на стенку окопа. Тогда вмешался я, а с ним Джейкоб Тейлор и еще несколько человек, и мы крепко сцепились с людьми Мосла. Их было больше, и мне здорово досталось: несколько ударов по ребрам и сломанный нос. Но конец этому опять положил Абрахам. Ростом он был едва ли в две трети Мосла, но драться умел как следует. Когда я поднялся с земли, то увидел, что он стоит на коленях над Мослом. Он всадил ему правый хук в челюсть, а потом дал встать.
— Вот вы и сами видели, ребята, — сказал Мосол, выплевывая зуб. — Предатель натравил на меня свою языческую собаку, чтоб ударить в спину! Долго ли ждать, пока они сделают то же со всеми вами?
Потом он снова обернулся к Абрахаму.
— Мой топор снимет тебе голову за это, Иуда, — сказал он. Затем повернулся и увел своих людей на их участок линии, дальше к северу. Мы с Дэвидом поднялись на ноги, приходя в себя.
— Нос надо бы показать, — сказал мне Абрахам. — И ребра. Ступай к лекарю и возвращайся, как только сможешь.
— Все ли тут в порядке? — шепнул я ему, потому что многие вокруг теперь недоверчиво косились на нас. Он огляделся и увидел то же самое.
— Все, — сказал он. — Не обращай на них внимания. Мне это не впервой. Ступай к доктору, как я сказал.
И я отправился к доктору Гилберту, жившему через несколько улиц, зажимая окровавленный нос и намереваясь обернуться поскорее.
Но едва я подошел к дому лекаря, как сразу понял: стряслась беда. Распахнутая дверь висела на единственной уцелевшей петле. Заглянув внутрь, я увидел, что все разгромлено! Я позвал доктора, но ответа не было. Тогда я прошел через дом, оглядывая, что валяется вокруг, в надежде понять, что здесь произошло.
Мебель была перевернута, шкафы взломаны, множество склянок с микстурами и настойками опорожнено на пол. Я увидел в клетках мелких зверьков, издохших несколько дней назад, а на пустом хирургическом столе в задней комнате, за окровавленными занавесками, — две застежки для рук: одна была расстегнута, другая туго застегнута. И в ней было зажато страшное: человеческая кисть, перегрызенная у запястья! Рядом лежала тряпица, пропитанная кровью, и раскрытый журнал, который я прочел при лунном свете.
«Попытки вызвать Кровавую чуму у местной фауны для изучения по-прежнему не приводят к „обращению“, — писал он несколько дней назад. — Вместо этого она вызывает смертельные симптомы в течение 24 часов».
В другой записи, сделанной вчера утром, доктор отметил: «Наконец-то! Превосходный человеческий образец, еще какое-то время безопасный для изучения. Она прискакала в город сегодня утром с тревожными вестями из Лестербурга. Я сказал, что ей следует оправиться от дороги под моим наблюдением. Рассеянные горожане шума из-за этого не подняли. Я не открыл, что тотчас распознал в ней ранние симптомы Кровавой чумы. Надеюсь, она окажется полезной».
Следующая запись: «Образец сильно сопротивлялся, когда я привязывал ее к столу, но не смог помешать мне застегнуть ремень вокруг шеи, чем и был прикован. Я дал ей дозу лауданума, чтобы успокоить нервы, затем наложил тугой кляп, дабы крики ее не привлекли посетителей».
Следующая запись: «Я дал образцу камфору и сделал легкое кровопускание, чтобы облегчить симптомы, а против жара — перуанскую кору. С сожалением должен, однако, записать, что даже самое энергическое применение врачебной науки, насколько можно наблюдать, не замедлило развития Чумы у образца».
Следующая запись: «Образец близок к обращению, несмотря на все мои усилия его остановить. Беспокойство не проходит, волосы поредели, отчего лоб увеличился. Глаза значительно покраснели. Образец следит за мной с неестественной пристальностью, пока я хожу по комнате».
Последнюю запись в книге трудно было разобрать: писалась она второпях, и бумага была запятнана кровью. Насколько я мог понять, доктора укусили, когда он попытался сменить бедной женщине кляп: тот пропитался кровью, и она могла захлебнуться.
Едва я дочитал эту запись, как услышал позади слабый скрежет, круто обернулся и увидел, что я вовсе не один! Там, среди обломков, привязанный за запястье к столу, сидел доктор Гилберт. Вид у него был ужасно больной. Даже при слабом лунном свете я видел, что кожа его мертвенно-бледна, а волосы поредели, обнажив проплешины. Он взревел, кровь закапала ему на сюртук, и он замахал свободной рукой в воздухе между нами, словно говоря: прочь, прочь!
В его бледно-красных глазах еще проглядывал прежний старик — отчаявшийся, умоляющий, но быстро теряющий власть над собой. Запястье, которое он, как я понял, сам привязал к ножке стола, кровоточило: верно, оттого, что Чума понуждала его перегрызть его, как это сделала его пациентка. Я бросился назад тем же путем, каким пришел.
Но далеко я не ушел. Выйдя из этого проклятого места, я услышал разом две тревожные вещи: во-первых, бурю мушкетной стрельбы на западе, куда я и собирался бежать, а во-вторых — пронзительный крик из-за дома Салливанов, ярдах в пятидесяти, который и приковал мое внимание.
— Пол! — закричала Мэри Хейз в страшном испуге, выбежав из-за угла с малышом на руках, тоже перепуганным. — Пол, помоги нам! Прошу тебя! Полгорода кишит бесами!
Она исчезла прежде, чем я успел о чем-то спросить. Но, заглянув за угол, я прекрасно понял ее слова. Там посреди улицы женщина пожирала человека, которого я тогда не смог узнать. Да и саму эту Зараженную Чума изуродовала настолько, что узнать ее можно было лишь по отсутствующей правой кисти: то была всадница, сбежавшая из кабинета доктора Гилберта всего несколько часов назад!
Она резко повернула голову в мою сторону, и я не узнал в ней ничего от того доброго молодого лица, что молило о воде меньше суток назад. Она страшно взвизгнула и кинулась за мной, как зверь. На шум сбежались еще многие Зараженные. Среди них я тотчас узнал мэра Роудса, теперь охваченного Горячкой. Никогда в жизни, кажется, я так быстро не бегал.
Я пронесся через задний двор Салливанов, быстро свернул за угол и спрятался за поленницей. Мгновение спустя орда промчалась мимо, щелкая зубами и рыча, в погоню за другими звуками и другими людьми, чтобы пожрать их. С запада все еще доносился шум боя, а на юге был дом. Меня раздирали два долга: предупредить мужчин или бежать к Мэри? Не успел я решить, как быть, как церковный колокол ударил дважды, созывая жителей в церковь. Мужчины получили предупреждение, и я пустился домой.
Прибежав, я с ужасом увидел, что дверь распахнута настежь, а в доме все перевернуто вверх дном — точь-в-точь как в кабинете доктора Гилберта. Я звал жену, но вместо Мэри меня встретили двое Зараженных мужчин, ворвавшихся к очагу из соседней спальни.
В тот же миг мной овладела какая-то странная ярость. Не успел я опомниться, как вогнал первому в живот острый обломок разбитой двери, и тот обмяк, забился в судорогах и испустил дух. Второй кинулся на меня, но я увернулся от удара, а затем, не помня себя, набросился на него и зверски избил голыми руками, крича в такой ярости, что сам себя испугался. Лишь когда и он был мертв, я понял, что весь покрыт его кровью и своей собственной. Я сбросил рубаху и наскоро обмылся в умывальном тазу. Затем продолжил искать жену, но было ясно, что ее здесь нет.
Колыхавшиеся на ветру занавески привлекли мое внимание к открытому окну в задней части дома. А ведь я сам закрыл это окно несколько дней назад, после незваного визита одичалой женщины из леса. К тому же Зараженные попросту разбили бы стекло. Значит, Мэри, по милости Божьей, удалось бежать. Но добралась ли она до церкви, я не знал: весь путь отсюда до нее превратился в водоворот хаоса и смерти.
Выйдя снова из дома, я больше не слышал мушкетной стрельбы на западе и должен был заключить, что линию там смяли. Теперь слышны были только вопли и вой: Зараженные рыскали по Андерсонсбургу как им вздумается, гоняясь за добычей, где бы та ни нашлась. Я стал пробираться к церкви на северо-востоке, надеясь увидеть жену и соединиться с уцелевшими мужчинами. Какое-то время я крался в тени, пока не услышал знакомые голоса на ближнем перекрестке и не побежал туда — пригодиться.
Я увидел, что многие горожане все еще пробираются к церкви под охраной Абрахама, Дэвида, Иеремии, Джейкоба Тейлора и еще нескольких человек. Все были вне себя от радости, увидев меня живым. Абрахам вручил мне мушкет и отпустил шутку насчет моего носа, явно еще не зажившего. Я рассказал им все, что видел: о докторе Гилберте, о Зараженной всаднице и о том, что случилось у меня дома. После этого они рассказали мне, что стряслось на передовой.
— Это была бойня! — театрально воскликнул Иеремия. — Твари были повсюду. Они навалились на нас, и вся линия рухнула в мгновение ока. У нас не было ни единого шанса.
— Нас ударили из леса и с тыла одновременно, Пол, — объяснил Дэвид. — Колокол ударил дважды, но было уже поздно.
— Мы — все, что осталось? — спросил я.
Абрахам покачал головой.
— Кто знает. Может, есть и другие, но при отступлении мы потеряли друг друга.
— Они идут! — закричал тут Иеремия, глядя на угол впереди, к западу. — Замешкаемся — мы покойники!
Он был прав: теперь мы явственно слышали визг и вой множества Зараженных, пожалуй, двух дюжин, а то и больше, которые неслись к нам с огромной быстротой. Горожане кричали и спешили как могли, но их обременяли припасы, малые дети, скотина и ручные тележки, с которыми они не желали расставаться. Мы хотели было бежать вместе с ними, но Абрахам нас остановил.
— Погодите, — сказал он. — Дайте мне два добрых залпа с этого места. Выиграем этим людям время дойти до церкви. Потом двинемся следом!
Мы быстро выстроились в стрелковую цепь и изготовили ружья — и в тот же миг нападающие выскочили из-за угла и бросились на нас. Многие из них были бойцами с передовой, теперь обезумевшими от Чумы. Мы дали залп, который скосил нескольких и затянул улицу дымом. Но перезаряжать было некогда. Уцелевшие твари бросились на нас, и нам пришлось отбиваться разряженными ружьями, как дубинами, штыками и ножами.
Цепи приходилось туго, но она держалась, пока у Иеремии не сдали нервы. Когда мы поняли, что он сбежал, было уже поздно: Зараженные прорвались в брешь, тотчас покусав троих наших, смяли цепь и набросились на горожан позади нас. Поднялся смерч страшного насилия и неразберихи. Когда последнего Зараженного прикончили, улица была усеяна мертвыми. Десять женщин, двое детей и шестеро из двенадцати наших бойцов лежали на улице мертвыми или покусанными среди тел Зараженных.
Во второй раз меня охватила такая ярость, что я подумал, не заразился ли я сам! Я метался, ища Иеремию, но Дэвид нашел его первым: тот трусливо прятался за ближней кучей бревен. Дэвид выволок его на середину улицы, бросил среди трупов и придавил сапогом грудь. Тем временем я сменил свой мушкет на другой, лежавший на улице, — с примкнутым штыком.
— Пощадите! — молил Иеремия, обливаясь слезами. — Пощадите, умоляю! Я не хотел...
Но я проткнул его, прежде чем он договорил.
Вокруг нас Абрахам и остальные исполняли страшную обязанность — добивали только что укушенных, которые и сами кричали о пощаде. Но пощады в том месте не было.
Лишь знакомый громовой голос положил конец побоищу.
— Не говорил ли я, что среди нас Иуда? — сказал Старина Мосол, стоя теперь посреди улицы со своим огромным лесорубским топором, а по бокам от него — несколько человек. — Вот он, голубчик: не успели мы отвести глаз, а он уже вспарывает животы беспомощным.
— Всех этих людей покусали, — сказал я. — У нас не было выбора.
— Помоги нам спасти остальных, Мосол, — сказал Дэвид. — Многие горожане не смогут добраться до церкви без...
— Еще хоть слово вылетит из твоей поганой пасти — и я оставлю тебя напоследок, мальчишка.
Даже у Дэвида не хватило духу и дальше злить Мосла. Он умолк, а верзила шагнул вперед.
— Смышленый парень. Ну, тогда управимся быстро, — сказал Мосол. И, вскинув свой огромный топор, раскроил Дэвиду череп.
Даже люди Мосла застыли, увидев это. Трое из них тотчас ушли к церкви, и среди них тот самый, кого Дэвид несколько часов назад спас и помог вернуться на позицию. Они больше не желали умирать за этого человека, но Мосол так вперился в нас, что не заметил, как силы только что сравнялись. Я взревел первым, за мной Джейкоб Тейлор и остальные, а Мосол ринулся на Абрахама, бешено размахивая топором.
Джейкоб, обезумевший от горя по сыну, а теперь еще и от убийства человека, утешавшего его после той утраты, дрался, как человек на двадцать лет моложе. Прежде чем его наконец свалили, всадив в спину множество клинков, он успел убить одного и тяжело ранить другого, вогнав ему нож в бок. Я прикончил того выстрелом в голову. Еще один сбил меня с ног, и я выронил мушкет. Мы катались по дороге, пока я не подмял его и не вдавил лицом глубоко в грязь, так что рот и нос его скрылись, и держал, пока он не перестал биться. Остальные с обеих сторон к тому времени разбежались к церкви. Нас осталось только трое.
Я обернулся как раз в тот миг, когда Мосол ударил Абрахама топорищем. Кровь хлынула у того изо рта, и он тяжело упал навзничь, а Мосол занес над ним свое оружие — лезвие, еще скользкое от крови Дэвида.
— Не говорил ли я тебе, что мой топор снимет тебе голову?! — взревел он.
Но я бросился ему в бок, прежде чем удар обрушился. Потому лезвие упало на ногу Абрахама лишь с половиной смертельной силы, и тот закричал от боли, а мы с Мослом повалились на дорогу. Тогда я взобрался на великана, уперся коленями ему в грудь и стал бить его кулаками в лицо изо всех сил, снова и снова. Нос его сломался, потом зубы расшатались, глаза заплыли синяками, губа лопнула, брызнув кровью.
Но тут он перехватил мою руку на замахе и взревел — не менее разъяренный, да вдвое больше меня, — и с ужасной силой отшвырнул меня прочь. Я врезался в перевернутую тачку и рухнул на мостовую, хватаясь за ребра и задыхаясь. Я попытался отползти, но Мосол схватил меня за волосы и с огромной силой подтащил к себе. Теперь уже он уперся коленями мне в грудь, как прежде я ему, выдавливая из легких остатки дыхания.
— Не горюй по язычнику, Пол, — сказал он, обхватив руками мою шею и сжимая что было мочи. — Скоро свидишься со своим краснокожим, скоро, и уж больше вам не расставаться. Связаны навеки в Бездне, где черви пируют, а пламя пожирает! Ну, ступай, парень! Сгинь в эту долгую, одинокую тьму!
И тут Абрахам с громким криком прыгнул верзиле на спину и крепко обхватил его шею рукой. Хватка на моем горле ослабла, и я жадно глотнул воздуха, когда Мосла оторвали от меня.
Мосол впился рукой, как когтями, в кровоточащую ногу Абрахама. Абрахам вскрикнул и пошатнулся, но хватки не ослабил. Напротив, он подпер руку свободной рукой и только крепче сдавил захват. Мосол тщетно бил ногами по грязи, ища опоры, — лицо его побагровело, он не мог дышать. Потом он вонзил ногти Абрахаму в предплечья, но так и не заставил его разжать руки. Я к тому времени отдышался, подбежал и навалился всей силой. Я оторвал руки великана и прижал их, и вместе мы повалили Мосла в грязь, где из лежавших вокруг тел текли теперь ручьи крови, и наконец одолели его.
— Принеси... ту веревку... — процедил Абрахам сквозь стиснутые зубы, все еще удерживая Мосла изо всех сил. Он кивнул на короткий обрывок веревки у тачки, и я схватил его.
Мы оттащили Мосла к ближнему дому, пока он не успел собраться с силами, и привязали к столбу.
— Ты ведь сказал, что следующим сожгут меня, — слабо произнес Мосол, едва держа голову.
— Я сказал, что следующим к столбу привяжут тебя, это верно, — ответил Абрахам. — Но о том, чтобы сжечь тебя, я не говорил ни слова.
Затем он поднял с земли пистолет и выстрелил в небо, которое как раз алело перед рассветом. Выстрел раскатился далеко: вопли и стрельба к тому времени отдалились к северо-востоку, к церкви, и здесь стало тихо, как в могиле. Но теперь десятки Зараженных кинулись обратно к перекрестку, словно стая изголодавшихся псов, привлеченные звуком выстрела.
— Развяжите меня, — сказал Мосол, тщетно рвясь из пут. — Сволочи! Отвяжите меня от этого столба!
Но мы уже были на полпути по улице: Абрахам опирался на меня, как на костыль, и мы ковыляли к церкви.
— Будьте вы оба прокляты Богом, если не освободите меня! — кричал нам вслед Мосол. — Поганые предатели! Проклятые ублюдки, язычникам потатчики! Не бросайте меня тут! Не бросайте меня в этом месте! Не дайте им утащить меня в преисподнюю!
Позади нас его крики ужаса превратились в вопли муки, когда орда навалилась на него, а потом смолкли совсем.
— Черт бы все побрал, — сказал Абрахам, оглянувшись, пока мы тащились дальше. — Шевелись, парень!
Я тоже оглянулся и увидел, что, хотя многие твари с упоением терзали Мосла, другие уже мчались за нами. Мы спешили, насколько позволяли раны. Впереди было еще больше Зараженных. Они резко поворачивали к нам головы, когда мы пробегали мимо. Среди них я увидел двоих людей Мосла, и миссис Хейз, и сестер-близнецов Изабель и Джозефину Кромвель, и Джима Айсли, и еще многих, кого не узнал. Зараженные выпрыгивали из теней, поднимались с мостовой и вылетали из открытых дверей. Они лезли из переулков и из высокой травы, из-за деревьев, амбаров, сараев и поленниц — мужчины и женщины, дети и древние старики, знакомые мне и незнакомые. Все кинулись в великую, дикую погоню, рыча на скаку, как львы, и звериные красные глаза их горели жаждой убийства.
Обратилось столько народу, что я начал сомневаться, добрался ли вообще хоть кто-нибудь до церкви — до нее оставалась всего одна улица, — или же и впрямь настал конец, и мы с Абрахамом — последние необращенные души во всем Андерсонсбурге, обреченные на смерть. Скоро нам предстояло это узнать.
Мы вылетели из-за угла и наконец увидели церковь, высившуюся над площадью; ее огромный шпиль чернел на фоне слепящего света восходящего солнца. Перед зданием я увидел фигуру, которая, казалось, махала нам в знак приветствия. Я понял — чуть не слишком поздно, — что на самом деле он машет нам: «Ложись!» Мы с Абрахамом бросились ничком, мгновение спустя затрещали мушкеты, и несколько Зараженных повалились чуть ли не на нас. Их трупы рухнули на дорогу так близко, что я видел, как гаснет огонь в их глазах, когда они испускали дух.
Мы поднялись и, хромая, припустили скачками через площадь, сколько было сил, по телам многих тварей, сраженных мушкетами еще до нашего прихода, а множество других позади выли, хватали, визжали и щелкали зубами у нас за пятками. Мы перемахнули через укрепление у подножия церковной лестницы — немногим больше, чем наспех сложенная стена из тележных колес, поломанной мебели и прочего деревянного хлама, кое-как сваленного полукругом. Я подивился в тот миг, как мы собираемся сдержать врага такой жалкой обороной.
Но тут Бенджамин Джонс крикнул: «Давай!» — и другой человек поднес пылающий факел к дереву, заранее облитому ламповым маслом. Оно вспыхнуло мгновенно, и огонь пронесся по верху баррикады. Некоторые Зараженные загорелись и с воплями побежали через площадь. Но огромное большинство внезапный жар удержал на расстоянии.
Мы с Абрахамом без сил рухнули на ступенях, а остальные подошли обнять нас и сказали, что, промедли мы еще мгновение, они зажгли бы огонь, оставив нас снаружи. Я разом и огорчился, увидев, что эту позицию держит всего дюжина человек, и был благодарен, что хоть кто-то вообще остался.
Внутри церкви были десятки женщин и детей и несколько раненых мужчин, которых выхаживали преподобный Келли и горстка женщин, чьи платья и передники были сплошь в крови. Я разрыдался, поняв, что Мэри среди них. Она подбежала и обняла меня, а я долго держал ее в объятиях, целуя в макушку, гладя по волосам и давая ей выплакаться у меня на груди. Вскоре нас обступили многие другие женщины и дети, и все спрашивали нас с Абрахамом, не видели ли мы Джорджа, или Генри, или Томаса, или еще кого из любимых, ушедших на передовую, — они отчаянно молились, чтобы те вот-вот вошли вслед за нами в эти двери. Но у нас были лишь дурные вести, и не последняя из них — что только что зажженные огни на какое-то время не дадут уцелевшим укрыться здесь, если уцелевшие вообще остались.
Эта весть лишь умножила великое страдание, которое я видел вокруг. В церкви была страшная теснота. Раненые мужчины и голодные младенцы кричали, лежа везде, где только находилось место. Но даже с дополнительными припасами, щедро собранными женщинами Андерсонсбурга, провизии, лекарств и кормящих матерей не хватало и на половину нужды.
Тем не менее, после того как нам с Абрахамом перевязали раны, я нашел время посидеть с женой, прийти в себя и сделать эту запись в книге. Не знаю, сколько у нас времени, прежде чем Зараженные проберутся внутрь. Знаю одно: покорно мы не сдадимся. Только что Абрахам отвел меня в сторону и изложил отчаянный, страшный, но необходимый план. Боюсь, писать дальше мне некогда — я должен заняться приготовлениями. А потому вверяю теперь этот дневник Мэри, которую горячо люблю.
18 апреля 1829 года
Пишу эти строки в дневнике моего мужа, чтобы все, что случилось в Андерсонсбурге в последние дни, было как следует сохранено в памяти.
Когда мы узнали, что Андерсонсбург осажден Великой Горячкой, этот чудной старый нелюдим Абрахам засадил мужчин готовить городу оборону и собирать оружие. А нам, женщинам, велено было нести в церковь всю провизию, какую можем уделить, — на случай, если жителям придется там укрыться. Провозились мы с этим до самого следующего дня, когда бой на западе шел уже несколько часов.
Прошлой ночью, когда я шарила в кладовой в поисках пряностей и хлеба (соленый окорок, твердые сыры и прочее я уже отнесла), церковный колокол ударил дважды, созывая нас в церковь. Минуту спустя в дом ворвались двое Хворых, и мне пришлось выскользнуть в заднее окно и бежать без оглядки с полными руками припасов! Я слышала, как следом вошел кто-то третий и отвлек их, так что за мной никто не погнался.
Когда я добралась до церкви, стрельба на западе уже смолкла, и весь город быстро заполоняла Великая Горячка. В церковь непрерывным потоком шли женщины и дети, и лишь милостью Божьей Хворые не ворвались следом за ними. Наш добрый преподобный повел нас в молитве за мужчин, но лишь горстка их добралась сюда живыми. Пол с Абрахамом пришли только на рассвете, оба так избитые и изувеченные, что я едва узнала того и другого! После этого зажгли огненный ров, и он выиграл нам немного времени.
Еды и лекарств мы собрали здесь, пожалуй, дня на четыре, если строго делить. Но столько у нас не было. К середине утра огненная стена снаружи обратилась в пепел и угли, и орда Хворых, собравшаяся вокруг церкви, двинулась вперед и навалилась на стены — их манил плач голодных младенцев и стоны раненых, которых никак нельзя было унять. Солнечный свет померк сперва от множества тел у окон, а потом от досок, которые Пол с другими мужчинами приколачивали поперек.
Все это время Хворые издавали ужасные звуки, сливавшиеся в сводящий с ума рев, а к нему прибавлялось шлепанье сотен ладоней по окнам — так отчаянно рвались они внутрь. Сквозь цветные витражи их злые глаза казались еще звериней!
В этих страшных обстоятельствах преподобный Келли сказал короткую проповедь нам, собравшимся здесь пропащим душам. Он велел нам простить всякого, кто нас обидел, дабы и нам получить прощение от Бога прежде, чем это место падет.
В тот самый миг Зараженные пробили дыру в одном из окон — слишком малую, чтобы пролезть, но она непременно должна была расшириться. И в эту дыру я увидела того мерзкого малого, Старину Мосла, теперь обезумевшего от Великой Горячки. Узнать его можно было только по седым волосам и бороде да по огромному росту, потому что лицо его было разорвано в клочья! Думаю, Господь показывал нам того самого человека, которого нам всем труднее всего было простить.
Вскоре в окнах пробили еще несколько небольших брешей. Руки Зараженных просовывались в дыры, не обращая внимания на глубокие порезы от зазубренного стекла. Они хватали и цапали нас и изо всех сил старались сорвать доски, прибитые, чтобы их не пустить, так что всем нам пришлось сбиться в кучу посреди церкви. Мужчины рубили эти руки, но их было слишком много, а вокруг пробивали все новые бреши. Ясно было, что церковь скоро возьмут.
Раздавались громкие крики горя и страха, и детей невозможно было утешить. Преподобный Келли, дрожа и плача, читал вслух Двадцать второй псалом, перекрикивая шум:
— Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня...
Я поискала глазами мужа и увидела, что он о чем-то шепчется с Абрахамом и другими бойцами, вооруженными теперь для боя, насколько позволяли наши скудные запасы. А потом Пол подошел ко мне, обнял и сказал, как сильно он меня любит и как ему жаль, что все так обернулось. Но потом велел мне надеяться, и тогда-то эта книга и перешла ко мне, а с нею его мушкет и маленький мешочек с тремя свинцовыми пулями. Он спросил, помню ли я, как он учил меня стрелять. Я сказала, что помню, и увидела, что остальные мушкеты тоже раздают — преподобному Келли и тем из женщин, кто не кормил грудью. Я хотела спросить, что он разумеет под надеждой. Но не успела я и слова сказать, как Абрахам, прихрамывая, взобрался на скамью и обратился к нам.
— Сейчас мы откроем эти вот двери, — прокричал он сквозь великий шум, — и эта позиция падет.
Он переждал, пока утихнет поднявшийся ропот, и продолжал:
— Мне стало известно, что здесь есть задняя дверь, и я был бы весьма обязан доброму преподобному, если бы он вас к ней провел. Сейчас через нее не пройти, но мы намерены поднять тут хорошую кутерьму и выманить главные силы неприятеля к фасаду, чтобы открыть вам путь. Ступайте же, соберите своих малых, да берите только ту провизию, что не задержит вас в дороге до Филадельфии.
Я взглянула на Пола и тотчас поняла по его глазам и по грустной улыбке, что никогда больше не увижу моего мужа. Он тихонько кивнул мне, словно говоря: «Не тревожься, Мэри. Все будет хорошо...»
И мы поспешили исполнить этот последний приказ. Когда мы собрали детей и немного еды, преподобный Келли провел нас мимо кафедры к маленькой двери в задней стене, а мужчины завалили за нами проход скамьями, чтобы никто не пошел за нами следом. Потом они вылили все оставшееся ламповое масло и зажгли несколько факелов.
За нашей спиной Абрахам распахнул двери, мужчины громко закричали и выстрелили из единственного мушкета, который не отдали нам. На этот звук орда и хлынула в церковь, как они и задумали. Раздался рев, долгие вопли и все звуки бойни. Мы выжидали, пока не услышали снаружи топот множества ног и не почувствовали, что тяжесть, давившая на заднюю дверь, отхлынула, — значит, вся эта масса тел перебралась к фасаду. Тогда мы незамеченными вышли в дверь и тихо полетели через дворы и дороги, скользкие от крови, но, по милости Божьей, теперь пустые, если не считать мертвых тел, и вскоре добрались до дальнего конца этого богом забытого города.
Я оглянулась и увидела, как в окнах церкви заплясали отблески огня, бросая дикие цвета на окровавленную траву. Пламя росло, и черный дым повалил из дыр в окнах, окутывая окрестные улицы и поднимаясь высоко над шпилем. Уверена, его было видно за много миль. Я слышала громкие крики всех Зараженных, горевших внутри вместе с моим любимым Полом и другими храбрецами. А потом настала одна тишина, и все это смертоубийство и безумие будто отодвинулись далеко-далеко.
Тогда я повернулась лицом к темной неизвестности леса впереди, и мы отправились в Филадельфию.
Оригинал: What Really Happened to Andersonsburg, Pennsylvania, in April of 1829, TheJesseClark
Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале
Показать полностью