Towerdevil

Рта у меня как раз нет, потому что я весь состою из голода. Я жру кожей, каждым бледным члеником впитывая то, что успел переварить за меня хозяин: жир, сахар, витамины, водку, майонез и дешевую колбасу. Вам приходится рвать мясо зубами, глотать, давиться, глотать, превращать еду в нежную кашицу и проталкивать ее через несколько метров собственной требухи. Ко мне пища приходит уже готовой и теплой, бесстыдно выставляя наружу все свои нутриенты. Словно я лежу в теплом супе и бесконечно пью его всем своим телом. Хуя и пизды у меня, правда, тоже нет, потому что я весь состою из похоти. Глупые люди зачем-то разделились на два пола и теряют время в бессмысленных брачных танцах, в то время как я могу ебаться круглые сутки. Жрать, ебаться и снова жрать. Другой жизни мне не нужно. Да и не знаю я другой.

Славик проглотил меня на даче у тестя, отмечая третий год после развода. Свинину купили возле трассы, замариновали в уксусе и пивке. Купили много, не рассчитали с углями, поэтому последняя порция внутри была нежно-розовой, как бабьи брыли между ног. Мой зародыш лопнул у Славика в желудке, головка вывернулась наружу, венчик крючьев раскрылся, и спустя несколько часов я протиснулся в Славикову тонкую кишку и присосался к стенке. Славик в это время блевал возле теплицы, винил паленую водку и понятия не имел, что обзавелся новой семьей.

Жил он один, работал слесарем в котельной и питался по-холостяцки просто, но весьма обильно и регулярно, так как обожал готовить. По утрам мне доставались сосиски с яичницей, днем – жирные беляши из столовки, а вечером – жареная на чугунной сковороде картошка со шкварками. По выходным мне и вовсе мог перепасть говяжий стейк или еще какой деликатес. А ночью Славик мог проснуться от голода, открыть банку тушенки и съесть ее холодной, выскребая пальцем застывший жир. Словом, с семьей мне повезло. Рос я быстро: в первые месяцы отращивал по несколько сегментов в день, и спешил их оплодотворить в густой смазке майонеза, семенники выворачивались, находили клоаки и вонзались на всю доступную глубину, заливая мои яичники спермой. После жирной тушенки задняя половина тела быстро наполнялась яйцами, а после водки кишечник Славика расслаблялся, и я мог свернуться в мягкий узел, пропуская самого себя между кольцами, выдрачиваясь насухо. К зиме мое тело протянулось на три метра и улеглось в требухе Славика белой праздничной лентой.

Славик похудел на двенадцать килограммов, чему был страшно рад. Решил, что помогла работа на стройке, хотя на площадке он преимущественно пил чай и покрикивал на таджиков. Однако, подавленный ранее висячим брюхом тестостерон воспрял, вырвался наружу, и у Славика тоже проснулся инстинкт размножения. Он купил кожаную куртку, завел привычку брызгаться духами, сходил в барбер-шоп, где ему кое-как замаскировали лысину андеркатом, и начал захаживать в круглосуточный магазин к кассирше Лере. Лера тоже была разведенкой. Вроде на лицо ничего особенного: крупная, смешливая, с дурацкими бараньими кудряшками, она, несмотря на заурядную внешность вызывала у мужчин непреодолимое желание вляпаться ей между ног и запачкать ей внутренности семенем. Лера оказалась чудесным дополнением к нашей с Славиком семье: она постоянно таскала с работы просрочку и тянула в рот что ни попадя, чем активно пользовался Славик. Так, в моей жизни появились торты, копченые окорочка, слегка потекшие салаты и ебля.

Когда они совокуплялись, Славик кряхтел сверху, Лера стонала под ним, а меня качало в теплой жиже. Кишечник обжимал мое тело длинными волнами, пищевые массы ходили туда-сюда, поглаживали боковые членики и вдавливали их друг в друга. Особенно хорошо было после ужина: Славик ебал Леру, ее прокисшая просрочка спускалась по его пищеварительному тракту, а перистальтика одновременно кормила и ласкала меня. Надо признать, в постели я был лучше. Пока Славик совершал одну-две вялые фрикции, вдоль моего тела происходили сотни проникновений. Стоило Лере взять в рот его член, как Славик уже через несколько секунд кривил лицо, будто собирался заплакать, а вскоре шел курить в форточку, пока Лера бежала сплевывать в раковину. Я же до самого утра продолжал себя оплодотворять на протяжении всех пяти метров.

К утру задние сегменты превращались в мешочки, туго набитые яйцами. Каждый содержал их десятки тысяч и продолжал сокращаться от переполнявшей его жизни. Созревшие сегменты я отправлял наружу – я не люблю делиться едой. Они отрывались от моего тела, протискивались между каловыми комьями и самостоятельно выползали из задницы Славика, оставляя на коже липкую россыпь яиц. Славик в утренней дреме начинал чесаться, запускал руку в трусы, скреб вокруг сфинктера ногтями до крови, утром споласкивал ладони под краном и шел готовить Лере завтрак.

Лера нравилась мне все больше. От нее пахло сладким потом, дешевыми духами и кремом для рук, а еще она часто брала пальцы Славика в рот, когда хотела его раззадорить. В одну такую ночь хозяин особенно долго успокаивал зуд, после чего перевернулся к Лере. Тысячи моих детей остались у него под ногтями, и вскоре погрузились в широкий влажный рот Леры.

Славик обнаружил меня весной. Один из созревших члеников запутался в волосах вокруг ануса и днем выпал в трусы. Славик почувствовал щекотку, полез рукой, вытащил плоскую белую полоску и сперва решил, что это кусочек недопереваренной лапши. Но вдруг лапша сжалась у него на ладони, из полового отверстия выкатилась капелька яичной массы – мои дети.

Как же он орал! Хорошо, что я не могу оглохнуть. Лера его успокоила, заставила сложить находку в банку из-под горчицы и отвела любовника в поликлинику. Так Славик, наконец, познакомился со мной: анализы подтвердили свиного цепня. Врач прописал таблетки, велел перестирать белье, тщательно мыть руки и отдельно предупредил, что выйти должен весь паразит вместе с головкой. Славик слушал, бледнел и время от времени бросал полные подозрения взгляды на собственный живот.

Лекарство он принял вечером, запив пивом. Вскоре меня скрутило. Сегменты задрожали, все пять метров тела обожгло, членики начало сводить долгими волнами, и я понял, что хозяин решил расторгнуть договор аренды в одностороннем порядке. Вот тогда мне стало страшно: если я не смогу есть, то не смогу ебаться. А если не смогу ебаться, то не смогу жить! Вы, потеряв аппетит или потенцию, утешаетесь искусством, наукой или хотя бы телесериалами, а у меня же больше ничего нет! Пришлось пойти на крайность и откупиться «фунтом плоти».

Я ослабил соединение возле самой головки и сбросил почти все тело. Пять с лишним метров моей плоти медленно поползли по кишечнику, собираясь складками, переворачиваясь и выжимая из себя яйца. Славик просидел на унитазе два часа. Из него выходила широкая белая лента, перемешанная с жидким дерьмом и розовой слизью. Иногда она застревала, и тогда хозяин хватался за скользкий конец туалетной бумагой, тянул, рыдал и звал Леру.

Когда последний кусок упал в унитаз, червь еще сокращался, выворачивая членики и размазываясь по фаянсу – от мерзкого лекарства моя плоть буквально превращалась в жижу. Миллионы моих нерожденных детей отправились в канализацию. Славик несколько раз спустил воду, потом вылил туда полбутылки «Доместоса» и долго тер задницу хозяйственным мылом. Ни он, ни Лера не заметили, что головка размером с булавочную головку осталась на прежнем месте, крепко удерживая кишку четырьмя присосками и венчиком крючьев.

Через месяц у меня отросли первые новые сегменты. Соскучившись по ебле, я даже не стал дожидаться, пока те толком созреют и несколько часов подряд буквально переливал семенную жидкость из одной части себя в другую. Через три месяца я снова достиг метра. Славик считал, что выздоровел, набрал килограмм шесть и жаловался Лере, что пряжка ремня почему-то опять царапает брюхо. Я ел осторожно, оставляя Славику достаточно сил, потому что по-настоящему важные события теперь происходили в другом теле.

Сначала у Леры начала болела голова. Потом перед левым глазом появилось белое пятно, которое перемещалось вслед за взглядом и иногда шевелилось само по себе. К врачу Лера пошла лишь через полгода – когда упала в обморок возле кассы. Судороги были такой силы, что она разбила себе затылок об ножку кресла. Пятно на глазу заметили не сразу, позвали окулиста, который долго светил фонариком и хмыкал. Потом пришел заведующий, а уже он отправил Леру в областную больницу. В стекловидном теле обнаружили живую личинку – маленькую часть меня. Через несколько месяцев Лера упала возле кассы и начала биться в судорогах, разбив затылок о холодильник с мороженым.

Снимок показал десятки округлых образований в мозге, мышцах шеи и глазницах. Врачи называли их цистицерками, расспрашивали про сырую свинину и объясняли Славику, что каким-то образом Лера проглотила яйца свиного цепня. Славик клялся, что кормил ее только свежим, мясо брал не на рынке, а в магазине и всегда прожаривал до корочки. Про немытые руки и Лерины привычки в постели он, очевидно, не вспомнил.

Мои дети росли в Лере медленно, каждый внутри собственного пузыря. Они давили на зрительные нервы, ковыряли мозг, ползали под языком и лежали мелкими узелками возле сердца. Им особенно нравилось смотреть из ее левого глаза: мир там плавал в мутной жидкости, а огромный зрачок открывался и закрывался перед ними, как окошко.

После третьего припадка Лера перестала узнавать людей. Славик взял над ней шефство, кормил с ложечки, менял обоссанные простыни и плакал по ночам, уткнувшись лицом ей в ноги. Он страшно боялся, что вновь останется один. Глупый.

На самом же деле нас теперь была целая семья. Я жил в нем, длинный, голодный и вечно беременный самим собой. Мои дети смотрели из Лериных глаз, шевелились в ее мышцах и щекотали крючьями мозг. Когда Леру начинало трясти, Славик обнимал ее, прижимал к себе, шептал, что все будет хорошо – а мне уже было хорошо, пока я ебался, кончал, беременел и рожал, качаясь на волнах ее судорог.

Ты никогда не останешься один, Славик, с тобою – весь мой рот.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

На Никифоровской свалке обнаружился мусор из будущего.

Первым это заметил Алексей Жбан, хозяин свалки, директор ООО «Экоресурс» и, собственно, единственный его сотрудник, не считаю сторожа Кирюши и пожилой бухгалтерши, которая на свалке ни разу не была. Остальные работали «на аутсорсе», как сам Жбан выражался. Жбан – и кличка, и фамилия, так уж по жизни Алексею повезло. По документам предприятие занималось переработкой строительных отходов, но на деле переработка заключалась в том, что битый кирпич вываливали в овраг, доски жгли, металл сдавали, а за остальное доплачивали трактористу из соседнего колхоза, чтобы тот раз в месяц разравнивал завалы.

Свалка занимала старый песчаный карьер за железнодорожной веткой. С одной стороны ее подпирали гаражи, с другой – заброшенный асфальтовый завод. Внизу всегда стояла бурая вода, покрытая радужной пленкой. Летом она пузырилась, зимой не замерзала. В камышах жили собаки, крысы и один бомжик по прозвищу Ковбой – тот как-то по пьяни отморозил пальцы на правой руке, остались только большой и указательный, так что Ковбой теперь всегда ходил с «револьвером». Ковбой в шутку называл себя старшим специалистом по вторсырью, но выговорить это мог лишь до первой сданной партии меди.

Помимо строительного мусора Жбан принимал просрочку, медицинские отходы, использованные масляные фильтры, аккумуляторы, батареи и многое другое, требующее куда более дорогостоящей утилизации. С полного грузовика брали от пяти до двадцати тысяч наличными. Требовалось предупредить заранее, чтобы Жбан успел к ночи рекрутировать с десяток гастеров, которые бы помогли разобрать привезенное на утиль и то, что еще можно кому-то толкнуть. Просрочку, например, Жбан давал на реализацию в привокзальные ларьки, вскрытые, но не использованные упаковки игл, капельницы и компрессионные чулки отдавал племяннику, а тот их уже толкал через Авито. Аккумуляторы и батареи шли на разборку Ковбою: тот извлекал ценные металлы, жег провода, сдавал цветмет, а Жбану капал процент.

В конце октября Жбан приехал открывать ворота и увидел на нижней площадке свежую погрузку. Вечером завозов не было, ночью Кирюша тоже никаких грузовиков не впускал. На раскисшей дороге не осталось ни следов шин, ни даже завалящего шоферского окурка, зато в овраге беспорядочной грудой лежали черные мешки, картон, обломки мебели и несколько ободранных дверей.

Жбан сперва решил, что Кирюша взял левый грузовик и скрыл выручку. Сторож клялся и божился, что верен «уважаемому Алексею Степановичу как пес» и никакого левого дохода утаивать бы не стал. Жбан заметил пару пустых бутылок из-под пива под столом сторожа и сделал вывод, что тот проспал нелегальный завоз. А те и рады – кузов вывалили и адью. Устроив Кирюше выволочку, Жбан отправился оглядеть новый завоз – может, как-то по косвенным признакам удастся понять, кто им в крысу подложил свинью. Спустились в овраг, Кирюша виновато семенил рядом.

Мусор вонял «свеженьким», как пахнут отходы только-только вывезенные из жилых комплексов. Взяв специально припасенный для этого багор, Жбан принялся ворошить пакеты. Ничего особенного: картофельные очистки, кофейная гуща, куриные кости с остатками хрящей. Тампоны, прокладки, бутылки, бумажки, объедки, жестянки, окурки, пакеты, с-под курицы пленка и зассаная пеленка. Словом, ничего такого, что не ожидаешь увидеть на дне мусорного пакета, и Жбан уже думал примериться – на что сгодятся обшарпанные двери, как вдруг из одного пакета под ноги ему выпала рабочая перчатка. Неудивительно, что ее выбросили: большой палец прожжен сигаретой, а указательный и безымянный и вовсе изрезаны в лапшу. Мало интереса было глядеть на эту перчатку, однако Жбан глядел, ведь перчатка была его.

Сомнений быть не могло, ведь, чтобы сравнить – достаточно было опустить взгляд: вторая такая же находилась на его правой руке. Даже полустертая надпись «Уралтек» была растянута одинаково – на букве «л». Совпадали и марка, и размер, и пятна солярки. Только Жбанова перчатка еще не была нарезана в лоскуты выше первой фаланги.

Жбан забрал находку в вагончик и положил перед собой на стул. Долго кумекал, даже за доливкой идти пришлось. В конце концов, решил, что Кирюша его, видать, решил приколоть. Или с ума сводит, чтобы свалку потом отжать. Тоже мне, «верен как пес».

И все две недели подозрительно косился на Кирюшу, даже поставил камеры на въезде. А на исходе второй недели полез Жбан полез поправлять цепь на дробилке. Мотор не заглушил, потому что на каждый запуск солярки не напасешься. Цепь дернулась, зацепила перчатку, и Жбан едва успел выдернуть руку, иначе бы лишился пальцев. Если быть точным, двух – указательного и безымянного.

Будто что-то поняв, Жбан рванулся в свою бытовку, залез в мусорное ведро, куда бросил найденную перчатку и сравнил. Теперь обе были идентичны.

Куча в овраге за это время выросла. Она прибавляла по ночам, хотя ворота оставались заперты. Камеры ничего не показывали: в один кадр площадка была пустой, в следующий на ней уже лежали новые мешки. Жбан перематывал запись снова и снова, но следов монтажа, хоть убей, заметить не мог. Тогда он решил экспериментировать.

Первым делом оставил возле кучи пластиковый чайник из бытовки. Нацарапал на дне сегодняшнюю дату, проехался до вокзала и выбросил в урну. Он ждал день, ждал два, ждал неделю, расковыривал странную кучу, ни ничего. Он уже было решил, что нет никакой мистики, а только один ушлый сторож, но на исходе второй недели чайник все-таки проявился в куче. А еще через две недели, уже с официальным завозом – накладная, подпись, как положено – приехал уже тот, который он выбросил в урну почти месяц назад, только весь оплавленный.

Свой чайник Жбан забрал, но пользоваться после мусорки побрезговал и отдал Кирюше. В ту же ночь от воткнутого чайника заискрила розетка в сторожке, Кирюша залил пожар водой, обесточив тем самым всю свалку, а сам чайник прямо из окошка швырнул в мусорную кучу. Таким образом сработало самосбывающееся пророчество, а Жбан сделал выводы.

К тому времени Жбан уже нашел в куче газету, отпечатанную датой на четырнадцать дней вперед. Интересовали его в первую очередь спортивные состязания. Прочтя от корки до корки всю спортивную колонку, он съездил в букмекерскую контору и поставил все свои сбережения на грядущий матч «Арсенала». Через две недели ставка сыграла, Жбан сорвал огромный куш. Был у него и другой повод порадоваться: Кирюша был и правда по-собачьи верен. Понимая, что не справится один, Жбан открыл ему тайну загадочной кучи.

Теперь каждое утро Жбан с Кирюхой спускались в овраг и разбирали то, что город выбросит через две недели. Большая часть не отличалась от обычного мусора: бутылки, объедки, кошачий наполнитель, памперсы, упаковки, обертки и тряпье. Но иногда удавалось чуть-чуть, буквально одним глазком заглянуть в будущее и немного с этого поиметь. Например, случайно попавшая в кадр заправка на газетном фото, позволяла закупить соляры по дешевке. А обрывок журнала «Коммерсант» намекнул, что пора разжиться валютой. Ну и получалось, что любой мусор, попадавший на Жбанову свалку, приходил в двойном экземпляре, а это значит – в два раза больше просрочки, в два раза больше цветмета, да и с покупателями можно было договариваться заранее, Жбан себе даже тетрадку завел – кому в какой день что предлагать.

А потом как-то раз Кирюша нашел собственные сапоги. Они лежали возле перевернутой канистры. Носок правого ботинка был разрезан, кожа пропиталась кровью, внутри застрял ватный тампон. Кирюша перепугался и умолял ближайшие две недели не выгонять его на площадку. Так и сидел в сторожке, выходя наружу только, чтобы «стравить давление в клапане», а, дабы заглушить страх, пил беспробудно.

И вот, через две недели в таком пьяном виде разбудил его посреди ночи мочевой пузырь. Кирюша поднялся с тахты, как был, в сапогах и одежде, и отправился было до ветру, но с размаху наступил на одну из разбросанных по сторожке пивных бутылок. Осколок прошил насквозь и подошву, и ногу. Когда Жбан услышал жалобный вой из сторожки и отвез Кирюшу в больницу, нога уже распухла и сапог пришлось срезать. В разрезе застрял грязный ватный тампон. Кирюха после этого уволился. Сказал, что лучше уж с ним плохие вещи по незнанию происходят, а то еще потом сиди и дрожи две недели.

Сам Жбан к оврагу тоже поохладел. Тем более, что после таких чудес ведения в местных букмекерских конторах его начали узнавать в лицо, и лимиты урезали. Да и не очень-то хотелось по примеру Кирюши обнаружить в куче какие-нибудь свои окровавленные носки, а вероятность такого обстоятельства с каждым удачным посещением какой-нибудь «Лиги ставок» повышалась дополнительно.

К весне дела у Жбана пошли хуже. Муниципалитет принялся щемить – в область приезжала федеральная комиссия; на участок стали предъявлять виды местные бугры разного масштаба. Благо, находившийся неподалече химкомбинат затеял «модернизацию» – закупили списанное из Германии старье да наклеили шильдики, а потом допиливали на местном вагоноремонтном, чтобы басурманские технологии вписались в отечественные цеха. Начальник снабжения завода Струков, в целом, тот еще жук, покупал у Жбана металл, кабель и списанные запчасти. По документам все было новым, Жбан даже справлял накладные. Струков получал откат, а заводчане потом обтачивали детали напильниками до приблизительного соответствия.

В начале апреля Струков спросил, не попадался ли Жбану предохранительный клапан немецкой фирмы «Хаузер». Старый начал травить пар, а новый стоил два миллиона и везли бы его из Казахстана не меньше трех месяцев. Нержавейка, два фланца, красная головка. Предлагал Струков не много-не мало – триста тыщ. Жбан честно пообещал поковыряться.

Через три дня Жбан приехал на свалку и почувствовал запах гари. Дыма было не видать, зато в овраге лежала гора обугленного мусора. Она появилась за ночь и была выше пустующей теперь сторожки – на замену Кирюше Жбан пока никого не нашел.

Среди черной минеральной ваты торчали куски профнастила, расплавленные каски, пожарные рукава, противогазы, поплавившиеся огнетушители и почерневшие от дыма респираторы. Попадались клочья серой спецодежды. Жбан полез в кучу без перчаток. Нашел оплавленный пропуск – того самого химкомбината. Жбан у Жбана варил быстро, так что тот первым делом набрал Струкова:

– У вас линия нормально работает?

– А что ей будет?

– Проверьте давление.

– За беспокойство мерси, но мы как-то без сопливых. Ты лучше скажи, клапан-то нашел?

Жбан сказал, что не нашел, и отключился. Впрочем, скоро появился повод перезвонить: искомый клапан лежал в самом низу кучи. Размером с хорошую дыню. Нержавейка почернела от копоти, красная головка обгорела, но фланцы оставались целыми. На корпусе читалась гравировка «Hauser Sicherheitsanlagen GmbH». Табличка с номером покрылась пузырями, однако цифры можно было разобрать. Жбан вытащил клапан тросом и потащил в бытовку.

Два дня он отмачивал его в солярке, чистил щетками и полировал. Красную головку покрасил автомобильной эмалью. Внутрь не полез: пломбы выглядели целыми. Клапан после мойки выглядел почти новым. Только возле основания осталась тонкая синяя полоса, будто перегрели сваркой. Позвонил Струкову. Тот сперва не поверил своему счастью и долго допытывался – откуда клапан.

– Тебе не все равно? А то ты не знаешь, откуда у меня что берется.

– И что, прям выбросили?

– Натурально.

– Откуда?

– От верблюда. Брать будешь, нет?

Струков приехал вместе с механиком – смешным, кучерявым, в канареечно-желтой куртке. Тот осмотрел клапан, поцокал языком, спросил, где паспорт, но Струков только рассмеялся, похлопал механика по плечу:

– Сева, ну ты чего как ребенок? Будет тебе паспорт!

Через два дня клапан приняли на баланс как новый, поставленный фирмой «Промтехимпорт». Фирма эта принадлежала теще Струкова и прежде торговала канцелярскими принадлежностями. Деньги Жбан получил наличными в коробке из-под офисной бумаги. А старый клапан с котла сняли и бросили в груду металлолома, которая должна была вскоре отправиться на свалку Жбана. Новый поставили на его место.

Вечером Жбан вновь не удержался и залез в кучу. На удачу попалась газета. Он сперва по привычке раскрыл ее на странице новостей спорта, но тут что-то привлекло его внимание. Первую полосу пересекала черная траурная надпись «Страшный пожар на химкомбинате унес жизни одиннадцати человек!» Жбан, где стоял, там и уселся – прям на мерзко хлюпнувший мусорный мешок.

Взрыв произошел в котельном цехе в половине девятого утра. Обрушилась кровля, огонь перекинулся на приемный корпус. Помимо одиннадцати угоревших насмерть еще двадцать шесть человек получили ожоги. Причиной называли резкий рост давления в паровой магистрали. В списке погибших Струков не значился.

Жбан под впечатлением от прочтенного напился совершенно свински, а утром поехал на завод. Сказал охраннику, что клапан нужно забрать: обнаружился заводской брак.

Струков спустился к проходной злой и невыспавшийся.

– Ты мне левак чтоль подсунул?

– Левак-не левак, а проверить бы его.

– Да проверяли, при тебе ж.

– Его бы на стенде проверить.

– Слышь, ты давно в инженеры подался? Нет стенда у нас. И вообще, чего это ты задергался?

– Сон плохой приснился.

– Так бухать – другие сниться и не будут. Проспись езжай. И не появляйся здесь больше.

– Мож все-таки проверишь?

– Линию на день тормознуть – те самые три ляма и стоит. Хочешь? Любой каприз за ваши деньги.

Жбану пришлось отступить. Покумекав, он анонимно – с единственного сохранившегося в городе таксофона – позвонил в МЧС и сообщил о неисправном оборудовании на комбинате. На завод отправили инспектора, но Струков таких инспекторов на завтрак ел, запивая кофием. Так произошло и в этот раз: инспектор попил кофе у Струкова в кабинете, полюбовался задницей секретарши и сделал вид, что не заметил, как в этот момент в портфель ему опустился конверт.

Жбан думал отправить газету в прокуратуру, но вовремя сообразил, что, увидев дату, ее просто сочтут подделкой. Можно было признаться в продаже опасной детали. Тогда завод, возможно, остановили бы, и одиннадцать человек были бы спасены. Но вместе с этим возникло бы слишком много вопросов, на которые Жбан отвечать был не готов. А отвечать бы пришлось – не головой, так свободой. И он вновь напился, а газету сжег в печке-буржуйке, что стояла в бывшей Кирюшиной сторожке. В конце концов, мало ли, что там пишут в этих желтых газетенках. Могут же они ошибиться, да?

До катастрофы оставалось четыре дня.

Жбан больше не открывал ворота, ночевал в вагончике, а по ночам глядел на далекие красные лампочки на заводских трубах. Свалка продолжала приносить ее останки. Появились обгоревшие носилки, пакеты из ожогового отделения, пустые ампулы морфина и мешки с вещами погибших. В одном мешке оказалась когда-то желтая, а теперь почерневшая куртка того механика Севы, который проверял клапан. В кармане Жбан нашел ключи и расплавленную шоколадку – и правда, как ребенок.

За день до катастрофы Жбан сел в машину и уехал в соседний город. Снял шлюху и всю ночь пьяно ее мурыжил, так ни разу и не кончив. А утром, зайдя в придорожное кафе, где глушили густющий «американо» дальнобои попросил сделать телевизор погромче.

В десять утра ведущая сообщила о пожаре на местном химкомбинате «Чистый край».

Кадры совпадали с газетными. Та же пробоина в стене, тот же дым, та же пожарная машина возле шлагбаума. Погибли одиннадцать человек. Причиной взрыва признали разрушение предохранительного клапана. Металл внутри потерял в прочности от сильного нагрева. Эксперты долго не могли понять, когда клапан успел побывать в огне, если до установки его якобы хранили на закрытом складе. Струков, кстати, выжил, потому что во время взрыва отъезжал по каким-то ему одному известным делам. Впрочем, радовался тот недолго: очень скоро, установив причину взрыва, добрались до него и начали колоть. Тот быстро во всем сознался и объяснил, откуда взялся клапан – надеялся, что удастся отделаться условкой.

К Жбану приехали тем же вечером. Обвиняли в контрафактном производстве, махинациях с документами и много в чем еще. При обыске в бытовке нашли газету от четырнадцатого апреля. Следователь решил, что Жбан отпечатал ее после взрыва, чтобы закосить под невменяемого. Нашли и обгоревший мусор с химкомбината, хотя первые грузовики с ними пришли на Никифоровскую свалку только через десять дней. Это объяснили тем, что Жбан сам втихую тырил металл с места аварии. Как он успел вывезти несколько тонн обгоревших скелетов металлоконструкций до прибытия пожарных, для дела значения не имело. Сам все расскажет.

Позже, при разборе завалов сгоревшего химкомбината нашли еще один клапан той же модели. Он лежал на складе металлолома под обрушившимся перекрытием. По ведомостям этот клапан десять лет работал на котле, пока его не заменили деталью, купленной у Жбана. Оба изделия отправили на экспертизу. Они совпали по составу, следам литья, заводскому браку в резьбе и даже микроскопической трещине возле крепления пружины. Также царапина под табличкой на одном продолжалась под слоем копоти на другом.

Следователь хотел было снова вызвать Жбана на допрос, чтобы тот разрешил эту странную ситуацию с клапанами-близнецами, но опоздал: Жбан повесился в камере на казенном полотенце.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

Димка Клещев учился в ПТУ на сварщика. Прозвище у него было Клещ – не только из-за фамилии, но и из-за мелкого роста. Учился Клещев через пень-колоду: прогуливал, вытряхивал из первокурсников стипендию, девок зажимал по коридорам, подворовывал в раздевалке, а варить научился только пельмени в электрочайнике. В училище его держали ради ведомости: за каждого учащегося область перечисляла деньги, а бюджет путяги дышал на ладан.

Как-то летом Димку Клещева, Аркашу Бесика и Толика Седого отправили на практику в трамвайное депо. На третий день они срезали бухту нового кабеля, сдали медь и пошли отмечать удачное трудоустройство. В пивной у вокзала Бесик и рассказал про Ляльку с городской станции отлова.

Станция занимала старое бомбоубежище за мусоросортировкой. Туда свозили бродячих собак, держали трое суток, а затем, если не поступало обращения от хозяев, умерщвляли и вывозили на скотомогильник. И вот при станции жила такая Лялька, то ли дочь, то ли племянница начальника станции: двадцать один год, ноги от ушей, четвертый размер, голубые глазища и золотая шевелюра. Говаривали, что Лялька была недоразвитой: доверчива, как ребенок, а соображала туго и имела проблемы с речью. Зато за хрустящую пятисотку раздвигала ноги перед любым желающим. Кто именно у нее побывал, установить, правда, было невозможно: каждый ссылался на старшего брата, знакомого дембеля или заезжего дальнобоя. Но уже от одного описания у пацанов зудело в штанах.

До мусоросортировочной базы доехали на трамвае. Дальше пошли вдоль технической ветки, передавая по кругу бутыль портвейна. Вскоре дошли до станции отлова. Лялька уже ждала их, свесив внушительную грудь через окошко пристройки. Точь-в-точь красна девица, ожидающая доброго молодца. Молодцов в этот раз было трое, и все трое сами подвисли, заценивая Ляльку. Россказням о ее красоте они верили на пол-шишки и повелись, скорее, на дешевизну, но высокая, белокожая сосочка казалась сошедшей с телеэкрана. Клещев подумал даже, мол, ну и что, что дура: он бы такую до гробовой доски пялил, да и опосля тоже.

Полупрозрачный сарафан демонстрировал полное отсутствие нижнего белья. Говорила Лялька и правда медленно, а пока думала над словами, мычала как корова недоенная, хлопая густыми ресницами. Зато деньги пересчитала быстро, хотя чего там считать: две пятисотки, три полтинника, три сотни, остальное – мелочью.

Лялька повела их вниз по бетонной лестнице. За железной дверью тянулся коридор с клетками. В них сидели несколько старых овчарок, слепая такса, облезлый сенбернар с гноящимися глазами и без счету разномастных дворняг. Стоило троице зайти следом за Лялькой, как вся свора принялась лаять на разные лады.

Комната Ляльки находилась в бывшем медпункте: ковер на стене, диван, магнитофон, хрипевший голосом Алены Апиной. Лялька достала из-под дивана трехлитровую банку, доверху набитую купюрами разного достоинства, и сбросила туда деньги. Бесик невольно присвистнул непонятно чему – то ли содержимому банки, то ли тому, что открылось взорам, когда Лялька нагнулась, чтобы убрать банку обратно под диван. Заслышав свист, она улыбнулась, уселась на краешек и приподняла сарафан.

– М-м-м, ну, кто первый?

Клещев было шагнул вперед, но Бесик оттеснил его, прикрывшись правом «наводчика» – мол, это он про Ляльку рассказал. Расстегнул ширинку, плюнул на ладонь. Лялька только тяжко вздохнула, когда чернявый Бесик угнездился меж ее ляжек.

– Мф, только не внутрь.

Предупредила она вовремя. Спустя пару толчков, Бесик весь выгнулся и едва успел вынуть. По дивану поползли белесые капли.

– Нещитово! Я только распробовал!

Но второй раз его не пустили. Скинулись на цу-е-фа. Клещеву не повезло – следующим пошел Седов. Только он взобрался на Ляльку, как за спиной заскрежетала дверь. Вновь разгавкались шавки в клетках, громогласно басил плешивый сенбернар.

– Ой! Папка вернулся!

Седой скатился с Ляльки и едва успел натянуть штаны, когда в дверь протиснулся мужик столь громадный, что задевал затылком потолок. Так и надвигался на троицу едва ли не в полуприседе, скребя по полу резиновым фартуком. Лицом Лялька пошла явно не в родню: нос, рот и скулы гиганта, казалось, кто-то смял и перемешал в случайном порядке, а под тяжеленными акромегалическими надбровными дугами бешено вращался единственный глаз. Клещев заметил, что железную дверь тот запер на ключ, висевший у него на поясе.

Гигант громыхнул:

– Ну здорово, женихи! Давайте чтоль знакомиться. Я – дядька Филимон. А вас как звать-величать?

И протянул свою руку-лопату. Бесик неуверенно пожал ее:

– Аркадий.

– Хорошее имя. А ты?

– Седой я. Седов то есть.

– Славно-славно. Ну, а ты кто?

Клещев цыкнул зубом, руку не подал, протянул лениво:

– Хрен в пальто!

Гигант уважительно кивнул.

– Ну хрен так хрен! Последним будешь.

Клещев решил, что с Лялькой ему все-таки обломится: наверняка, дочка подрабатывает с подачи отца. Но тут дядька Филимон взял Аркашу за голову и без видимого усилия крутанул ее так, что от раздавшегося хруста у Клещева заболели зубы. Седой хотел было прописать двоечку, но гигант поймал его кулак и сдавил. Седой взвыл и рухнул на пол, а кисть прежнюю форму так и не приняла. Клещев попробовал поднырнуть под руками дядьки Филимона, однако сапог размера этак шестидесятого врезался ему под дых.

Бесика гигант разделал сразу, прямо на месте острым скорняцким ножом. Седого и Клещева швырнул в две свободные клетки. Лялька унесла мясо куда-то вглубь помещений, а вскоре вернулась с тарелкой рагу. Дядька Филимон, хлюпая, ел и досадовал, что добыча нынче не та: у Бесика на плече обнаружился партак в виде барса и его кожа не годилась на сапоги для Ляльки, Седов бледный как говно овсяное, а третий – Клещев – и вовсе так тощ, что пойдет разве что на перчатки. В соседней клетке подвывал Седой, баюкая раздробленную кисть.

Пока хозяин ел, Клещев свистнул Седого, но тот от боли уже нихера не соображал. Тогда Клещев осмотрел клетку. Прутья были приварены сикось-накось. Сам Клещев варить не умел, зато чужую халтуру узнавал как родную. Он выбрал самый ненадежный шов и принялся понемногу раскачивать прут, так, чтобы хозяин не заметил.

Покончив с супом, гигант тяжело всхрапнул, потянулся и принялся за работу. Прошел вдоль клеток, принюхиваясь, потом начал вытаскивать собак, назначенных на убой, и сворачивать им шеи. Последним выволок Седого. Поднял над головой как балерину, саданул кумполом о бетонный потолок и без лишних сантиментов разделал вместе с шавками: кишки – в одно ведро, мясо – в другое, шкуры – на веревку обтекать и сушиться.

Закончив, дядька Филимон выставил на стол банку самогона, налил целый стакан и спросил:

– А что, хрен в пальто, откуда ты сам будешь?

– С улицы Ядрена-Мать в районе Гребаный-Насрать.

Дядька Филимон хмыкнул, налил еще и выпил. Его единственный глаз заслезился, покраснел.

– Ну ладно, а мамка с папкой кто?

– Батя – Хрен в томате, мамка – Манда на зарплате. Я у них один сынок: Хрен в Пальто но без порток.

Гигант расхохотался так, что миски в собачьих клетках задребезжали.

– Ладно, юморист, а кем трудишься?

– Мандюшник-огородник: летом манды полю, зимой хрены солю.

Дядька Филимон от смеха колотил кулаком по столу и оставил вмятину. Остатки самогона он залил из банки прямо в глотку и вскоре прямо на стуле громогласно захрапел.

Подождав для приличия, Клещев-таки выломал плохо приваренный прут и смог выбраться из клетки. Метнулся к двери – заперто.

Ключ висел у гиганта на поясе. Клещев подкрался, но к ключу подобраться не мог – тот находился под резиновым фартуком в складках одежды в районе дядь-Филимоновского паха. Рисковать Клещев не решился. Подумав немного, взвесил в руке выдранный из клетки прут и со всей дури вогнал его гиганту прямо в закрытый глаз.

Раздалось хлюпанье. Дядька Филимон заревел, вскочил и заметался по бункеру. Клещев забился под стол. Гигант вырвал прут из глазницы вместе с комком прозрачной слизи, рванул к клеткам и принялся отпирать их одну за другой. На пол посыпались дворняги, пудели, бульдоги и овчарки.

– Хрена в Пальто держать! Хрена в Пальто рвать!

Собаки метались по бункеру, обнюхивали Клещева и пробегали мимо. Команду они поняли, но человека по имени Хрен в Пальто здесь не было. Осознав, что его надурили, ослепший хозяин уселся у лестницы, перегородив единственный выход. Клещев бросился искать хоть какое-нибудь окошко, но везде был лишь глухой бетон. Проходя через бывший медпункт, он опустошил Лялькину банку и распихал содержимое по карманам, после чего вернулся под стол и стал ждать. Так Клещев просидел всю ночь.

К рассвету вернулась Лялька. Поохала над отцовским глазом, но, похоже, не сильно расстроилась. Клещева под клеенкой она не заметила. Сказала, мол, скоро приедет машина с ветсанутильзавода – за собачьими тушами. Дядька Филимон поматерился, но делать нечего – работа есть работа. Лялька притащила тележку и начала сгружать на нее собачьи трупы. Загрузив тележку – относила мертвечину наверх. Дядька Филимон же внимательно ощупывал ее содержимое и, убедившись, что незваного гостя среди них нет, пропускал. Клещев напялил на себя шкуру сенбернара, вывернул ее мясом наружу и украдкой, пока Лялька отвлеклась, улегся сам на тележку.

В очередной раз гигант принялся проверять содержимое тележки, нащупал освежеванную шкуру дохлого сенбернара и дал добро. Лялька – и откуда взялась силища – затащила тележку вверх по лестнице и вывалила ее на бетонную площадку.

Клещев дождался, пока та уйдет, выбрался из кровавого месива и уже было навострил лыжи, когда услышал:

– М-м-м, постой!

В дверном проеме стояла Лялька. Коровьи ресницы нежно ласкали воздух, внушительная грудь тяжело вздымалась после подъема. Она сделала шаг навстречу.

– Уходишь? Я тоже хочу. Можно с тобой?

Лялька облизнула пухлые губы и сделала еще шаг. От одного лишь взгляда на нее у Клещева твердело в штанах. Мокрый от пота и песьей крови сарафан туго обтягивал сиськи. Невпопад вспомнилось, что ему-то в отличие от Бесика и Седого так и не обломилось.

– М-м-м, заберешь меня? В жены возьмешь?

Ее руки обвились вокруг Клещевских плеч.

– В-возьму…

– Зовут-то тебя как, жених? Чью фамилию-то примерять?

– Клещев я. Дима Клещев.

И тут Лялька заверещала без единой запинки:

– Клещев! Дмитрий Клещев! Папа, я его держу!

И навалилась всем весом, опрокинув Клещева наземь, сама села сверху. Ее руки сомкнулись у Клещева на шее, в глазах потемнело. Из бункера уже неслись лай, топот и рев ослепленного хозяина. Под руку Клещеву попался обломок кирпича и тот, ничтоже сумняшеся, схватил его и саданул Ляльке прямо в висок. Руки не разжались. Он ударил еще раз, потом еще. На четвертый она обмякла и сползла на щебень. Глаза у Ляльки смотрели в разные стороны, из носа и разбитой башки текло, а губы все еще старательно собирали по слогам:

– Кле... щев... Дми...

Клещев пнул ее разок для острастки по балде и побежал прочь.

Через час он уехал из города первой электричкой. Улов из банки вышел знатный: целый ворох купюр – советские рубли, царские червонцы, без счету пятисоток, с десяток обручальных колец, настоящие «Ролексы» и даже несколько золотых коронок. В областном центре Клещев купил подержанную «Газель», стал возить цветмет, затем открыл собственную мастерскую. К тридцати годам у него было четыре шиномонтажки, к сорока – собственный автосалон и муниципальные контракты. О прошлом Дмитрий Сергеевич старался не вспоминать.

В родной город он вернулся через двадцать лет. Его фирма получила землю старого трамвайного депо под ТЦ. На открытии играл духовой оркестр, мэр нес пафосную ахинею, а директор бывшего Клещевского ПТУ, теперь гордо именовавшегося колледжем, согнал студентов для массовки. Сердце Дмитрия Сергеевича исполнилось тягучей ностальгией. После открытия он уклонился от положенной пьянки с градоначальником и пошел прогуляться. Ноги сами вынесли его к путяге. В родной курилке, между гаражами и пристройкой спортзала, Клещев достал сигарету и предался воспоминаниям.

Так замечтался, что не сразу понял, откуда тянет псиной.

Перед ним стояла крупная, вся какая-то перекошенная бомжиха. Изо рта свисали ниточки слюны, волосы цвета грязной стекловаты слиплись в колтуны. Позади нее теснилась стая бродячих собак.

Бомжиха замычала, заикаясь, и еле выговорила:

– М-м-м, Кле-щев… Дмитрий?

Клещев усмехнулся, выбросил бычок и поправил дорогое кашемировое пальто.

– Ну, допустим.

А вот это слово далось бомжихе без труда, будто двадцать лет только и ждало, чтобы сорваться с разбитых губ:

– Фас.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

#МОНСТРОДЕВОЧКИ

Сегодня у нас самый неудобный выпуск «Монстродевочек», потому что сама монстродевочка на месте преступления не задержится. А оказаться она может кем угодно, кстати. Подменой младенцев промышляли фейли, тролли, богинки, мамуны, русалки, ведьмы, черти, лешачихи и даже обдерихи. Кто-то (как две последних) занимались этим на своей территории, кто-то пробирался в человеческое жилище, но общий принцип следующий: похитительница подбирается к колыбели, пока никто не смотрит, и забирает здорового младенца, а взамен оставляет собственного детеныша, какого-нибудь зловредного карлика или и вовсе заколдовывает полено, чтобы оно выглядело как человеческий детеныш. Что происходит потом с этим детенышем – вопрос открытый. Тролли и фейри, например, воспитывают его как тролленка, а богинки начинают «вынашывать» в своем пустом животе. Черти забирают позабавиться, а всяческие людоедские похитители.. ну, тут все очевидно.

А в центре истории остаётся подменыш. Обычно его описывают как существо с огромной головой, тонкими руками и ногами, вздутым животом и нередко стариковским личиком. Подменыш безостановочно орет, плачет и ни в какую не растет. О том, чтобы начать говорить или ходить не идет и речи, зато нередко они бьются в припадках. И также подменыш обязательно обладает одной из двух одинаково нездоровых пищевых привычек: либо совсем ничего не ест и чахнет, либо метелит все подряд без разбору, и ест за роту стройбатовцев. Уже из этих черт – огромная голова, непрерывный плач, слабые конечности, болезненность, странное поведение – вы уже начали о чем-то догадываться, да?

Не буду ходить вокруг да около. Подменыш — это своего рода индульгенция для родителей, в колыбели который оказался… не самый удобный ребенок. Болезненный, недоношенный, недоразвитый, гидроцефал или просто, знаете… крикливый. И такой вот мифологический троп, весьма распространенный притом, давал легитимную возможность решить проблему.

Миф о подмене распространён в огромной зоне от Ирландии и Скандинавии до славянских земель, Средиземноморья, Кавказа и Ближнего Востока. Менялись похитители, названия и местные способы прикладывания ребёнка к раскалённой печи, однако главный принцип оставался прежним: был нормальный розовый бутуз, затем родители замечают, что с ним что-то не так и догадываются, мол, точно, это я пряжу плела-тесто месила-жопу чесала, вот его тогда и подменили.

Впрочем, вот у славян особенно опасным считалось время сразу после рождения, пока младенца ещё не крестили, а мать не прошла сорокадневный послеродовой период «очищения» от родовых грязей. Дите вроде как биологически уже есть, но полноценно в социум не включен: не получил имени перед Богом, не прошёл положенных обрядод, а главное – продолжал частично цепляться за небытие, из которого он недавно явился. Думаю, про синдром внезапной детской смертности слышали все. Так вот, львиная доля таких случаев приходится как раз на первый месяц жизни младенца. Проще говоря, его присутствие в нашем мире пока еще зыбко и ненадежно.

Поэтому, кстати, колыбель нельзя было оставлять без присмотра, возле роженицы клали ножи, ножницы, иголки, веники и другие обереги от нечисти. Ночью поддерживали свет, жгли ладан, кропили святой водой, завязывали младенцу красную нить на руку и даже старались не поворачиваться к нему спиной. Всё служило должностной инструкцией для матери, причем, совершенно невыполнимой в сочетании с домашними обязанностями, которые, если что, с женщины никто не снимал. И вот если с дитем вдруг какая беда – значит, виновата мать: либо перекрестить забыла, либо позволила лунному свету упасть на лицо, либо перчик не поцеловала, уж я не знаю. Энивей, от зачатия до родов если вдруг что-то шло по пи..ссимистичному сценарию, виновную долго не искали.

Причём подозрение на подмену могло возникнуть спустя немалый срок. Новорождённый, например, выглядел обычным, но вот спустя несколько месяцев переставал набирать вес, не держал голову, не реагировал на речь, начинал кричать ночами или как-то еще отставал в развитии. Очевидно, что современный врач распознал бы в этом ДЦП, гидроцефалию, рахит, эпилепсию или еще какой недуг. Но даже если этакий врач заявится в избу крестьянину и красиво ему, с презентацией и ссылками на литературу объяснит, чем же на самом деле недужит его дитя, то… Толку-то? ДЦП, допустим, лечить не научились и сегодня, а гидроцефалия – и вовсе приговор. И вот если этот самый врач из ХХ1 века не навалит заодно и лекарств в люльку, то проблему больного ребенка это не решит. В отличие от мифа о подменышах… Вот эти недоношенные, истощённые, травмированные при родах, пережившие инфекцию – вот для семьи из восьмерых человек, у которых на всю зиму ведро гнилой брюквы и свиная жопа – вот что им с этаким недотыкомкой делать? Отправить в пизду долеживать опции нет. И что это тогда, как не происки Сатаны?

Крестьянская семья была не только сообществом любящих людей, но и производственной единицей. Каждый новый рот должен был годам этак к семи обзавестись парой рабочих рук, а подменыш воплощал самый страшный для бедного крестьянина вариант: он жрет ресурсы, требует ухода, но при этом инвестиция никогда не отобъется.

Отсюда его главная мифологическая особенность — чудовищная прожорливость. Он выпивает молоко матери, съедает приготовленное для всей семьи, но остается младенцем. В сказке он питается как четверо косарей не потому, что у фейри хороший аппетит, а потому, что именно так ощущается бедным ирландским крестьянином расход ресурсов, которым не суждено отбиться. И, ясен пень, что-то надо делать…

Большинство легенд предлагает просто уморить подменыша голодом. Тот должен обидеться на такое обращение и свалить. Другой вариант – пи3дить младенца до кровавых соплей, пока его не заберет истинная мамка. Или, как вариант – бросить его в кучу навоза, чтобы настоящая мамка забрала своего спиногрыза. Вообще самый безобидный способ разоблачения подменыша заключался в том, чтобы приготовить еду в яичной скорлупе. Мать ставила на огонь несколько скорлупок, наливала туда воду или пиво и принималась варить кашу на всю семью. Подменыш, до этого не умевший говорить, не выдерживал высокого кулинарного стиля Юлии Высоцкой и сообщал, что прожил сотни лет, видел, как из желудя вырос древний дуб, однако никогда не встречал человека, который варил бы обед в яйце. Спалившись, он, ясное дело, был вынужден менять место жительства.

А так, в целом, основным способом избавления от подменыша являлось кровавое насилие. Их били прутьями, держали у огня, купали в ледяной воде, выставляли за дверь, оставляли на перекрёстках и угрожали сожжением. В ирландских записях встречается формула, которую следовало произнести, положив ребёнка на огонь: если он принадлежит дьяволу, пусть горит, а если Богу и святым, то останется невредимым. Логика безупречна: если младенец каким-то образом выживал, то хай живет, а если умер – значит, был отродьем Сатаны. Кстати, об отродье. Слово «imp» (бес по-бусурмански) переводится именно как «отросток», некая условная бородавка дьявола, отправившаяся в наш мир куролесить.

В целом, думаю, я могу не объяснять смысл данных действий. Оно, конечно, у вроде как более гуманных славян считалось, что достаточно замахнуться железным топором (нечисть же не любит железо) или размахнуться самим младенцем, делая вид, что собираешься приложить его об порог (тоже священное место, ведь там лежали кости предков), и вот уже подменыш верещит и сбегает. Только вот нигде четко не говорится в какой момент следует ОСТАНОВИТЬСЯ (здесь картинка Януковича). И следует ли вообще? Очевидно, этот оправдательный мифологический троп служил одновременно и моральной индульгенцией и руководством к действию. Да, была вроде какая-то скандинавская сказка, где с подменышем обращались так хорошо, что тот аж мамке сбегал рассказать, и та вернула настоящего младенца, но-о-о-о…

Историческая практика, к сожалению, чаще предпочитала раскалённую лопату.

В 1826 году в ирландском графстве Керри погиб четырёхлетний Майкл Лихи. Мальчик не мог стоять и разговаривать, поэтому селяне быстро определились с диагнозом: в него вселился фейри. Этакая промежуточная версия подменыша с одержимостью. Местная «знатуха» Энн Рош велела несколько дней подряд окунать ребёнка в реку Флеск, чтобы фейри нахлебался водицы и свалил. Очевидно, что очень скоро мальчонку притопили. Рош судили за убийство, но оправдали: защита утверждала, что та не собиралась убивать мальчика, а лишь пыталась его вылечить. А в 1803 году в Трансильвании суд разбирал дело знахаря Илии Беана, который сжёг предполагаемого подменыша в печи. И подобные процессы проходили по всей Европе. Чаще всего как раз после того, как младенца пихали в печь – то ли, чтобы допекся, то ли чтобы изгнать подменыша, а, может, просто проголодались. Энивей, практика была повсеместной.

Даже Мартину Лютеру приписывался совет утопить подменыша. В записанных учениками «Застольных речах» рассказывается о двенадцатилетнем мальчике из Дессау, который жрал как не в себя, срался под себя и пускал слюни. Лютер решил, что перед ним лишённая души плоть, одержимая дьяволом, и предложил князю бросить ребёнка в реку. Князь, как человек адекватный, отказался, после чего за мальчонку дружно помолились и через год он сам мирно исдох. Однако, здесь мы можем наблюдать весьма удачный пример того, как языческая традиция органично встраивается в христианство.

Причём подменышами неожиданно объявляли не только детей. В 1895 году в Ирландии была убита двадцатишестилетняя Бриджит Клири. Чем-то она приболела крепко, пену пускала, дергалась, глаза закатывала и работать не хотела. Очевидно, что муж и родственники решили, что настоящую Бриджит унесли фейри. Её заставляли принимать отвратительные смеси из горьких трав, от которых та блевала дальше чем видела, допрашивали, избивали и держали возле огня. В результате одной из таких процедур волосы загорелись и… Тело спрятали, а убийца продолжал ждать, что настоящая Бриджит вернётся из волшебного холма.

Археологически, конечно, о подменышах нам сказать почти нечего: нельзя найти кости тех, кого не существует. Зато на римской вилле Йюден в английском Хамблдене исследователи обнаружили останки множества младенцев. Первые раскопки сообщали о девяноста семи скелетах. Большинство детей умерли примерно в момент первого месяца после родов. Тела лежали во дворе, некоторые были свёрнуты в узлы ткани, попадались кости в мусорных ямах, под полом и внутри стены. Очевидно, что случайным такое скопление назвать было бы опрометчиво.

В Ашкелоне, в канализации позднеримского или ранневизантийского времени, нашли останки почти ста младенцев. Исследование костей и зубов показало, что все они были новорождёнными и, вероятно, умерли в первые день-два жизни. Никого старше в стоке не было, поэтому канализация, судя по всему, служила не кладбищем, а местом избавления от нежелательных младенцев. Соседнее здание возможно было баней-борделем; даже появилась весьма спорная гипотеза, что часть девочек сохраняли, чтобы впоследствии обучать ремеслу, а мальчики… в сделку не входили. При этом не каждое необычное детское погребение - автоматически след преступления или жертвоприношения. Младенцев хоронили под полами домов, возле стен и под церковными карнизами, в сосудах, у порогов и на границах кладбищ зачастую по той простой причине, что маленький человечек имеет неполный ритуальный статус. В каких-то культурах у него не было имени, в других – не успели покрестить. А в третьих это и вовсе было способом удержать его возле семьи, а то и назначить домашним духом-защитником (кто проходил ветку Барона в Ведьмаке 3, тот проронил слезу). Например, исследования младенческих захоронений в Лепенски-Вире дают понять, что их не сбрасывали в яму, а заботливо укладывали под домами и у фундаментов, предварительно завернув в пеленки. Между прочим, времена мезолита.

Словом, инфантицид как явление массовое, в целом, существовал уже давно, но одно дело – выкидывать мальчуков, как побочный продукт работы борделя, и совсем другое – убивать собственного ребенка, члена семьи. Для этого требовались веские оправдания, и нечистая сила прекрасно подходила на эту роль.

И, блин, даже обидно, что никто ни разу не попытался-таки вырастить подменыша. Смотрите, какая шикарная бы получилась монстродевочка.

Больше постов здесь и здесь

Торговый центр «Городище», что возле Ровлянского ЖД-вокзала, возвели на месте мусорного оврага, куда местные свозили строительный мусор, сломанные холодильники и лысые покрышки. Раньше по весне на дне стояла рыжая вода, летом пацаны жгли кабель, чтобы вынуть медь, а зимой мужики из гаражного кооператива сливали туда отработку. Но вот городская администрация решила отдать овраг под коммерческую застройку и выставила право аренды участка на торги. Местный воротила – из переживших девяностые – Геннадий Палыч Рудоватый подсуетился заранее: завел на жену, тещу и водителя по фирме и отправил от их имени заявки на аукцион. Потолкавшись для порядка на нескольких шагах, фирма ООО «Руда» взяла участок, и строить «Городище» выпало Рудоватому.

Мертвечина полезла из земли на второй неделе строительства. Экскаватор вскрыл синюю жирную глину, и овраг выкашлял кости, черепа и целые скелеты, уложенные слоями, как килька в банке. Некоторые трупы настолько «промариновались» в глине, что даже местами сохранились ошметки кожи и пакли налипших на череп волос. Были здесь и бабы, и мужики, и младенчики с дырками незаросших родничков. А у одного мертвеца даже сохранилась затянутая на шее петля.

Поползли слухи по поселку, на стройку явилась какая-то бабка. Принялась бросаться с тростью на строителей, верещать «Зачем гноище разрыли! Теперь до самой Троицы колобродить будут!» Бабку, ясное дело, со стройплощадки убрали, а население местное успокоили, мол, разрыли не скудельницу, а самый обыкновенный скотомогильник, о чем после взятки от Рудоватого подписал заключение местный независимый эксперт. А, чтобы не возиться с перезахоронением, и не навлечь лишних подозрений, останки разровняли по котловану и залили бетоном. Дополнительные работы провели по смете как укрепление грунта. А уже в течение восьми месяцев, под новый год состоялось торжественное открытие, на которое Рудоватый даже пригласил батюшку – чтобы тот освятил здание.

Управляющей «Городища» Рудоватый назначил свою любовницу Марину Круглову. И, хотя той уже и стукнуло тридцать семь, и Марина успела слегка обабиться – раздалась в бедрах, пообвисла грудь, да и носогубка ботокса просила – именно за ее почти мистическое влияние на мужчин Рудоватый и доверил ей высокую должность. По крайней мере, на самого Рудоватого влияние она имела колоссальное: вплоть до того, что тот дважды, а то и трижды в неделю приезжал в ТЦ и как мальчишка ждал закрытия, чтобы после в Маринином кабинете предаться сладкому разврату. Для этого у Марины в ящике стола всегда лежали колготки в сорок den – чтобы не оставлять борозды: Рудоватый любил испускать семя в широкий Маринин зад, пока та затягивала колготы на его потерявшейся в подбородках шее.

Правда, дела у ТЦ шли ни шатко, ни валко. Хотя поток посетителей за счет близости к вокзалу не иссякал, в ведомостях Марины значились сплошные расходы. Мясо на прилавках портилось и покрывалось слизью в течение дня, целые партии молока скисали прямо в холодильнике, а в овощном отделе супермаркета завелась неистребимая плесень. Туалеты «Городищеа» стали самым посещаемым местом ТЦ, и уборщицы ругались, мол, кто ни поест на фудкорте – потом уделывали весь туалет, хотя продукты Марина лично проверяла на свежесть. В сухом бассейне детского центра кто-то постоянно защипывал детей до синяков. Вдобавок, на стенах то и дело проступали мокнущие пятна, напоминавшие лица после недельного запоя.

Ночные охранники тоже жаловались, мол, кто-то постоянно шастает по пустым коридорам, слышатся стоны и детский плач. Разорялись один за другим мелкие магазинчики одежды: покупатели жаловались, что зеркала в примерочных якобы двухсторонние, и за ними кто-то подглядывает. Рудоватый ходил мимо пустых павильонов с объявлениями «Аренда» и, наверное, рвал бы на себе волосы, если бы не запущенная алопеция. Вдобавок, один из покупателей слетел с катушек, пришел с берданкой и расстрелял манекенов в магазине мужской одежды «Сударь», утверждая, что в тех вселились мертвецы; а при разгрузке товара грузчика покалечило упавшими палетами. И так, из месяца в месяц Ровлянские газетенки за неимением более интересных происшествий, мусолили и полоскали «Городище» на разные лады. А еще торговый центр почему-то облюбовали мухи, и в каждом павильоне висело по желтой уродливой липкой ленте, увешанной черными мушиными трупиками.

Ясное дело, Марина умела не только подставлять зад Рудоватому, так что мокнущие пятна закрашивали, СЭС получали на лапу, мясо отмывали марганцовкой, а новым грузчикам проводили регулярные тренинги по технике безопасности. Но и у самой Марины дела шли не очень. За месячными она не очень следила – уже не девочка, поэтому задержку заметила с задержкой. В отцовстве сомнений не было – в отличие от Рудоватого Марина была однолюбкой. И в этой своей беременности (которую подтвердили и двухполосочные тесты, и анализ на ХГЧ) Марина увидела возможность потеснить законную супругу Геннадия Палыча, с которой у него детей не получалось, и потихоньку примеряла фамилию «Рудоватый». Дождавшись срока, на котором аборт становился процедурой не только вредной для здоровья, но еще и незаконной, Марина вывалила на Геннадия Палыча радостную новость.

Однако, «молодой папаша» отреагировал совсем не так, как ожидалось: принялся кричать, бросаться всяческими предметами, швырнул пятьдесят тысяч на лакированный стол, на котором обычно пользовал Марину, и потребовал «избавиться от проблемы». Разумеется, Марина не знала, что ООО «Руда» вместе с землей, на которой стоял ТЦ «Городище», были оформлены на госпожу Рудоватую – с целью уклонения от налогов, иначе бы Марина, конечно, не пошла на такую рискованную авантюру. Но так как эти тонкости ей не были известны, Марина твердо решила:

– Буду рожать! Чай, уже не девочка, считай, в последний вагон запрыгнула. И вообще, Генусь, сколько уже можно по кабинетам прятаться, не подростки же. Я же знаю, что ты со своей грымзой не спишь уж давно. Поговори с ней. Попробуй как-то помягче. Или хочешь, сама поговорю?

А Рудоватый слушал все это и седел на глазах – только этого никто не видел, опять же из-за алопеции. А внутри его лысой головы, будто в советской АСУ, что стояли раньше в поликлиниках, перелистывались картины краха его империи, перемежаясь с возможными планами… решения проблемы. И чем дольше говорила Марина, тем чернее были эти страницы. Когда, наконец, мельтешение картинок в голове прекратилось, Рудоватый попросил неделю сроку на подумать. Тут Геннадий Палыч слукавил, ведь на самом деле он все уже придумал.

Через заведующего районной женской консультацией он раздобыл мощный препарат, который по заверениям самого заведующего мог «и слонихе матку наизнанку вывернуть». Неделю Рудоватый собирался с силами, готовился, решался. Наконец, позвонил Марине с радостными новостями: мол, порешали все со своей грымзой, на днях поедем в ЗАГС заявление на развод подавать. И предложил отпраздновать. Собственно, привычным способом: у Марины в кабинете. Колготки, конфеты, шампанское. Вот в шампанском-то и была вся штука: разливая бокалы, Рудоватый незаметно всыпал растолченную смесь таблеток Марине в бокал. Та сперва отказывалась, но Генусик уж очень уговаривал, мол, «такой повод», да и шампанское было не из дешевых – Рудоватый расщедрился.

– Ну ладно, разок можно, – уступила она.

Шампанское на вкус отдавало мелом – из-за толченых таблеток, но Марина такого дорогого никогда не пробовала, поэтому сочла это особенностью напитка. Рудоватый, прекрасно понимая, что после содеянного, от Марины ему нескоро перепадет, решил напоследок воспользоваться, так сказать, преимуществами своего положения и полез Марине под платье. Но тут в кабинет постучали, платье пришлось одернуть, а полустертую помаду поправить салфеткой. За дверью оказалась уборщица:

– Марина Владимировна, там все течет!

– Что течет?

– Все течет!

Попросив Рудоватого подождать, Марина отправилась следом за уборщицей. Текло, действительно, все. Затопило цокольный этаж. Воды было уже по щиколотку. Прорыв оказался в трубе, проходившей за стеной убыточного книжного магазина, и теперь размокшие томики с полки бестселлеров целенаправленно плыли в сторону эскалаторов. Струя выбила кусок цементной заделки, и из отверстия валила жирная синяя глина вперемешку с фрагментами костей. Хотели перекрыть трубу, но какую – никто не знал. Марина выматерилась, вызвала аварийку, а сама, меж тем, сбегала в кабинет и попросила Генусика еще чуть-чуть подождать. Рудоватому, конечно, хотелось поскорее свалить, да и жена начинала бомбардировать звонками, но он твердо решил не упускать последнюю возможность позабавиться с любовницей, поэтому послушно сел ждать на кожаный диван для посетителей. Марина, тем временем, спустилась обратно в цоколь и приказала уборщицам срочно собрать все кости в ведра – до приезда аварийки. Уборщицы крутили носом, пришлось посулить премию. Впрочем, костей, зубов, осколков черепа и клочьев спутанных волосьев оказалось так много, что и самой Марине пришлось взяться за перчатки. Провозились минут сорок, но кое-как убрали самое заметное до приезда аварийки. Мужики перекрыли трубу, заглянули в отверстие с фонариком и принялись на чем свет стоит ругать застройщика:

– Ну кто ж так заливает? На кирпичи, на глину. Вон, поглядите…

Оказалось, что трубу изначально положили с повреждением, и та подтекала все то время, пока был открыт ТЦ, размывая фундамент. Этим, кстати, объяснялись и мокрые пятна на стенах. Пока аварийщики подписывали акты, Марина все держалась за живот, который скручивало болезненными спазмами. Марина чертыхалась и поминала недобрым словом кафешку на фудкорте и сдуру съеденный майонезный салат. Аварийщики предупредили, что здание с такими повреждениями в эксплуатации находиться не может, и нужно срочно все сносить и перезаливать фундамент. Марина кивала, а сама все только и думала о том, чтобы успеть добежать до туалета. Пообещав связаться с владельцем здания, она проводила аварийщиков, уборщицам пригрозила увольнением, если хоть кто-то прознает про кости, а сама, цокая каблучками по пустым коридорам ТЦ ринулась в туалет. Не добежала всего ничего: между ног сделалось мокро, а внутри будто бы что-то оборвалось. Марина сползла по стене в каком-то техническом коридоре и, уже едва не воя от боли, смогла-таки заползти в подсобку, где хранился инвентарь для уборки. Там она спустила колготки, сняла трусы: между ног все было в крови. Еще не понимая, что с ней происходит, Марина интуитивно подтянула ведро, раскорячилась над ним и принялась тужиться. Вскоре из нее вместе с кровью вывалилось нечто, похожее на сизый свиной хрящ. Под гладкой оболочкой путались красные сосуды, белая дужка позвоночника обрывалась, не успев начаться. Ни ручек, ни ножек, ни лица у выкидыша не было.

Зарыдала Марина, прижав к кровоточащей промежности ком туалетной бумаги, обнаруженной тут же, в подсобке. Зарыдала, понимая, какое страшное предательство совершил ее Генусик. Выла, размазывая косметику по лицу и баюкая в руках жалкое нечто, которому так и не суждено было стать человеком. Наконец, успокоившись, дошла до туалета, привела себя в порядок. Колготки надевать не стала – те слишком пропитались кровью, так и пошла обратно в свой кабинет с ними в руках.

Рудоватый же за время ожидания успел допить все шампанское, присовокупить коньяком, что хранился в ящике стола и заодно раздеться до трусов. Во-первых, чтобы напрасное возбуждение не давило на брюки, а во-вторых, чтобы не затягивать с Мариной – жена битый час обрывала телефон. Увидев, как Рудоватый разъяйцемудился по дивану, Марина хотела было впиться ему ногтями в лицо, но передумала и вместо этого усмехнулась, вытянула руку:

– А я уже тоже колготочки сняла!

И забралась на нетерпеливо запыхтевшего Рудоватого сверху. Во влагалище Марины густо хлюпнуло от крови, когда кривой член Генусика оказался-таки в вожделенном влажном тепле.

– Я такая мокренькая! – мурлыкнула Марина и игриво набросила петлю колготок на шею Рудоватому.

Тот заподозрил неладное слишком поздно, когда в глазах уже потемнело. Коротко стриженые ногти оставляли красные полосы на широком Маринином заду, глаза лезли из орбит, Рудоватый пытался сбросить Марину с себя, но та была полна решимости, и через минуту все было уже кончено. Сизый, такой же сизый, как Маринин выкидыш, язык Рудоватого вывалился наружу, туша его безвольно растеклась по дивану, а вот член остался стоять, будто ожидая продолжения банкета. Марина тяжело скатилась с трупа бывшего любовника и несостоявшегося отца. В глазах вдруг потемнело; Марина потрогала между ног – кровотечение все никак не прекращалось. Потянулась было за телефоном, но тот, похоже, остался в подсобке. Марина еле нашла силы, чтобы доползти до двери и позвать на помощь. Но в ТЦ, похоже, никого не было. Вдруг раздался громкий рокот, будто все здание сотряслось. Свет мигнул, а, когда тьма рассеялась, Марина увидела их.

Мертвецы стояли неподвижно, густой единой толпой. Распухшие от трупных газов животы, ввалившиеся носы, выгнившие глаза, погребальные рубахи. Были тут и утопленники, белесые и жирные, будто вытесанные из куска мыла; были тут и висельники – с вывернутой шеей и болтающимися корягами высохших языков. Держали мертвые бабы на руках сморщенных головастых младенчиков. А та, что стояла ближе, протягивала Марине что-то на вытянутых ладонях. Марина пригляделась и всхлипнула: покойница протягивала ей болезненно-знакомый сизый хрящ. Вновь раздался рокот, будто от далекой грозы. Погас свет, но больше не загорелся.

На следующий день вся Ровля гудела, как потревоженный улей. Газетчики, и без того, чуть ли не молившиеся на «Городище», как на постоянный источник разнообразных инфоповодов, теперь и вовсе бились в экстазе. Шутка ли – за ночь обрушилось целое здание. Сложилось внутрь себя, точно карточный домик. Успевший вовремя выбежать ночной охранник с удовольствием в подробностях описывал, как на его глазах весь центральный пролет ухнул вниз вместе с эскалатором, банкоматами и островком, где торговали чехлами для мобильников. Впрочем, в какой-то момент охранник так увлекся, что начал привирать, и какому-то местному изданию даже выдал, что якобы видел внутри Марину Владимировну, управляющую ТЦ, сидевшую на ступеньке эскалатора и качавшую кого-то на руках.

- Так чего же вы не бросились ее спасать? – спросил тогда ехидный журналист, на что получил от охранника отповедь, что, мол, он действовал строго по инструкции.

Сами развалины оцепили. Приехали спасатели, пожарные, полиция, скорая; пустили собак, чтобы поискать выживших, но те наотрез отказывались приближаться к бывшему ТЦ, скулили и поджимали хвосты. Марину записали в пропавшие без вести, а Рудоватого объявили в розыск как ответственного за недобросовестное строительство. Впрочем, его жена имела кое-какие подозрения о том, где находится ее муж и была этим, кажется, не слишком расстроена. Причиной катастрофы комиссия установила неравномерную осадку насыпного грунта с последующей потерей несущей способности конструкции. Выяснилось, что труба подтекала почти с самого открытия, а под фундаментом образовалась полость размером чуть ли не в полкотлована. Вода постепенно вымыла грунт, а ночной прорыв окончательно размочил засыпку. Первой просела колонна возле книжного магазина, за ней обрушилось перекрытие, нагрузка перешла на соседние опоры, после чего торговый центр сложился внутрь себя. Такое объяснение получили жители Ровли, и большинство сделали вид, что поверили. Однако, место, где раньше стоял ТЦ, вернуло себе исконное название – «Гноище». И те, кто по ночам лазал по развалинам в поисках цветмета или еще каких ценностей, рассказывали, что ближе к полуночи – часу закрытия рухнувшего «Городища» - можно видеть, как по развалинам разъезжает полуголая баба верхом на мужике, а правит им колготками на манер узды.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

Сегодня у нас Болотница. Согласно описаниям фольклористов, это прекрасная бледная тяночка, часто сидящая в огромной кувшинке и горько плачущая, однако, если дело у вас дойдет до близкого контакта, то уже на первом свидании она продемонстрирует свои гусиные лапки.

Однако говорить мы будем не столько о Болотнице, сколько о самом болоте – средоточии всякой мистики и мерзости во всех мифологиях мира. Потому что Болотница — это не просто хнычущая нечисть в камышах, а само воплощение болота во всех его ипостасях.

Современное массовое искусство представляет болото чем-то вроде большого грязного пруда: черная вода, ряска, кочки и, конечно же, пузыри, выпускающие наружу облака вонючего метана. Но устройство болота гораздо сложнее: оно не является ни полноценным водоемом, ни сушей, а потому идеально соответствует главному требованию к месту обитания нечисти: лиминальность, переходность. То есть, это место не принадлежит ни одному из миров на 100%.

Первым делом под ногами мы обнаружим торф — огромная масса растительных останков, которые из-за воды, холода и недостатка кислорода так толком и не сгнили. Болото в буквальном смысле состоит из залежавшейся «мертвечины». Сверху этот слой может зарасти мхом, травой, цветами, кустарником и даже небольшими деревьями, отчего перед перед возникает обманчиво-твердый луг, только луг этот плавает поверх нескольких метров черной водицы.

Такая живая крышка называется сплавиной. При шаге она прогибается, качается, выпускает пузыри, а в тонком месте может и порваться, отправляя нас в гостеприимные объятия Болотницы. Некогда для болотных ловушек существовала целая терминология. «Окном» называли небольшую прореху с открытой водой, «вадьей» — большую водяную чашу с тонкими торфяными краями, а «чарусой» — самое подлое место: яркую зеленую поляну, нередко заросшую цветами, под которой вообще ничего твердого нет.

Чаруса — это и есть Болотница: ласковая и безобидная наружность с гнилым насквозь нутром.

В отличие от киношной трясины, болото обычно не всасывает человека с аппетитным хлюпаньем. Значительная часть болот вполне себе проходима. Проблема в том, что очень непросто обнаружить ту границу, где тонкая сплавина провалится, а вы, пытаясь выбраться, будете цепляться за землю вокруг, но… никакой земли там уже нет, так что сплавина продолжит проваливаться вокруг вас. И чем больше дергаетесь – тем шире становится дыра. Вдобавок, холодная вода быстро выключит мышцы, а паника – израсходует силы.

Поэтому учимся первому правилу общения с Болотницей: дама предпочитает горизонтальные положения, так вы продержитесь дольше. В оральных ласках она тоже поднаторела, и, как вы знаете, главный принцип хорошего минета – вакуум. Именно он и возникает на дне трясины, когда ваше падение пузырьки воздуха, скопившиеся в неподвижной воде. Пузырьки, в отличие от вас, покидают трясину, оставляя свободное пространство на дне – как раз для вас.

Для славян болото вообще было территорией нечистой и вовсе не потому, что предки были суеверными дурачками, а потому, что болото находилось за пределами человеческого порядка. Поле можно вспахать, лес — вырубить, реку — переплыть. А вот осушить болото для человека прошлого – задача незаурядная. Болото нельзя толком ни пройти, ни застроить, ни разделить межевыми столбами. Любая тропа, любые вешки могли быть проглочены этой местностью буквально за ночь, особенно если прошел дождь. Отсюда и поговорки «Было бы болото, а черти будут» и «Всякий черт свое болото хвалит».

В одной витебской легенде, зародившейся на заре двоеверия – когда насильно покрещенные славяне пытались встроить новую картину мира в свою мифологию – рассказывается, что болота появились еще при сотворении мира. Бог якобы велел черту достать землю со дна первобытного моря, чтобы было из чего делать сушу (вода, как вы понимаете, уже была, а представить абсолютное ничего, из которого потом собрали «бытие» для наших предков было сложновато). А черт, значит, припрятал немного землицы во рту, надеясь организовать собственный земельный участок. Но земля начала разрастаться, не уместилась во рту, и черт выплюнул ее, после чего на месте его слюнявой застройки возникли болота. Таким образом, болото — это не просто непригодная для возделывания земля, а буквально проклятая самовольная пристройка к Божьему миру, украденная, пережеванная и выплюнутая. Кстати, это тема для отдельного поста, но тут не могу не отвлечься: в большинстве верований и религий Зло – а именно, его воплощение вроде Сатаны, Эрлика или, прости Эру, Мелькора – зачастую не обладает собственной созидательной силой и способно только воровать, искажать и портить творения высшего божества. Так, например, зороастрийский Ахриман порождал демонов весьма противоестественным способом: трахая себя самого в зад. Позавидуем его гибкости, а мы движемся дальше.

Отношение к болоту было соответствующим. Уже средневековые церковные тексты ругали людей за жертвы болотам и колодцам. Зачем приносили жертвы? Затем же, зачем римляне задабривали лемуров, или ацтеки оставляли тарелки с кровью для Ксипе-Тотека: лучше поделиться самому на своих условиях, пока не пришли и не отобрали все. К тому же, там, где зло, там и могущество: ничего удивительного, что всяческие ведьмы-колдуны-знахари и прочие «знаткие» активно пытались заработать благосклонность обитавшей на болоте нечисти. Позже эта местность стала своего рода мистическим могильником: на болото относили предметы, накопившие ритуальную скверну - старые веники, святочный мусор, вещи покойного, горшки и воду после обмывания покойника. Сбросить это в поселении – значит, осквернить, по сути, собственную местность, а болото все схавает.

Туда же могли отправить трупы тех, кому не положено нормального погребения. Самоубийцы, утопленники, колдуны, некрещеные младенцы, жертвы убийств и так называемых опойцы (те, кто допился до смерти), а также странники и нищие —  все они, будучи похороненными вблизи поселений несли угрозу. Опойца, например, принимался сосать воду и тем самым губил посевы, некрещенные младенцы ползли сосать грудь у матерей, утопленники превращались в русалок и русалов, а колдуны и вовсе имели ветку развития как в Disciples – от просто ожившего покойника до упыря и еретника. Таких ненадежных личностей хоронили в лесах, оврагах, на границах полей и возле болот. Эти покойники звались заложными: считалось, что земля их не примет (или же, наоборот, что нехер осквернять этим землю) поэтому следовало их сложить куда-нибудь подальше, чтобы не мешались и прикрывали ветками или соломой. Проходя мимо места, где лежал такой вот «заложный» следовало бросить на его могилу палку, камень или еще горсть соломы, как бы достраивая погребение, чтобы мертвец за вами не увязался. Кстати, если вдруг у вас возникло подозрение, что на вашем кладбище по ошибке оказался заложный – следовало выкопать подозреваемого и сбросить его именно в болото, так сказать, «вернуть отправителю». Впоследствии появились даже специальные помещения – скудельницы или божедомки, куда таких вот ненадежных покойников складывали толпой, а раз в год захоранивали в «безопасные дни» - в Семик, перед Троицей. Для этого совершалась особая панихида. Здесь, кстати, мы видим, как церковь пошла на компромисс с народом, ведь изначально христианство на Руси не признавало никаких «заложных» и активно пыталось искоренить эту традицию… Но, в очередной раз – легче возглавить, чем победить.

О чем бишь я? Ах да, болотница, хозяйка этих водоземель.

Полноценного досье на нее почти нет: в одних местах болотом заведовал мужик-болотник, в других — леший, водяной, черт, русалки или кикимора. Словом, жесткой специализации тут не требовалось. Если же речь все же шла о болотнице, то и здесь набирали, что называется, «по объявлению»: это могла быть и огромная лохматая баба, и тощая тварь в тине, или голосистая бабка с «головой что кузов». А образ, упомянутый в начале поста, закрепил в массовом сознании Мельников-Печерский в романе «В лесах».

Болотница в его романе плачет, хнычет и просит путника вынести ее из трясины к солнцу. За спасение обещает золото, жемчуг и такие плотские удовольствия, что человек, очевидно, теряет способность задавать уточняющие вопросы. Стоит ему подойти, как болотница обнимает благодетеля и утаскивает вниз.

И если с гусиными лапами все понятно: нечисть во всех мифологических традициях нередко имеет животные черты. В данном случае – водоплавающей птицы, что логично. А вот с плачем все интереснее. Болото вообще постоянно издает звуки, источник которых трудно определить. Выпь в камышах, производит низкий гул, похожий на рев быка, стон или звук огромной трубы; ее голос может разноситься на несколько километров. Бекас во время брачного полета пикирует, заставляя хвостовые перья вибрировать, и над пустым болотом внезапно слышится блеяние ягненка. Утки, тетерева, лягушки, вода под сплавиной и ветер в осоке собираются в хор, который ночью легко принять за человеческий смех, плач ребенка или… обещания влажных минетов.

Говоря о болотах, нельзя не упомянуть вилл-о-виспы, они же – блуждающие огни. Эти светящиеся шарики считали душами утопленников, самоубийц и прочих грешников. В некоторых европейских преданиях с фонарями по болотам бродят нечестные землемеры, которые при жизни передвигали границы участков, а после смерти вынуждены вечно перемерять территорию, где невозможно провести прямую линию. Иногда под настроение огонек мог указать на клад, иногда к трясине, но, пожалуй, мудрее всего было за ними не следовать.

Наука пока не дала окончательного объяснения всем таким наблюдениям. Среди гипотез есть самовоспламенения газов и фосфора, и слабые электрические разряды возле поднимающихся пузырей – типа мелких шаровых молний. Однако, и мистическое объяснение тут уместно: наиболее вероятно подобные огоньки возникнут там, где лежит и разлагается труп.

Или не разлагается. В холодных кислых сфагновых болотах мало кислорода, а содержащиеся во мху вещества подавляют бактерии и дубят ткани примерно так же, как при обработке кожи. Поэтому попавшее туда тело может сохранить лицо, волосы, ногти, внутренние органы, содержимое желудка, отпечатки пальцев… Короче, вы все слышали про болотных мумий. Но интересно здесь вот что: кислота при этом постепенно растворяет кальций в костях, таким образом эти мумии больше всего похожи по структуре на тряпичных кукол. Земля перво-наперво съедает плоть, а болотница «размягчает» своих любовников.

Самый знаменитый пример — Толлундский человек,  обнаруженный в датском торфянике. Когда его нашли в 1950 году, рабочие решили, что наткнулись на жертву убийства: у покойника сохранились лицо, щетина, веки и петля на шее. Они так-то не ошиблись, только вот убийство произошло почти 2500 лет назад. Ученые смогли исследовать его последний ужин – в основном, злаки и семена - и даже получить отпечаток пальца. Были ли это жертвы оккультного толка – принесенные в жертву болоту – или же случайные мертвецы сейчас сказать сложно, но одно ясно точно: если планируете убийство – не бросайте тело в болото, местный архив ничего не забывает.

На воздухе, кстати, подобная сохранность быстро заканчивается: извлеченное тело высыхает и начинает разрушаться буквально на глазах, поэтому Болотница хранит любовников только до тех пор, пока они остаются внутри нее.

Кстати, если болото осушить – оно все еще останется весьма проблемной местностью. Высохший торф прекрасно горит, причем огонь способен уходить под землю, медленно тлеть месяцами и переживать холод. Сверху остается тонкая корка, под которой скрывается выгоревшая пустота; человек проваливается в нее так же внезапно, как в воду. Корни выгорают, и с виду целые деревья падают без предупреждения. Одного окурка достаточно, чтобы Болотница разожгла подземную печь и продолжила убивать людей уже после мелиорации.

Итак, что же делать, если вам нужно пройти через территорию Болотницы, но вы не горите желанием познать ее объятия? Для начала – не ходите туда. Однако, если все же оказались на болоте, то первым делом добудьте себе длинную палку и перед каждым шагом проверяйте почву. Если вас несколько – соблюдайте социальную дистанцию, чтобы не создавать излишнего давления в одной точке. Любой груз типа рюкзака или сумки держите на расслабленной лямке, чтобы если что – сбросить. И, конечно же, старайтесь идти медленно, шаркая, чтобы давление ваших ног не обрушивалось резко на сплавину.

Если же все-таки (а вы упрямый, да?) сплавина под вами порвалась – не дергайтесь, не пытайтесь встать, не пытайтесь себя вытянуть вертикально. Положите шест поперек трясины, лягте горизонтально и медленно освобождайте ноги по одной. Выбираться следует туда, откуда пришел: там сплавина уже выдержала ваш вес. Спасатель тоже не должен радостно бежать на помощь утопающему, иначе у болотницы случится тройничок. Максимум – подползти к краю трясины и протянуть веревку или палку. Ну а коли болотница явится лично, взвесьте для себя – насколько вас привлекают гусиные лапы. Если «у каждого есть свои недостатки», и содержимое декольте из кувшинки перевесит… оу велл. Возможно, через пару тысяч лет ученые раскопают еще одну болотную мумию – с довольной похабной улыбкой.

***

Больше постов здесь и здесь

Лето 2010 года в Кривцах выдалось сухим. К июлю пожарный пруд сжался до лужи, в которой недовольно гоготали гуси, колодцы отдавали ржавчиной, а картошка выходила из потрескавшейся земли морщинистой и ссохшейся. О поливе не было и речи – тут бы самому умыться. Район обещал прислать водовозку после погашения долга за прошлую. Долг, ясное дело, гасить кривчане не хотели, поэтому оставалось раскупать пятилитровые бутыли в автолавке и ждать дождя.

Старые Кривцы покоились на дне водохранилища. В шестьдесят седьмом деревню переселили выше на холм, дома растащили на материалы, а кладбище поленились переносить и затопили вместе с церковью, скотобойней и клубом. Теперь из ила показались заросшие ряской печи, яблоневые пни и ржавые кресты. Мужики повадились ездить на обмелевшее водохранилище – срезать оградки на металлолом, а однажды оттуда привезли огромную серую жабу, найденную под крышкой вымытого из земли гроба. Поймали земноводное не просто так, а по совету бабки Левонтьевны, слывшей старухой непростой, знающей, пережившей и Великую Отечественную, и переселение из Старых Кривцов. Именно она посоветовала изловить жабу и похоронить со всеми почестями – тогда, мол, засуха кончится и пойдет дождь. Прежде селяне только покрутили бы пальцем у виска, но в борьбе с безжалостной стихией все средства хороши.

Жаба сидела в алюминиевом тазу возле магазина. Она была размером с бобровую шапку, вся в присохшей тине, с белым бельмом на одном глазу. Мальчишки тыкали в нее палками и прижигали спичками покрытую бородавками кожу, но жаба, видимо, была настолько старой, что даже не пыталась ускакать, а лишь поджимала лапки.

Похороны назначили среди недели. Жабе сшили платье из какой-то ветоши, натянули кукольный чепчик, а в качестве гроба выбрали обувную коробку. Хоронить жабу заживо сочли уж больно изуверским способом, да и дождя хотелось поскорее. Бить лопатой не стали; тракторист Мишка наступил жабе на голову кирзовым сапогом, дождался хруста и закрыл крышку.

Хоронить Левонтьевна посоветовала возле старого колодца – чтоб, мол, обряд вернее сработал. Похороны должны были состояться по всем правилам, но, конечно, селяне отнеслись к ритуальной части несерьезно: плакальщицы давились смехом и сплетничали, мужики раздавили по дороге пару пузырей «за упокой», а поп Гриша по бессловесной твари служить отказался, хотя «поминал» наравне со всеми. Выкопали ямку едва ли полметра на полметра, Левонтьевна вылила в нее банку воды и велела как следует уважить убитую животину.

Уважили, надо сказать, не без старания – кто-то принес канистру самогона, Славка Ивлев затеял драку с Мишкой, а у попа кто-то под шумок спер крест и, собака, не сознавался, какими бы карами небесными ни грозил служитель культа. К вечеру все разошлись, а на Кривцы опустилась такая жара, что хоть святых выноси: мухи в полете заживо варились. Все, конечно, подумали, что Левонтьевна окончательно выжила из ума и присоветовала им какую-то старушечью хуйню.

А ночью в колодцах поднялась вода. Люди выбегали с ведрами и черпали, обливались и брызгались, пока не заметили запах. Пахло тяжко и сладковато, как в хате с недельным покойником. Посветили фонариком в старый колодец: в воде плавала какая-то труха, шелуха от семечек, нитки и волосы. А Славка Ивлев выловил из ведра желтый крошащийся ноготь.

А потом вода полезла из погребов, подполов и сортиров. Земля блевала водой. Теплая, жирная, дурно пахнущая, а если ее потрогать – оставляла на коже жирный налет. В одном доме всплыл гробовой венчик, в другом  из-под половиц выдавило пук седых волос. Коровы ревели в запертых сараях, свиньи захлебывались подступающей навозной жижей. Над деревней стояло ясное звездное небо – ни облачка, а меж тем по вескам бежал густой поток дурно пахнущей жижи.

Мишка, недолго думая, завел трактор и начал вывозить людей на трассу. За два рейса успел забрать шестнадцать человек; первым в кузов забрался поп Гриша, крепко прижимая к груди короб с пожертвованиями. Потом дорогу перемыло окончательно. Проезжая мимо дома Левонтьевны, Мишка видел, как вода выдавила оконные стекла и вынесла старуху в задравшейся ночной рубахе. Та отчаянно голосила, но некому было ей помочь, и Левонтьевна вскоре скрылась в потоке.

К рассвету Кривцы скрылись под водой по самые крыши. Старое водохранилище при этом окончательно высохло. Из его растрескавшегося дна вздымалась к небу обезглавленная церковь, чернели печные трубы и торчали вкось и вкривь ржавые кресты.

Районная комиссия позже постановила, что причиной происшествия стал прорыв подземного водоносного горизонта, хотя геологи никакого горизонта не нашли. Погибли двадцать три человека. Еще девять человек так и числились пропавшими без вести, пока какой-то аграрный холдинг не выкупил территорию опустевших Кривцов вместе с водохранилищем. Именно тогда, при переносе старого кладбища, и обнаружили девять тел.

Мертвых кривчан находили внутри затопленных в шестьдесят седьмом году гробов. Они лежали поверх прежних хозяев, лицом к лицу с костями, причем на целых гробах крышки так и оставались заколоченными. Левонтьевна обнаружилась в могиле собственной матери с полным ртом дохлых жуков-плавунцов. А на груди у нее сидела крупная серая жаба с бельмом на глазу. Трогать ее уже никто не решился.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь