Towerdevil

Towerdevil

Пикабушник
поставил 541 плюс и 667 минусов
отредактировал 0 постов
проголосовал за 0 редактирований
Награды:
5 лет на ПикабуНоминант «Любимый автор – 2018»более 1000 подписчиков
24К рейтинг 3590 подписчиков 1681 комментарий 311 постов 174 в горячем
196

Кукареку (часть вторая, последняя)

Читать предыдущую часть

Кукареку (часть вторая, последняя) Тюрьма, Зона, Ужасы, Крипота, Заключенные, Лишение свободы, По понятиям, Бездна, Кошмар, Мат, Длиннопост

Жизнь Лехи на киче переставала быть радужной. От нервов у него во рту вздулись белесые волдыри, а на голове появились расчесанные проплешины. Сокамерники его сторонились, вертухаи то и дело норовили садануть татьянкой по почкам. Все не ладилось, всё валилось из рук. В тюремном дворике Леха даже сверзился с турника — опять мелькнула в толпе зеков чертова блондинистая башка. А как-то раз Леха даже проиграл в карты. И кому! Коммерсу! Тот, кажется, был и сам не рад своей победе, ведь понимал, что теперь придется как-то стребовать с Лехи долг, иначе прослывет лохом. А сам Леха ничего не понимал — ведь четко видел на руке короля червей, но стоило шлепнуть им по столу, как тот обратился обычной шестеркой. То тут, то там он видел белобрысого бесполого уродца — и каждый раз в ситуации, когда один неверный шаг мог привести к зашквару.


Творилось что-то неладное — это Леха и сам догонял, хоть и не верил ни в Бога, ни в черта, но чувствовал — увязалось за ним что-то дрянное, стремное, нагоняло жути, но хуже того — ставило его в положение, в которых Лехин статус правильного пацана мог дать трещину. На зоне ведь как — кругом зашквар: тут в парашу шагнул, там с пола поел — кишкоблуды на этом погорают, или с петухом из одной посуды прополоскался и все — дрочи булки, получай дырявую ложку.

Дырявую ложку Леха ой как не хотел. Понимал он: все проблемы от блондинки этой, или блондина — поди разбери. Расспросить бы за эту лушпайку, но Свекор не слишком разговорчив и на Леху последнее время смотрит косо. Нужен подгон.

Тогда Абзац собрал чего было у него — полпачки чаю, папирос, купил шоколадку в лабазе и пошел на поклон к смотрящему.


— Вот, подгон небольшой. На ход воровской.

— Благодарствую. Откуда такая роскошь? — смотрящий брезгливо осмотрел подачку, кивнул на стол — клади, мол.

— Мне б информацию кой-какую, — Леха понизил голос — ни к чему сокамерникам знать, что у него за вопросы. — Ты ж давно здесь чалишься?

— Давненько. Тебе зачем?

— Да есть тут... Короче, помнишь, я за белобрысого интересовался?

— Склерозом не страдаю.

— Что с ним стало? Где он сейчас?

— А ты точно не мент? — ухмыльнулся Гена Свекор, продемонстрировал желто-коричневые от чифиря зубы. — Вскрылся он. Третий год уж пошел.

— Вскрылся? — упавшим голосом переспросил Леха. Надежда на хоть какое-то рациональное объяснение происходящего таяла с каждой секундой. — А че так?

— А я знаю? Записок он не оставлял, — пожал плечами Гена, но, видя отчаяние в глазах Лехи, сжалился, продолжил: — Короче, заехал к нам в девяносто четвертом паренек — типичный лох. Имени не знаю — его сразу Люськой окрестили. Сел он по сто пятьдесят шестой — за мошенничество. Была у него какая-то контора астрологическая — гороскопы, хероскопы и прочая херомантия. Шарлатанничал помаленечку, на место Чумака метил. Ну и то ли нагадал кому не то, то ли не поделился с кем — не знаю, так или иначе закрыли его к нам. А насолил он, видать, кому-то крепко — на СИЗО сразу в пресс-хату заехал. Он — ломиться, а вертухаям по боку — на лапу получили. Кошмарили его там... люто. Пускали по кругу, хлеборезку проредили — чтоб вафлил и не кусался, левое бельмо потушили. Даже добыли откуда-то бабские шмотки, заставляли так ходить. Короче, устроили ад на земле. И так два с лишним месяца. Потом сюда перевели, на него прогон пришел, ну и все продолжилось.

Леха кивнул. Страшных историй про пресс-хаты он наслушался и на малолетке от сокамерников, и от следаков — те любили нагонять жути, угрожали отправить к лютым беспредельщикам, которые ломали даже бывалых воров.

— Опустился бедняга, зарос, кровью харкался, ходил еле-еле. Вот, в один прекрасный день он не выдержал, выпросил у главпетуха мойку. Все думали — сам вскроется, а он вместо этого пописал ссученного, который его больше всех кошмарил. Встал перед ним на колени — и лезвием по брюху со всей дури, аж кишки наружу. Понятное дело, пустили буц-команду. Его потоптали, в лазарете забинтовали на скорую руку и спустили на ночь в ШИЗО — в понедельник кум приедет, разберется. Люська кума дожидаться не стал — разгрыз вены, да там и кончился. Разве что на стене такую Мону Лизу оставил, да еще кровью — аж в тот же день заштукатурили.

Леху передернуло — это он, выходит, в том же пердельнике отбывал? Загруженный, он присел на свою шконку и схватился за голову. Похоже, впрягаться за него было некому, и шевелить рогом придется самому.


От тюремного непропеченного хлеба неимоверно пучило. На киче кишечник совсем расклеился — бегать к дальняку приходилось по три-четыре раза на дню.

Вот и сегодня, вскоре после обеда, у Лехи так рвануло днище, что тот едва не снес к чертовой матери стол — благо, ножки болтами прикручены. Угнездился в позе орла над генуей, в спешке саданулся затылком об нависающий над парашей кран и... его задница издала звук, который мог бы сделать честь кремлевскому салюту. Тут же из-за ширмы раздалось насмешливое:

— В этой жопе явно член бывал!

Лехины глаза налились кровью, даже кишечник будто застремался бунтовать, затих. На киче за такие слова разбивали головы. Предъява такого рода уже не считалась дружеской подколкой; это настоящий наезд, за который с шутника требовалось спросить по всей строгости, иначе – авторитет петуху под хвост. Подтянув треники, Абзац встал, окинул диким взглядом сокамерников. Те занимались своими делами — Коммерс писал очередную маляву руководству колонии, жаловался на тяжелые условия. Поп листал затрепанную Библию, Свекор вертел в пальцах заточенную монетку. Типа все не при делах. Леха взревел:

— Кто, сука? Кто это сейчас вякнул?

Под горячую руку попался Саранча — тот как раз обретался поблизости, а на поганой роже блуждала гадкая ухмылочка. Недолго думая, Леха стащил его с пальмы за ногу, наступил на грудь, придавил. Тот захрипел:

— Ты чего, братан, фляга протекла? Я вообще молчал!

— Пасть раззявил, потом заднюю включаешь? Абзац тебе, вафлер дырявый!

Леха бил сильно, с наслаждением, точно мстил Саранче за все дни, проведенные на измене из-за чертового Люськи. Вминал скулы, долбил по зубам, вколачивал нос в череп и даже не сразу остановился, когда на спину посыпались удары дубинок буц-команды. Наконец, церберы оттащили его от Саранчи, запятили в угол, наподдали самосудами по ребрам и отконвоировали в ШИЗО.


***


Оказавшись в той же камере, что и в прошлый раз, Леха едва не завыл от отчаяния. Он метался от угла к углу, матерился, колотил по стенам, не обращая внимания на сбитые в кровь костяшки. Когда он, наконец, без сил обрушился на грязный матрас, на грудь ему шлепнулся кусок штукатурки, следом — еще один. Подняв голову, Леха увидел полосы и надписи, проступающие на старом слое. От влажности штукатурка облупилась и лежала неплотно — можно ноготь просунуть. Так Леха и сделал, а потом еще раз и еще — ковырял, пока перед ним, наконец, во всей красе не показалось Люськино художество.

Десятки размашистых бурых линий и потёков — Леха не сомневался, что это была кровь замученного петуха, — судорожно изгибались, высекая на стене очертания бесполой фигуры. Тощее, скрюченное от невидимой тесноты существо с растрепанными волосами и огромной дырявой ложкой в руке, казалось, было целиком соткано из парализующего, нервозного трепета. Криво приоткрытый рот придавал морде создания выражение озлобленной дебильности, а единственный глаз в центре лба глядел на Леху со странной смесью страсти и свирепости, точно он — муха, которой можно оторвать крылья, или цыпленок, которому хочется отрезать лапку садовым секатором. Глаз был не нарисован, а проковырян в стене — дырка была глубокая, черная и чем-то испачканная по краям. Леха сунул палец — тот погрузился целиком. Абзац покрутил им в разные стороны, но палец ничего не касался, будто сразу под штукатуркой была не бетонная стена, а абсолютная, безбрежная пустота. И в этой пустоте Леха ощутил, как кожи коснулось чье-то холодное дыхание. Абзац спешно выдернул палец, отскочил. Потом не выдержал, вгляделся в дырку, но ничего не увидел в чернильной темноте.

Вокруг бабы эхом расходился тоннель, состоявший из надписей. К нижнему краю прилип выломанный искрошенный ноготь. Леху передернуло. Пытаясь прочесть написанное, он вертел головой и так и этак, но ничего не выходило — буквы были не русские, но и не английские, что-то среднее. Вспомнились те редкие уроки математики, которые он посещал в приюте — там были такие же: лямбда, дельта, фи. Получается, греческий.

Греческого Леха не знал. Единственное слово, которое ему с грехом пополам удалось прочесть — «лихо». И это самое лихо, походу, сюда и пригласил Люська — писал икону собственной кровью и молился на нее, а после — проложил твари путь своей смертью.

Сначала Леха пытался соскоблить проклятого бабомужика со стены, но тот не желал уходить. Потом принялся лепить на слюну отковырянную им же штукатурку обратно на рисунок, но и это не принесло результатов.

Наконец, Леха взял за правило не смотреть на гребаную стенку, но время от времени все же оглядывался, и ему казалось, что грубые контуры становились плавнее, наливались мрачной дымкой так, что лихо приобретало объем, приосанивалось, становилось ближе — точно делало еще шаг по коридору из надписей в его сторону. А что будет, когда оно выйдет совсем?

И Леха смотрел, играл с бурым рисунком в гляделки до боли в глазах, пока линии не сливались в бесформенное пятно, а тварь на рисунке не начинала тянуть к нему дырявую ложку, собираясь угостить ничем.


***


Из пердельника Леха вышел тихим и загруженным. На этот раз пришлось отсидеть тридцать баланд. Запаршивел он там окончательно — одежда провоняла, в уголках глаз скопился гной, голова и лобок расчесаны до кровавых язв, да ещё и зуб разболелся.

Сокамерники встретили холодно: Коммерс прятал глаза, Гена Свекор игнорил, лишь Саранча злобно зыркал с пальмы — его лицо было похоже на кусок лежалой говяжьей печени.

В тот же день Леха пробился в тюремную библиотеку. Здесь заведовал пожилой зек с глазами бассетхаунда. Когда Леха спросил, есть ли чего-нибудь о призраках и проклятиях, тот пожевал губами и молча вручил ему потрепанную книгу «Мифы и легенды народов мира». Приняв пыльный талмуд, Леха принялся листать до буквы «Л», пока, не наткнулся на картинку с высоченной одноглазой бабищей. Текст гласил:

«Лихо одноглазое — дух несчастий, злой доли и лихой судьбы. Привязывается к людям, мучает их, насылает болезни и безумие, пока не изводит совсем...»

Дочитав до этого места, Леха нервно сглотнул — изводиться «совсем» ему не хотелось.

«Говорят, Лихо способно направить судьбу человека по самому дурному пути — тому, что хуже смерти. Считается, что Лихо — бывшая богиня судьбы Лахесис, одна из сестер-грай, сбежавшая с их единственным глазом. С тех пор бродит она по миру, и на кого бы ни упал ее суровый взор — тот пожалеет, что родился. Как бы он ни пытался спастись или защититься — его судьба уже предопределена, а любое противодействие лишь приблизит к бесславному финалу. Часто Лихо изображают с дырявой ложкой как символом невзгод и несчастий, ведь такой вдоволь нахлебаться можно лишь горестей».


С тяжелым сердцем Леха захлопнул книгу. В другой ситуации дырявая ложка бы его рассмешила, но сейчас было не до шуток. Замученный беспредельщиками, Люська ухватился не за жизнь, а за смерть и, похоже, совершил свой первый и последний настоящий фокус, принеся себя в жертву, чтобы подкинуть подляну любому, кто окажется в злополучном карцере.

В камеру Леха вернулся уже под отбой и завалился на койку. Вскоре погасили верхнее освещение, остался лишь красный свет «залупы».


Началась гроза. Отблески молний прорывались через амбразуру, озаряя хату вспышками, будто фотографировали. Уголовники укладывались спать, а Леха кубатурил — что делать?

На ум лезли сцены из фильмов, просмотренных в видеосалонах — вот пастор тычет распятием в прикованную к кровати ранетку и воет гнусавым голосом переводчика: «Отступись, нечестивый!» Не то. Вот рыжуха пятится от серебряного креста в руках Ганнибала Лектера в том фильме с сисястыми вампиршами. И снова не то — Лихо же не вампир. Или как там ее? Лахесис? В другом фильме оборотня убивали пулями, отлитыми из нательного крестика. Даже зловредный шкет Омен — и тот боялся смотреть на кресты. Выходит, есть управа на Люськино проклятие. Да только где его взять?


Можно, конечно, заказать через барыгу — лавэ у Лехи найдется, одна беда — пока запрещенку протащат через конвои, Лихо уже добьется своего. Взгляд упал на койку напротив — на ней в свою раскидистую бороду храпел Поп.


«Немой-немой, а храпит как бегемот», — завистливо подумал Леха. Попа, конечно же, никакие демоны не доставали. Соблазн был велик, но риск… Добрые минут двадцать Леха взвешивал, раскидывал и так и этак, но по всему выходило, что единственный шанс на спасение находится от него через проход — спрятанный в подушку нательный крестик, один на всю камеру.

Леха бы еще долго решался, если бы под шконкой не заскреблось — точно кто-то снизу водил ногтями по матрасу и еле слышно шептал, подсказывая:

— Кукареку!

Ну уж нет!

Вскочив с места, Леха застыл перед шконкой напротив. На стенах от каждого его движения приплясывали кривые, изломанные тени; спину царапал чей-то взгляд. Леха обернулся — глазок в двери был черен, поблескивал нетерпеливо. Ударил гром и Абзац решился — запустил руку под наволочку, нащупал цепочку, потянул. Поп тут же проснулся, возмущенно замычал. Леха заткнул ему рот ладонью и зашипел:

— Глохни, борода, мне нужнее!

Немой глохнуть не желал — он схватил Леху за руку и принялся втягивать к себе на второй ярус. С ужасом Абзац смотрел, как шконки, будто в замедленной съемке, сначала кренятся, а следом за ними волной вздымаются тени, готовые в любую секунду обрушиться на него. Секунда невесомости и — дикий грохот; тени вместе со шконками низверглись на Леху, чудом не погребя его под своим весом. Бинт, прикрывавший татуировку, сорвался, обнажив расплывшуюся влажную кляксу — плечо нагноилось.

Повскакивали с коек сокамерники, принялись оглядываться. С явным неудовольствием со шконки приподнялся Гена. Поп мычал, тыкая пальцем то в свою подушку, то в Леху.

— Что за кипиш? — спросил смотрящий. Мелким бесом из-за спины возник Саранча, принялся тараторить:

— Я все видел! Он у Попа цепуру собирался рвануть! Крыса он, братва!

— Серьезная предъява, — покачал головой Свекор. — Поп, это так?

Бородач истово закивал.

— Да вы че, братаны? Кого слушаете? — Леха отступал. Ситуация принимала нешуточный оборот. — Этого юродивого и фраера, который даже слова сказать не может? Да я…

— А это че за херабора? — с лихорадочной прытью ринулся к нему Саранча и ткнул в плечо.

— Что? — переспросил Леха и опустил взгляд. Даже в тусклом свете «залупы» наколотое у него на плече никак не походило на кота. Больше всего это было похоже на птицу. Нелетающую птицу с гребнем и пышным хвостом. Вспышка молнии осветила камеру, давая возможность каждому разглядеть его «черную метку». Леха почувствовал, как что-то внутри лопнуло и оборвалось, под ребрами разлился склизкий и холодный ужас. — Э, братаны, это Писаря косяк. Абзац ему...

— А, по-моему, тебе этот партак в самый раз, — подвел итог Гена Свекор, похожий в отблесках молний на судию в царстве Аида. — Академик, упакуй!

Одна из теней со стены метнулась и бросилась Лехе на лицо, ослепила, оказавшись на поверку грязной наволочкой. Чьи-то сильные руки потянули ткань в стороны, стало нечем дышать. Абзац заметался из стороны в сторону, пытаясь сбросить шестерку смотрящего, но тут же получил удар в живот, затем еще и еще — пока дыхалку не сперло спазмом. Под колено саданули ногой, и Леха упал на четвереньки. Когда полотенце сняли с головы, кадык недвусмысленно щекотнула заточка. Отчаянно захотелось жить. Академик стащил с Лехи треники и трусы. Обдало запахом гнилых зубов – он нагнулся к уху, точно собираясь посвятить в какую-то жуткую, непостижимую тайну, стирающую границы миров и ставящую под сомнение саму реальность:

— Не дергайся, а то пораню.

Кругом суетились сокамерники, азартно матерились, сплевывали — вспоминали, что «полоскались» с Лехой из одной кружки. В этом мельтешении казалось, что народу в камере прибавилось, точно кто-то позвал зрителей для грядущего священнодействия. Тенями из загробного царства, они беззвучно мельтешили, толпились, перетекали друг в друга. Стало тесно. Мелькнула в толпе белобрысая башка.

Саранча сидел напротив на кортах и сверлил Леху глазами, точно иерофант, отряженный следить за правильностью свершения ритуала.

Когда Абзац заскреб ногтями по бетонному полу, пытаясь отползти, Академик надавил на заточку, и Леха сам двинулся навстречу липкому горячему жалу. Детина за спиной горячо зашептал на ухо: «Вот так, вот так». Саранча, щуря глаз, спросил ехидно:

— А скажи-ка мне, как говорит петушок?

Отвращение к себе свело гортань мертвым спазмом, глаза слезились. Казалось, Саранча размножился, превратился в десяток самоподобных бесов, что прыгали вокруг, глумились и спрашивали на разные лады: «Как говорит петушок? Ну как?»

Тонкое лезвие под горлом почудилось спасением, и Леха подался вперед, после чего проехался шеей по заточке, точно кивнул, принимая смерть.


***


Умереть Леха не умер. Кто-то додумался зажать рану полотенцем и позвать пупкаря. Через пару недель в лазарете Леху вернули в крытку. С хаты его сломили, и Леха обосновался в камере опущенных. Здесь даже погоняла у сокамерников были грязные, зашкварные — Муть, Стиралка, Баребух, Чиркаш. Леха тоже получил новую погремуху, по первой букве имени. Чебурашка, памятуя конфликт в столовой, определил его обитать под шконарь. Сопротивляться Леха не стал: казалось, Академик проткнул в нем дыру, через которую вытекло все — воля, душа, жизнь. Преданное им тело ответило предательством — плечо загнивало, воняло дохлой кошкой; голова покрылась проплешинами, на щеках с внутренней стороны расцвели белесые язвы, а в легких плотно угнездился влажный туберкулезный кашель. Перерезанная гортань превращала любую речь в сиплые хрипы.

От правильного пацана осталась лишь тень. И эта тень предпочитала не отсвечивать. Там, опущенный на самое дно тюремного царства мертвых, Леха теперь видел все как есть — тайные течения закованных в трубы ручьев, берущих начало в русле Стикса; ночные вакханалии блатных и петухов, сливающихся в противоестественных содомских объятиях; кровавые жертвоприношения Хозяину в пресс-хатах; забытых в карцерах несчастных, что врастали в стены.

Посвященный в сокровенную жизнь нижнего мира, он добровольно принял роль немого наблюдателя – молчал и смотрел, запоминая увиденное. Лишь после отбоя он выползал из-под шконки и принимался за еженощную епитимью — становился на мослы у дверного глазка и до утра выл свою сиплую молитву без слов. Сокамерники перекидывались недовольными взглядами, ворчали:

— Опять Люська на дверь кукарекает?

Но Леха не обращал внимания, ведь для прохода подходит любое отверстие – даже дверной глазок. И он будет упорствовать до тех пор, пока Лихо не примет правильный ответ.

— Кукареку! Кукареку! Кукареку!


***


Автор — German Shenderov


#6EZDHA

Показать полностью
161

Кукареку (часть первая)

Кукареку (часть первая) Тюрьма, Зона, Ужасы, Крипота, Заключенные, Лишение свободы, По понятиям, Бездна, Кошмар, Мат, Длиннопост

— Лицом к стене! – вертухай лязгнул дверью камеры, отошел, скомандовал: – Пошел!

— Мир вашему дому, арестанты! — Леха Абзац поздоровался, огляделся. Восемь двухъярусных кроватей, стол, две скамьи. На веревках, натянутых меж шконками, сушились носки. Пахло несвежим бельем и махоркой, пованивало от дальняка. Зеки смотрели настороженно, оценивали.

— Кто старший?

— И тебе здорово, коль не шутишь! Я старшим буду, меня Гена Свекор звать. — отозвался с дальней шконки тощий дед с куполами во всю впалую грудь. — У тебя какая беда?

— Сто шестьдесят вторая, часть четвертая. Восьмера сроку, — бросил Леха небрежно, точно о погоде рассуждал. Сам оглядывал сокамерников. В основном, хату населяли обычные мужики, под решкой гнездились приблатненные — поближе к свежему воздуху, подальше от параши. — За гоп-стоп. Ну и терпилу слегка помяли.

— Погремуха есть?

— Леха Абзац кличут.

— Ну, Леха, вон твоя пальма — кидай вату, — кивнул авторитет на ближнюю к параше шконку. «Пальма» — это третий ярус, значит. Лоховское место. Леха хотел было возмутиться, но откуда ни возьмись в проеме меж шконками возник мелкий, Лехе по локоть, вертлявый паренек, весь забитый расплывшимися партаками.

— Эу, куда попер? Жди на вокзале, пока не позвали. Дядь Ген, это мы чё, фраеру прописку не устроим? Слышь, крендель, вилкой в глаз или в жопу раз?

— А у вас чертей бьют или как-то по-другому? — спросил Абзац, глядя поверх бритой башки на смотрящего. Тот рявкнул:

— Саранча, сдрисни! — после обратился к новоселу: — Не серчай на него, недавно с малолетки поднялся.

Саранча подчинился команде и пропал — растворился за развешанными на манер занавесок простынями. «Козырное место» — отметил про себя Леха. Не по масти. Запустив руку под простыни, Абзац вытянул Саранчу за щиколотку. Тот сполз с матраса, стукнулся башкой об край шконки, заверещал:

— Чё за беспредел? Слышь, фраер, ты в край обурел?

Смотрящий молчал — наблюдал за ситуацией. Одобрял.

— Не мороси. У меня, видишь, грудак какой, —Леха выпятил богатырскую грудь, раскачанную на самодельных штангах до размеров бочки. — Мне воздуха много надо. Да и во мне кило сто двадцать. Шконку проломлю, покалечу кого. Зачем оно надо? Давай махнемся. Ты на пальму, я — сюда. Замазались?

Саранча беспомощно огляделся, посмотрел на авторитета — тот делал вид, что погружен в чтение уголовного кодекса недавно почившей РСФСР. Паренек, поняв, что помощи ждать неоткуда, принял неизбежное.

— Чего б не махнуться? Урка урке помогать должен. Мы тут в одной лодке. Один за всех...

Саранчу понесло, но Абзац уже не слушал. Стянув матрас бывшего владельца шконки, бросил взамен свой, под него — пакет с мыльно-рыльным и прочими пожитками. Вынул заранее заготовленный кулек — чай со слоном, три пачки «Примы», кусок сырокопченой — и шлепнул на стол перед авторитетом.

— На общее, значит.

Гена Свекор одобрительно крякнул, забирая подгон.

— Вижу, пацан правильный, не первоход, — Абзац кивнул — уж кто-кто, а он точно пацан правильный. — Где чалился?

— Алексинская воспитательная. На шальную ходил с инкубаторскими, там и попался.

— Понимаю, на сиротский паек не разгуляешься. Кидай кости, — Гена кивнул на шконку напротив. — Чифирю с нами хлебни. Саранча! Метнись, добудь кипяток.

Тот, и правда похожий на прыгучее насекомое, схватил со стола кипятильник — самодельный из проволоки и изоленты — и понесся к розетке.

— Знакомься, — продолжил смотрящий, — Это — Прошмыра, Гагик, Академик, Коммерс, Бура, Поп. С Саранчой ты уже знаком.

Сокамерники по очереди кивали, когда Гена называл их погоняла. Из общей массы выделялись Коммерс, плюгавый дядька в очках с толстыми линзами, и Поп, дюжий детина с бородищей до пупа и черными непроницаемыми зенками. Отдельного внимания заслуживал и Академик — погремуха явно досталась ему в насмешку: маленькие глазки на широкой жабьей морде, вросшей сразу в плечи, казалось, наблюдали мир, как одну непостижимую загадку. Эдакий шкап жбан проломит и не почешется. Из блатных в камере были только Свекор, Саранча — шнырь, да Академик — бычара, остальные — как есть «пассажиры».

— Опущей в хате нет? — поинтересовался Абзац: законтачиться по незнанке не хотелось.

— Давненько не было, — отозвался Саранча.

В невинном, на первый взгляд, ответе была зашифрована грубая и опасная подколка. Пропустишь разок, и уже не отмоешься. Старшаки в приюте учили: «На киче нужно себя сразу ставить правильно — чтобы никто не думал, что ты терпила. Лучше сходу бей — ШИЗО приятней петушатника!»

Абзац поднялся, подскочил к Саранче — тот прикрылся, ожидая удара.

— Слышь, это чё за заезд? Ты мне за что-то предъявить хочешь?

— Я просто ответил... — оправдывался шнырь.

— Еще раз вякнешь — абзац тебе! — отрезал Леха. Надо бы садануть по печени за неуместную борзоту, но Саранча, кажется, и без того понял свое место. Остальные смотрели на Леху одобрительно. Он ухмыльнулся — на хату он заехал правильно.


***


Можно сказать, что Лехина судьба была предопределена еще до рождения. Мамаша-шалава понесла от залетного уголовника, который вскоре присел по «мокрой» статье. Мамаша после родов подсела на хмурый и успела за четыре года сторчаться до полного невменоза — ползала по квартире на карачках полуголая и выла, что отсосет за дозняк. Жуткие «колодцы» на сгибах локтей казались маленькими голодными ртами, требующими все новых подношений.

Последнее, что Леха помнил о матери – как та ковыряет язвы на ногах, а от неё самой воняет дохлой кошкой. Сердобольные соседи вызвали милицию, Леху забрали в «инкубатор» — сиротский приют — и матери он с тех пор не видел.

Леха рос крепким парнем. Старшаки в приюте его заметили, нарекли стремягой и окрестили немецким словом «Absatz» — от любимой Лехиной присказки, которой тот заканчивал диалоги и приступал к действию: «Абзац тебе».

Воровали «на шальную» — без плана и подготовки, что и где придется. Трясли мелочь с пионеров, шнифтили с витрин, базаровали на рынке, вертели углы — воровали чемоданы на вокзале, учились ширмачить, но Лехе никогда не хватало ловкости лазить по чужим карманам — куда легче двинуть в дыню, чтоб не барагозил, и обшмонать по-быстрому. Так он и погорел — выловил барыгу пожирнее, подкараулил в переулке. Думал, тот шуметь не будет — у самого рыльце в пуху. Терпила оказался не из простых — ходил с подкреплением. Зажали в угол, а Леха – не будь дурак – загнал бычаре перо под ребро, свалить не успел. Так он заехал на зону для несовершеннолетних. Там, в окружении малолетних преступников, он переждал развал Союза и танковый грохот под Белым Домом, откинувшись по Ельцинской амнистии в год своего совершеннолетия.

С малолетки Леха вышел уже полноценным уголовником — обзавелся вытатуированным перстнем с точкой — меткой сироты; цвиркал через дырку на месте потерянного в драке клыка; заимел сиплый бас после перенесенной пневмонии и не растерял природной первобытной мощи, несмотря на скудную пайку. Тонкости и понятия воровского мира были вколочены в мозг увесистыми ударами пахана.

На воле Абзац примкнул к банде себе подобных. Назвались Масловскими, принялись трясти лохов. Началась вольная жизнь. Было лишь вопросом времени, когда состоится следующая ходка на зону, теперь уже на взросляк — это Леха понимал и сам. Встряли по ерунде — прижали одного коммерса, а тот оказался то ли племянником, то ли зятем местного прокурора. Нашли Леху быстро, состоялся суд, и ему впаяли восемь лет строгача.


***


В колонии Леха Абзац устроился неплохо, что называется, «поймал тишину». С сокамерниками характерами сошелся, и даже излишне борзый Саранча теперь шестерил перед ним на задних лапах —то папироску подгонит, то карамелек к чайку. С вертухаями Леха внаглую перешучивался, в тюремном дворике отжимался на брусьях, в хате гонял чифири. Словом, чалился по кайфу.

Нашел среди заключенных кольщика — мутного типа по кличке Писарь — и заказал ему набить на плечо кота. Кот — значит «коренной обитатель тюрьмы» — рецидивист то есть. Писарь выполнил заказ без лишних заморочек — в телевизорной. Налепил бинт, закрепил пластырями — сказал поносить пару недель, чтоб зажило.

Через неделю пребывания в крытке Леху назначили дежурным по камере. По сути, это ничего не означало — дежурный по камере не должен был стирать белье, убирать со стола, или, упаси Бог, драить парашу. Единственной обязанностью было присутствовать при обыске камеры и — по неформальному соглашению зеков — если пупкарь находил запрещенку, дежурный брал на себя вину за всю камеру. Дабы не встрять по незнанке, Абзац спросил Свекра за нычки.

— Ну, срисовывай. Ничего особенного у нас нет — тут под решкой карты, здесь в матрасе заточка — это Саранчи. Там Поп крестик свой прячет — деньги, ценности по уставу под запретом...

— А он правда поп? — перебил Абзац.

— Кум его знает. Не разговаривает, только молится по ночам.

— Как он молится, если он немой?

— Молча, — отрезал Гена.

Под вечер пришел пупкарь — сегодня дежурил кряжистый, конопатый и злобный Степаныч. В хату влетел без приветствий, за ним — два вертухая. Рыкнул:

— Заключенные — на выход. Дежурный — остаться!

Прошмыра, Гагик, Академик, Коммерс, Поп, Бура и Саранча вышли, держа руки за спиной. Следом покинул камеру и Гена, со значением посмотрев на Леху — мол, не облажайся.

— Заключенный, представьтесь! — рявкнул Степаныч.

— Троицкий Алексей Николаевич, тысяча девятьсот семьдесят четвертого года рождения, сто шестьдесят вторая, часть четвертая. Осужден на восемь лет строгого режима, — выпалил Леха на одном дыхании.

Надзиратель кивнул и ринулся хищно перетряхивать вещи зеков. Переворачивал матрасы, заглядывал под шконки, щупал стены, выворачивал висящие на веревке носки, аж покряхтывая от рвения. Нашел торчащую из ваты Саранчевскую заточку, зарычал от злорадства.

— Колюще-режущее! — торжествующе скалился пупкарь, воздев над головой обломок зубной щетки с вплавленным в нее лезвием «Спутник». — Заключенный, это чье?

— Мое, — не колеблясь, кивнул Абзац. «Шнырь херов, — думал он, ругая Саранчу, — не мог получше заныкать?»

— Точно? Заключенный Троицкий, вы никого не покрываете?

— Никак нет. Хлеб режем, колбасу...

— Правильный типа? Не стучишь? По понятиям жить хочешь? — ярился пупкарь. — Пять суток ШИЗО, заключенный. На выход!

— Можно я хоть вату заберу? — Абзац потянулся к своему матрасу.

— Обойдешься! Пошел!

Выходя из камеры, Леха почувствовал, как припертые лицом к стене сокамерники проводили его уважительными взглядами. В груди растеклось приятное чувство — не зря на себя взял, поступил как правильный пацан. Проходя мимо Свекра, Абзац уловил, как тот едва заметно отклонился назад, будто желая что-то сказать напоследок.

«Наверное, похвалит», — подумал Леха.

Вместо этого смотрящий одними губами шепнул:

— В карцере лясы особенно не точи. Тут у стен уши.

Леха кивнул на всякий случай, но сам ничего не понял — с кем точить лясы в одиночке?

ШИЗО — он же штрафной изолятор — находился в подвале. Заскрипела, покрытая глазурью «Кузбасслака», тяжелая железная дверь, и Леху втолкнули в узкий — два на полтора — карцер. Под ногами хлюпала натекшая с потолка водица, зарешеченное окно было заложено кирпичом; с потолка тускло светила забранная решеткой лампочка — «залупа». На отвисшей под углом наре гнил черный от плесени матрас. Вопреки ожиданиям, вместо похабных надписей, рисунков половых органов и криков души вроде: «Мама, я хочу домой» стены покрывала нетронутая штукатурка. Лишь под потолком красовалось выцарапанное: «Для прохода сгодится любое отверстие». Это явно была какая-то пошлая шутка, но Леха юмора не догнал.

— Слышь, начальник, ты меня в этом пердильнике утопить решил?

— Такой мрази в самый раз! — гавкнул в ответ пупкарь, и дверь захлопнулась. Леха присел на край нар, и те прогнулись под его весом, просев еще на пару градусов. Встав, Абзац ткнулся башкой в залупу, почесал затылок, вздохнул — эти пять суток обещали быть очень долгими.

Следить за временем в карцере оказалось непросто. Единственным способом отмерять сутки были приемы пищи. Баландер приходил трижды в день и каждый раз приносил одно и то же — полшлемки хрустевшей на зубах сечки. Спать долго на висящих под наклоном нарах не получалось — если лежать на спине, то рано или поздно скатишься на вечно мокрый пол, а если на животе — задохнешься от затхлой вони гниющего матраса. Очень скоро Леха потерял счет времени и теперь считал баланды. Когда ему принесли шестую, он сделал ложкой шесть засечек на стене — до свободы, каковой она может считаться в крытке — оставалось девять баланд.

К седьмой баланде Леха готов был выть волком и сдать не только Саранчу с его проклятой заточкой, но и всех Масловских кентов — лишь бы вырваться из сырого пердельника, но пацанская честь, впитанная с приютскими пайками, настаивала — нужно держаться. От скуки Леха по-настоящему сходил с ума — отжимался до изнеможения, скользя руками по мокрому полу; боксировал с тенью; вспоминал разные ситуации из жизни; пытался их переиграть, ведя с собой диалоги по ролям. К восьмой баланде ему начало казаться, будто кто-то даже отвечает. Испугавшись, что окончательно поехал крышей, он замолк и принялся напряженно вслушиваться. И действительно — за стенкой, к которой были прикручены нары, его кто-то звал. Улегшись на матрас, Леха приник ухом к стене и вздрогнул от неожиданности, когда услышал четкое:

— Эй, ты, оглох что ли?

Поборов нечаянный испуг, Лёха пробасил:

— Ты кто?

— Товарищ по несчастью, — насмешливо ответил голос. — Давно здесь?

— Третьи сутки. А ты?

— Давненько уж, со счета сбился. Что за беда?

— Сто шестьдесят вторая, часть четвертая. А ты?

— Сто пятьдесят шестая. Два года.

— Бывает...

— Мда...

Собеседники замолчали. Леха, и без того не слишком говорливый, за эти трое суток и вовсе отвык разговаривать. Тишину нарушил голос из-за стенки.

— Слушай, а давай поиграем, время скоротаем.

— Во что?

— А в загадки. Под интерес.

Леха задумался. Играть под интерес на зоне могло означать что угодно — на просто так, на деньги или даже на самого себя. Но возможность хоть как-то убить время в карцере перевешивала любые риски. Про напутствие Свекра он и думать забыл.

— Ну загадывай.

— Что съешь — мыло со стола или хлеб с параши?

Леха не удержался от смешка — такими загадками изводили первоходов на малолетке. Этакая проверка на вшивость и знание тюремной жизни. Ответы он знал наизусть.

— Стол — не мыльница, параша — не хлебница. Моя очередь. В жопу дашь или мать продашь?

— Жопа не дается, мать не продается, — неведомый собеседник тоже был не промах. — Жили два петуха на зоне. Одного ебали до обеда, другого после. Кому хуже?

— У кого очко уже, тому и хуже.

Так они обменивались загадками до десятой баланды, а, прервавшись на трапезу, продолжили. Разгоревшийся азарт не позволял уступить оппоненту, мозг кипел в попытках выдумать загадку позаковыристее.

— Вот тебе! — вскрикивал Леха, точно шлепая козырем по карточному столу. — Едешь ты на Камазе, а к тебе на капот запрыгнул черт и ломится в кабину! Что будешь делать?

— Нет у Камаза капота, — ответил собеседник и замолчал. Леха натужно прислушивался к звукам за стенкой — не уснул ли его товарищ по несчастью?

— Эй! — крикнул он. — Ты живой там?

— Сейчас! — отозвался оппонент. — Придумал. А скажи-ка, как говорит петушок?

Леха задумался. Вопрос явно был с подвохом, как и прочие тюремные загадки, но в этот раз он не знал правильного ответа. Кукарекать, конечно же, нельзя — пацаны не кукарекают, тем более, на зоне. Что тогда сказать? Что петух не говорит, пока не разрешат? Чухня полная —обиженные же друг с другом разговаривают. А что тогда?

И тут Леху осенило. От пришедшей в голову догадки у него даже выступил пот на лбу — как близок он был к тому, чтобы по глупости зашквариться! Ведь что бы он сейчас ни сказал — это и будет фразой «петушка», в том-то и хитрость! Любую его реплику оппонент обернет против него же, и единственным верным ответом на эту загадку будет... молчание. Леха сжал зубы и самодовольно ухмыльнулся — его на таком фуфле не разведешь.

— Ну что, не знаешь? — спросил сосед. Леха не ответил — ждал, пока оппонент признается в подвохе. — Эй! Не знаешь?

Леха молчал как на допросе.

— Не знаешь? Тогда ты проиграл, — сосед ненадолго замолчал, а потом так заорал, что стены в карцере затряслись, а Леха подскочил на месте. — Кукареку! Петушок говорит «кукареку»! Кукареку!

Это «кукареку» металось по пердельнику, отражалось от стен и вновь врезалось в Лехины барабанные перепонки, заставляя зажать уши. Оно множилось, разбивалось и собиралось вновь, наполняя карцер безумной петушиной радостью.

— Заткнись! Заглохни! Завали пасть! — выл Леха, но сосед не слушал, продолжая кукарекать на разные лады. Леха зажимал уши до боли в висках, набивал их гнилой ватой из матраса, но это не помогало, и залихватское кукареканье все равно проникало в мозг. Носом пошла кровь, на виске забилась жилка, и Леха принялся выть, чтобы заглушить какофонию.

Когда, наконец, глотку начало драть наждачкой, а жбан раскалывался от собственного воя, Леха замолчал. За стенкой тоже воцарилась тишина. Измотанный, он уснул, не обращая внимания на затхлую вонь матраса.

Проспал Леха долго, даже пропустил очередную баланду. Из-за этого освобождение из ШИЗО стало для него приятной неожиданностью — на целую баланду раньше, чем положено по его расчетам. Собеседник за стенкой больше с Лехой не заговаривал. Да оно и к лучшему — кто знает, что еще могло прийти в бестолковку этому безумному петуху. Выйдя из карцера, Леха расправил плечи, вдохнул поглубже — после ШИЗО даже темный и сырой коридор казался березовой рощей. Не сдержавшись, он оглянулся туда, где должна была находиться дверь изолятора его шизанутого соседа. Но... двери там не было. Более того — быть ей было совершенно негде: пердельник Лехи оказался последним в коридоре, а дальше начиналась глухая стенка. А с кем же он тогда перекрикивался? По Лехиной спине пробежала невольная дрожь.


***


Хата встретила Леху по-королевски — на столе его ждали бутеры с докторской, чашка чифиря и несколько конфет. Саранча, потупив взор, вручил пачку «Беломорканала». Гена Свекор одобрительно хлопнул по плечу. Замученный кукареканьем соседа и невозможностью нормально поспать в карцере, Леха наскоро перекусил и завалился в койку.

Проснулся он после уже после отбоя. Пахло потом, кто-то кашлял, скрипели койки, в стройный храп сокамерников то и дело вклинивалось какое-то хлюпанье.

Леха поднял голову и понял, наконец, что его разбудило. В тусклом свете залупы он не сразу разглядел чью-то белобрысую голову в районе паха. Чмоканье и хлюпанье издавала именно она, когда споро и умело заглатывала Лехин член. Тощий зад, красный от света лампы, покачивался над матрасом, тонкие пальцы наминали яички.

Расслабившись, Леха откинулся на подушку, собираясь насладиться столь приятным сном. Конечно же, это был сон — откуда взяться бабе в камере? Сквозь ресницы он лениво оглядывал блондинку и с разочарованием отмечал, что бывали у него бабы и посимпатичнее — эта была угловатой, дистрофичной, излишне бледной. Сальные волосы целиком скрывали лицо, но Леха был уверен, что и там все весьма средне. Под слишком большим лифчиком виднелась плоская, почти мальчишеская грудь.

Наконец Леха застонал и тут же прикрыл себе рот — не дай Бог услышат сокамерники. Блондинка поняла намек, ускорилась, и через несколько секунд Абзац выгнулся, закряхтел и излился в глотку ночной гостьи. Та подняла голову, открыла рот, позволяя молофье стекать на Лехины треники. Взглянув на блондинку, он судорожно сжал простыню и стиснул зубы, чтобы не закричать: все ее лицо было замотано грязными, окровавленными бинтами. Единственный глаз — левый — припух и был залепленный гноем, на месте второго зияла подсохшая мясная дыра. Открытый рот беззастенчиво демонстрировал голые десны, поблескивающие от его, Лехиного, семени.

Абзац инстинктивно подскочил на месте, саданулся о дно койки над собой и снова упал на подушку. Вновь подняв глаза, никакой блондинки он, конечно же, не обнаружил. А вот сперма была — просачивалась сквозь треники; в трусах тоже было мокро. Ну вот! Не хватало еще прослыть заядлым самолюбом.

Леха вскочил с кровати, быстро стащил с себя штаны с трусами и понес к ржавому крану над парашей. Застирывая одежду, он то и дело оглядывался — не спалился ли? Вроде, все ровно.

«Мокрые сны» у Лехи случались и раньше, но никогда не заканчивались ночными кошмарами. Списав это на нервяк после передержки в карцере, Леха развесил мокрые вещи на краю шконки и провалился в беспокойный, душный сон.


***


На обед в очередной раз давали «рыбное кладбище» — отвратительную похлебку, в которой вперемешку с подгнившей картошкой плавали переваренные кишки, кости и даже головы расчлененных рыбин. Аппетита это варево не вызывало никакого, поэтому Леха Абзац сидел и тоскливо ковырял обед, надеясь подкрепиться в камере чем-нибудь из недавней Коммерсовской передачки.

Сидевший напротив Гена Свекор тоже не притронулся к «братской могиле» в шлемке: блатному и вовсе незачем ходить в столовую — общак прокормит. Но здесь можно пересечься с другими зеками, пообщаться, да и вообще прощупать обстановку на киче.

— Слышь, отец, — не выдержал, наконец, Леха. — А не знаешь, есть тут белобрысые петухи?

— Тебе зачем? На светленьких потянуло?

— Да не… Короче, кажись, я здесь кого-то по своему делу встретил, — соврал Леха.

— Белобрысые, значит? Был тут один чертила — мотню отрастил, чисто как баба. Ну и хапанул от кого-то гнид — белые такие, крупные…

При этих словах у Лехи резко зачесалось в районе паха

— Слушай, а где он, этот чушкарь, сейчас?

— А ты зачем интересуешься? — вдруг подозрительно спросил Гена. — Мент что ли? Вопросов много задаешь. Нет его здесь больше, уж года два как.

Леха кивнул — больше интересоваться не стоило, можно нарваться на неприятности. Встав из-за стола, он направился к контейнеру с отходами — есть эту дрянь было невозможно. Почему-то после слов о вшах лобок у Лехи будто превратился в муравейник. Чесалось неимоверно. Наплевав на приличия, Леха встал в проходе меж столами и с наслаждением запустил руку в трусы. Под пальцами что-то лопнуло.

Вдруг кто-то толкнул его под колено. Держа одной рукой тарелку с «рыбным кладбищем», а другую — в причинном месте, Леха не удержал равновесия и неловко уселся на ближайшую скамью, врезался плечом в сидящего рядом. Выпучив глаза, он со зверским взглядом оглянулся, но никого поблизости не обнаружил.

— Извиняюсь, — буркнул Леха машинально, повернул голову и похолодел: рядом с ним сидел женоподобный пухляк с крупными губами, сальным взглядом и пластырем на сломанном носу. Но хуже того — его щеки расцвечивал лихорадочный, неестественный румянец, а глаза были густо подведены.

— Милости прошу к нашему шалашу! — звонко и бойко поприветствовал его Чебурашка, главпетух Димитровоградской ИК, лопоухий пацан с по-женски мягкими чертами лица. Лехин желудок скрутило спазмом, и он едва не струганул в собственную тарелку — по роковой случайности он приземлился за стол «обиженных».

— Сука, ты че вякнул? Абзац тебе! — резко встав со скамьи, будто желая всем продемонстрировать случайность своего приземления, Леха подскочил к Чебурашке, замахнулся, но в последний момент застыл: обиженных руками трогать нельзя — законтачишься. Вдобавок вертухаи уже поглядывали в их сторону, так что Леха опустил кулак. Но оставлять такую заяву безнаказанной тоже нельзя. К счастью, подобные вопросы Леха научился решать еще в приюте. Он как следует втянул носом соплей и с оттяжкой харкнул в тарелку главпетуху. Ухмыльнулся.

— Приятного аппетиту!

И ушел прочь. В паху продолжало неимоверно чесаться. На счастье, сегодня был не только рыбный, но и банный день.

Зеков построили во дворике — бетонный стакан десять на десять, накрытый сверху решеткой — устроили перекличку и отправили шеренгой в приземистое здание, расположенное во внешнем периметре. В баню Леха шел с удовольствием — водили туда раз в десять дней, но прошлый он пропустил из-за отсидки в ШИЗО и уже начал пованивать — так и в черти загреметь недолго. К тому же, если он и правда подхватил с матраса мандовошек, как раз можно будет протравить их в парилке.

Банный день вызывал оживление среди всех тюремных мастей — блатные гоняли шнырей за алкоголем и закуской; мужики бегали в поисках мыла; петухи фуфырились, приводили себя в товарный вид — сегодня можно будет как следует заработать. Мылись они отдельно, в своем петушином углу — одной шайкой на десятерых.

Впрочем, и для Лехи добыть шайку оказалось задачей непростой, ведь ему приходилось таскать все мыльно-рыльные и одежду с собой. Оставишь где — тут же найдется новый елец. Лавируя между мокрыми пятками, задницами и животами, Леха вертел головой и выискивал тазик. Найдя, следовало встать в длинную очередь голых мужиков, выстроившихся к единственному крану с горячей водой. Кран нехотя плевал тонкими струями, то и дело затихая, так что полную шайку приходилось набирать минуты по три. Очередь росла, а Леха, оказавшийся в конце колонны, все никак не мог добыть искомое. Не выдержав, он, наконец, подошел к дохловатому на вид первоходу, полоскавшему в тазике размякшую футболку.

— Слушай, одолжи по-братски! — прогремел Леха у того над ухом; бедняга аж подскочил. Абзац зря времени не терял и просто забрал шайку у незадачливого зека, пока тот хлопал глазами. По дороге выплеснул грязную воду вместе с футболкой.

Кругом полным ходом шла стирка— летели грязные брызги, слышалось довольное кряхтение и сопение; уголовники сосредоточенно приводили себя в порядок. Наконец, подошла очередь Лехи воспользоваться краном — он набуровил себе полную шайку горячей воды, сыпанул купленного в лабазе порошку, снял трусы. На швах и в самом деле обосновались отвратительные белесые гниды. Леха скривился, швырнул трусы за спину. Парилку, как назло, заняли блатари, и теперь по одному зазывали петухов. Можно, конечно, попросить пупкаря о прожарке, но тогда вся хата узнает, что он хапанул мандовошек, а это удар по авторитету. Лучше держать варежку на замке.

Подняв глаза, Леха кинул взгляд на петуший угол — разнообразные «Маньки» и «Зойки» дружно прихорашивались под строгим присмотром мамки-Чебурашки. Вдруг среди голых тел мелькнула знакомая блондинистая башка. Мелькнула да скрылась. Показалась чья-то соблазнительно подставленная задница, тонкие пальцы раздвинули ягодицы. С глумливой улыбкой забинтованная ночная гостья повернулась к нему, высунула язык и развратно облизнула пальцы. Вкупе с омерзением в Лехиной душе шевельнулись какие-то инстинкты, внизу живота наметилось напряжение.

— Зырь, братва! Абзац-то как петухов срисовывает! — с повизгиванием призывал Саранча. — Опять у нас после отбоя будет кружок рукоделия.

Леха прикрыл эрекцию тазиком, воззрился на сокамерников — те зубоскалили. Покатывался с хохоту Саранча, смущенно сдерживал смешок Коммерс, и даже Поп со Геной на пару тихонько похрюкивали. Чтоб не терять лицо, Леха и сам выдавил ухмылку, ответив:

— Уж больно горячи чертовки!

Этим он добился реакции уже в рядах петухов. Те заулюлюкали, закривлялись, демонстрируя Лехе свои прелести. Никакой блондинки среди них Абзац, само собой, не обнаружил.

Настроение у Лехи было ни к черту. Все тело зудело несмотря на избавление от зараженного белья. Сокамерники смотрели будто бы с усмешкой — видать, вспоминали случай в бане, или их веселили постоянные Лехины почесывания. Смурной, он ковырял краюху шибана и отправлял куски в рот. Хлеб был настолько влажный и недопеченный, что из него можно было не то что шахматы — Венеру Милосскую лепить. Вдруг что-то хрустнуло на зубах, крупное, плоское, похожее на кусок пластика. Вынув неведомый объект и рассмотрев его как следует, Леха с отвращением сплюнул остальное на пол. К горлу подкатило.

— Ты в хате-то не плюйся! — усовестил его Гена, но Леха не слышал — на ладони лежал самый настоящий человеческий ноготь. Желтый и обкусанный, он крошился в пальцах и, кажется, даже пованивал. Вскочив, Леха ринулся к параше, чувствуя, как съеденное рвется наружу, но застыл на месте — за шторкой уже кто-то сидел.

Неизвестный был гол, грязен и тощ; все тело покрывали иссиня-багровые синяки. Блондинистая шевелюра скрывала лицо, зато было отлично видно длинный — с локоть — язычище. Им опущенец старательно вылизывал генуэзскую чашу. Подскользнувшись от неожиданности, Леха полетел носом вперед — лицом прямо в парашу. Лишь врожденная ловкость позволила ему в последний момент ухватиться за торчащий из стены кран и не зашквариться. Обернувшись, он взглянул на сокамерников. Те застыли, как перед напряженным моментом в футбольном матче: законтачился ты случайно или по незнанке, статус твой менялся автоматически —из ровных пацанов в обиженные.

— Едва не зафоршмачился, — выдохнул Леха с облегчением — больше для них, чем для себя. Обернувшись к параше и собираясь дать по рогам чужаку, он обомлел — над генуей уже никого не было, однако, обычно грязный, фаянс теперь блестел чистотой.

«Как вылизанный», — мелькнула мысль.


***


Продолжение следует...


Автор — German Shenderov


#6EZDHA

Показать полностью
131

Пекло (Teil III, die letzte)

Первая часть


Вторая часть

Пекло (Teil III, die letzte) Ад, Пекло, Ужасы, Рассказ, Крипота, Баня, Нацисты, Немцы, Деревня, Оккупация, Мат, Длиннопост

С самого утра баба Нина почувствовала неладное — тяжко было на сердце, изношенная мышца то и дело заходилась в тахикардическом гопаке, пропуская удары. Ни боярышниковый отвар, ни хваленый корвалол не помогли — того и гляди с инфарктом свалишься. Насилу добежала до соседей — Липатовых, у тех дома был телефон. Фельдшерица из Духовщины примчалась быстро — знала, лиса, что коли с бабой Ниной что случится, так лишится единственной помощницы, придется самой по селам и весям на попутках разъезжать. Померила давление, пульс послушала, да посерела вся как простыня нестираная:

— Вам бы, Нина Васильевна, в больницу лечь. В вашем возрасте, с такими показателями… Да вы не хуже меня знаете. Из родственников есть кто, чтоб сообщить…

— Чего сообщить?

— Ну, мало ли… Вам все-таки уже не двадцать пять, понимать должны.

— Поняла я все. Шагай отседова, — вдруг резко сказала баба Нина.

— Но… как же… Может, я скорую вызову? Они быстро приедут!

— Шагай, говорю. Или тебе по-другому приказать? — сощурилась старушка, и по телу пожилой женщины-фельдшера пробежала мелкая дрожь. Кротко дернулся из стороны в сторону подбородок — не надо, мол. — То-то же! Иди вон, Липатовых лучше проведай, а то у них зять на зрение все жалуется.

Фельдшер уже вышла за порог, когда в спину ее догнало:

— Погодь!

Та застыла. Баба Нина молчала, выдерживала паузу. Наконец, сказала:

— Вколи мне чего-нибудь… До вечера продержаться. Дела надо в порядок привесть.


***


Хозяйство баба Нина подзабросила — возраст уже нет. Тем более, всего хозяйства-то: десяток кур да огород в три грядки. Раньше были и козы и корова, но чем старше — тем тяжелей приходилось. Избавлялась от одного, от другого. Сперва опустели грядки, следом — коровник. Буренка умерла своей смертью мирно и спокойно, во сне, привалившись боком к стене. Коз раздала соседям — всяко лучше, чем добру пропадать. Да и соседи бабу Нину не забывали, даже бывшие. Приезжали из города, неизменно с сумкой гостинцев — кто с сальцем, кто с овощами-ягодами, кто с мясцом парным. Без счета их было — благодарных-то.

Кому — разродиться помогла; кому — хворь вылечила, хоть врачи и руками разводили. Слухи о бабе Нине разносились далеко за пределы Ерышей. Бывали люди и из Смоленска, и даже из Москвы. На колени падали, молили, деньгами сорили, ну а бабе Нине и не жалко помочь. Глядишь — там зачтется. Просителей баба Нина заводила в баньку — ту самую, что со времен царя Гороха тут в землю врастает. Клала на полок, дожидалась третьего пара, а там всей работы-то — пальцем тыкай, да указывай, черти все сами сделают. На глаза они показываться не любили, все как-то из-за спины да исподтишка. То тень мелькнет под полком, то мяукнет из печи. Просители пугались, подскакивали, а баба Нина смеялась про себя — знали б те, кто их хвори на самом деле врачует — так поседели бы да выбежали, в чем мать родила. А то ж за тело-то всем страшно, а за душу будто и бояться разучились. А баба Нина если б знала, почем тело спасти стоит, может, и душу б сохранила

Словом, тропинка к покосившейся черной избе не зарастала, а поток просителей не угасал. А вот родных баба Нина держала от себя подальше — будет с них. Такова уж такса — кто с ведьмой поведется, горя не оберется. Первого мужа задавило трактором. Второго — задрали собаки. Третий же, будто что-то поняв про жену, предпочел тихо спиться и оттого прожил дольше прочих — сгорел спокойно и незаметно от цирроза печени. С детьми бабе Нине тоже не везло — чужих в жизнь вытаскивала, а своих долго выносить не могла — мертвых выкидывала. Потом родился мальчик — Ванька, солнце белокурое. В пруду утонул. Потом была Арина — хулиганы городские надругались, она в пруд с камнем-то и шагнула. Следом — Семен и Степан, уже от третьего мужа. Обоих разом заспала, как кутят. Единственная дочка выжила — Сонька, в честь сестры назвали. Так и та, едва шестнадцать стукнуло, в город умотала и знаться не желала, но и ее не минуло материнское проклятие — хворала сильно по женской части, через нее и померла. Лишь раз баба Нина не удержалась — уж очень хотелось ей на правнучку поглядеть. И то, чуть худо не вышло — не пойми, как, очутилась с дитем в парилке, а эти уж со всех сторон обступили, пальцами тыкают, зенки свои подлые вперили. Тогда баба Нина и решила — нет уж, вот помру — тогда уж…

И, по всему видать, недолго осталось. Сердцем-то баба Нина всегда слаба была, тут теперь важно момент не упустить.

Как отослала баба Нина фельдшерицу, так и принялась за дела: колдовские дела свои в печь покидала, черепа, кости, жаб сушеных в огороде прикопала; наготовила пирогов с капустой, с картошкой да с лучком — чего добру пропадать? Соседи придут, милиция, угостятся. Печку опосля затушила как следует — еще не хватало пожар устроить. Кровать застелила, переоделась в чистую сорочку, документы на столе сложила в папку — чтоб не искали. Дождалась заката, перекрестилась и встала на табуретку. Оно, конечно, грех, но ведьме — все едино в пекле мучаться, так хоть людей сбережет. Черти-то много чего нарассказали — мол, ведуньи да колдуны, покуда дар не передадут — корчатся, мучаются, а помереть не могут. А дар такой, что врагу не пожелаешь — сколько добрыми делами ни прикрывайся, всяко не отмоешься.

Толкнула баба Нина голой пяткой табуретку и шагнула смертушке навстречу. Туго затянулся провод от утюга, подаренного соседкой, сдавил горло. Потемнело в глазах, заплясали багровые круги. Побежала по подбородку кислая простокваша — тело возвращало все то молоко, что черти прямо из вымени наворовали. Пол хаты раскрылся, что голодная пасть, и там, во мраке и огне уже ждала-манила яма для бабы Нины специально вырытая, где уготованы ей тьма, плач и скрежет зубовный. Натянулась петля, вспыхнули легкие. Потолок накренился, готовясь опустить бабу Нину в самое пекло, как вдруг… Оборвался провод; доски пола захлопнулись, подобно зубьям, и баба Нина тяжело рухнула наземь.

В глазах все еще колыхался кровавый туман, в груди ворочали раскаленной кочергой. Баба Нина попыталась вдохнуть, но легкие не принимали воздуха, выталкивали его с натужным нутряным хрипом. Суставы все еще выкручивало в болезненной предсмертной пляске. Ногти царапали выскобленные дочиста доски, сжатые до хруста зубы крошились, но смерть все никак не шла.

«Неужто вот так оно?» — подумалось бабе Нине. И лишь услышав с улицы отголосок до дрожи знакомой музыки, она поняла — не отпустят. Остановившееся сердце, тем не менее, сжалось по старой памяти, прыгнуло под горло. Бабу Нину стошнило. А из-за двери доносилось:

«Der Posten ist erfroren,

In einer Winternacht.

Es fror ihn an den Ohren,

Das hat ihn umgebracht.»

Рука сама по себе потянулась ко лбу, потом к животу, но перекреститься баба Нина так и не смогла — суставы не слушались. Она тыкала себя то в подбородок, то в пах, но никак не могла коснуться плеч. Да и куда теперь креститься? Потерявши голову, по волосам не плачут. Снаружи позвали:

— Эй, дэфачка, вихади! Ми не трогать, дефачка!

Обреченно крякнув, баба Нина поднялась на ноги и, переставляя ставшие непослушными конечности, дошла до двери. Там, за тонкой деревянной перегородкой сквозь музыку и задорное улюлюканье немчуры до нее доносилось ритмичное болезненное всхлипывание, отозвавшиеся в застывшем сердце черным безотчетным ужасом. Принимая неизбежное, баба Нина отворила дверь.

В коляске аспидно-черного мотоцикла у околицы вращал пластинку граммофон. Черти стояли полукругом, лицом к ней, теперь уж не таясь и не кокетничая — в своем истинном облике. Самый крупный, с надвинутой на морду фуражкой в офицерском плаще был по центру и ритмично двигался в той, что когда-то была ее сестрой Софьей.

— Ни-нка! — воскликнула та, прерываемая тяжелыми толчками сзади. — А ты, поди, думала, не свидимся уж?

Софья почти не изменилась — даже платье на ней было то же, что и восемьдесят с лишним лет назад, задранное до самой косы. Под разорванной на спине тканью зияла глубокая мясная дыра кишмя кишащая червями.

— Сонька, как же… — одними губами пробормотала баба Нина — забыла набрать воздуха, — Да что же они с тобой сделали?

— Так ты ж са-ма им меня пре-дло-жила! — стоя на четвереньках, Соня вгрызалась ногтями в землю — каждая фрикция отдавалась ей адской болью. — Я же слы-ша-ла все — «отдаю, мол, Соньку!» Распла-тилась ты мной, сестри-ца, распла-тилась… Ну да кончился твой кредит, скоро уж меня черви доедят да черти доебут и за тебя примутся.

— Jawohl! (Так точно!)— взял под козырек молодой солдатик, черный и обгоревший как головешка. Кожа его пепельными хлопьями ложилась на воротничок с буквами «СС». «Слава Сатане!» — расшифровала баба Нина. Вываренные глаза смотрели жадно и безжалостно. — So ein fettes Ferkel! (Вот так жирный поросенок!)

— Вишь, на тебя за-ря-тся! — проквакала сестра. Из ее рта выпало несколько личинок. — Им вообще без раз-ницы, кого ебать. Главное — свежень-кое по-давай. У тебя душон-ка-то погры-зенная, мел-кая, да им сго-дится.

Офицер в плаще вдруг выгнулся, заревел, откинул голову назад — из-под фуражки вместо лица показался истерзанный кусок мяса с острыми осколками застрявшей шрапнели. Хлестнув ладонью по молочно-белому заду Софьи, он вынул свой срамной уд, не имеющий ничего общего с человеческим — кривой и длинный земляной корень, опутанный колючей проволокой. Краем он зацепил какую-то кишку в Софьиной утробе и теперь тянул-тянул-тянул, отходя назад, пока та не выпросталась наружу, не свесилась изодранной грудой. Сестра же упала наземь, грудью в грязь и тяжело дышала — наслаждалась краткой передышкой. А меж тем, черноликий офицер уже расстегнул ремень, извлекая на свет пышущую жаром раскаленную елду до колен. С рыком он засадил Софье, и по двору раздалось шипение — будто кусок мяса швырнули на сковородку. Запахло паленым. Солдат с обожженным лицом двигался быстро, по-тараканьи дергано, отчего из пустой спины Софьи валились наземь извивающиеся личинки.

— Вишь, немного меня осталось. На сороковины-то и за тебя примутся…

— Не хочу… — прошептала баба Нина, будто вновь став той маленькой девочкой, запертой в заброшенной бане. — Не хочу, неправильно это! Я ж грех смертный совершила! Мне в пекло надо, в ад, а не…

— Думала, обманула всех? — с усмешкой спросила сестра. — Самая знаткая? Так ты меня послушай, у тебя ад таперича свой, особый. Ты душу-то им завещала, а они ни дня без того прожить не могут… Им-то все одно, кого мучить. Лишь бы душа посвежей.

— Откуплюсь! — выпалила баба Нина, придавленная неумолимым заячьим страхом. — Чем хошь откуплюсь! Чего им надобно?

— Einen neuen Ferkel wäre nicht schlecht! Wir sind ja sau hungrig! (Недурно б нового поросенка! Мы оголодали как свиньи!) — бросил третий немчик и захрюкал насмешливо. Был он весь искореженный и перекрученный — ноги вздымались над головой, а руками он упирался в землю. Глаза и нижняя челюсть болтались на тоненьких ниточках жилок, а в паху у него под галифе бугрилось и ворочалось что-то, напоминающее улей или муравейник.

— Слышь, че говорят? Новую душу подавай! Чего зенки вылупила? Я нынче не хуже немцы шпрехаю — выучила поди за столько-то веков, — подмигнула Софья, — тут, вишь, время-то по-другому текет, однако любой веревочке сколько не виться — все одно, конец будет. Новую душу им подавай! А коли не сладишь — так приберут тебя на сороковины, мое место займешь. До Страшного Суда на мослах стоять будешь, а мож и подольше — им, вишь, никто не указ!

— Какую? Какую душу-то? — взмолилась баба Нина.

— Родную, вестимо. Нешто думала чужой расплатиться? — от жара чернолицего все личинки в сестриной спине сварились и налипли неаппетитными комьями на ребрах и голом позвоночнике. Баба Нина отвела взгляд. — А чего не глядишь? Гадко? Так ты морду не вороти, твое нутро такое ж гнилое. Это они у тебя в нутре сидят. Накорми родную душу своим гнилым нутром, да и отправляйся в пекло чистая. А не накормишь…

Сестра неестественно вывернула голову, так, что подбородок оказался над самой лопаткой. Кивнула за лес. Баба Нина подняла взгляд и отчего-то стало ей настолько плохо, мерзко и муторно, что хотелось выть дурниной, кататься по земле, выцарапать себе глаза, лишь бы не видеть того, что медленно шло сквозь рощу, раскачивая верхушки деревьев и будто неся вперед себя шум человеческого роя.

Не выдержав, ринулась баба Нина в избу, захлопнула за собой дверцу, упала на доски и свернулась калачиком, а Софья продолжала завывать:

— До сороковин времени у тебя! До сороковин!


***


Плакала баба Нина долго, металась по хате, разнося все на своем пути. Рыдала без слез — глаза быстро высохли и теперь закрыть их получалось только пальцами. Сердце повисло тяжким мертвым камнем в груди. Раздувались от трупных газов внутренности и казалось, будто внутри робко нарождалась чья-то новая чужеродная жизнь. Приезжала фельдшерица, стучалась, справлялась о здоровье, но баба Нина так на нее рявкнула, что ту будто ветром сдуло, а на пол-пути в Духовщину и вовсе разбило инсультом. Так и не доехала. Неча. Ведьма — она и мертвая ведьма, покуда дар не передаст.

Наконец, когда баба Нина успокоилась, она вышла на улицу — за горизонтом исчезало кроваво-красное закатное солнце. Вздохнула по привычке — без воздуха, а так, мышцами одними — и принялась за дело. Вскрыла острым ножом свое вспухшее брюхо, выпустив наружу посеревшие от потери кровотока внутренности, поплакала для порядку, хотела было перекреститься — да рука вновь не послушалась. Наконец, сложила собственную требуху в кастрюлю, насыпала сахару пощедрее и поставила вариться. Снимала пену, помешивала, попутно добавляла то лимонный сок, то травы для аромату, набрала свежих ягод и тоже добавила внутрь. Калина, черника, мята, малина и черви из ее собственных внутренностей — все превращалось в единую склизкую массу. Сварив, принялась закатывать в банки. В каждую отправлялось по хитрой ведьмовской скрутке — куриная кость — на тоску по крови родной, болотная осока — на ссору с подругами, гороховый стручок — на измену мужу, собачья шерсть — на ярость звериную, да жимолости пучок — на финансовые неурядицы.

После взяла коробку попрочнее, химический карандаш, и, высунув серый высохший язык, принялась выводить неровными печатными буквами: «Елене Панфиловой, г. Смоленск…»


***


— Вот так, дочка, постигаешь? Никак мне нельзя к ним, понимаешь, никак! — шептала бабка, не ослабляя хватки. — Я ж тогда совсем дите была, не ведала, с кем повязалась! Банька-то — самое место грязное, тут жеж бабы на мужиков ворожили, с ними же здесь и грешили, а опосля — плод скидывали. Кажная срезанная бородавка, кажный шматок грязи тут, под половицами осел. Такое народилось, что хоть святых выноси. Ты чего думаешь, в баню-то без креста ходят, да молиться не велят? Нечистые тут хозяева. Они здесь свой ад устроили, свое пекло — жарче да страшнее. Их только позвать надо было, только приказать, а я, дура и позвала… Думала, Машке передам, да не приняла она, отбрыкнулася. Сама не знает, от чего отбрыкнулася. Уж я ее и увещевала, и пытала — все едино. Так и не поняла, дурочка, от чего отмахалась. А ведь ты им только прикажи. Хошь — телевизор цветной принесут, хошь — каменья самоцветные. Ты им только прикажи. А что родню изводят — ну такса у них такая…

Рита, обхваченная окоченевшими старческими конечностями, едва соображала от жары и вида собственной дочери, чья кожа уже начала отслаиваться крупными шматами. Местами плоть надувалась пузырями, подобно турецким лепешкам, и лопалась, разбрызгивая кипящую на лету кровь.

— Не можно мне к ним. Никак не можно. Смертушки простой человеческой хочу, в землице лежать, да Страшного Суда ждать, а эти… О, эти не выпустят. Всю душу сожрут, покудова ничего не останется. Я сестрицу-то видала, Соньку, они знатно с ней потешились, а нынче мой черед пришел. Я-то дура старая думала — соскочу, один смертный грех на другой сменю, да приговор себе смягчу. Ан-нет, не отпускают за просто так — им души человечьи подавай. А работают-то они как — загляденье. Любого мужика охмурят, любую хворь излечат. Опухоль раковую зубами выгрызают. Что хошь могут…

Мысли, осклизлые и ленивые, как пережравшие опарыши едва перекатывались в мозгу. Все поглощал смог из удушливого пара и сажи. Слезящиеся глаза Риты видели лишь Машу — обнаженное мясо обугливалось, на волосах заплясали язычки пламени. Ошпаренные губы едва слушались, но Рита все же нашла в себе силы спросить:

— Что хочешь сделают?

— Что хошь, как есть — любой каприз! — горячо зашептала мертвая старуха. — Хошь — шубу норковую, хошь — мужа-президента, хай недолго проживет. Старые черти, сильные, Христа старше, давно здесь сидят, под половицами да под каменкой — рты раскрыли, только и ждут, покуда снова человечьи души-то в глотки потекут.

— Тогда мне передай. Я возьму, — кивнула Рита обреченно.

— Возьмешь? Ты? Да ты ж мое золотце, ох спасибо, спасла дуру старую. Сколько смогу, покуда губы в порошок не сотру — за тебя молиться буду, за душеньку твою, хорошая моя, Ритуля…

— Давай уже, тварь! Дав…

Визг Риты прервало что-то холодное и будто резиновое на ощупь, прижавшееся к ее губам. Спустя секунду, она осознала — это баба Нина. Рита было отдернулась, но окоченевшие лапы держали крепко, не давая ей оторваться от поцелуя, а в глотку текло что-то кислое и прогорклое, похожее на ожившие макароны. Неведомо как, старуха продолжала говорить:

— Вот так, дочка, вот так. До самого дна, до последнего грешка. Все твои, все твое! Да ты не кочевряжься, ты их итак с вареньицем наелась, то так — остатки сладки. А как ты думала? Черти, они ж через грехи к нам приходят, на грехах жируют, ими живут, в них и обитают. Долго я жила, много грешила, таперича потерпеть придется. Оно, конечно, ведьме-то путь в рай заказан, да мы всеж попробуем, как-нибудь через щелочку, через дверцу потайную. Господь же всех прощать велел, глядишь, и для меня прощение найдется… Ну все-все, не дергайся, всего ничего осталось…

Когда последний глоток дряни осел кашлем на горле, хватка ослабла, и Рита оттолкнула старуху. Та свалилась безжизненным кулем, и Рита смогла ее, наконец, разглядеть. На полу лежала нагая и совершенно обыкновенная бабка с обвисшими грудями и благостным умиротворением на застывшем лице. Разве что огромный разрез через весь живот и выпотрошенное нутро напоминали о том, что посреди бани лежит мертвая ведьма, теперь упокоившаяся окончательно.

На то, чтобы прийти в себя ей потребовалась секунда. Уже мгновение спустя, Рита бросилась к дочери, подхватила на руки, невзирая на обжигающий жар, идущий от тела, рванулась наружу. Вышибла плечом дверь, споткнулась о порог и шлепнулась в распаханную грязь, распугав сбежавших на двор кур. На удачу совсем рядом оказалась птичья поилка с застоявшейся и закисшей водой. Рита перевернула ее над дочерью, от тела Маши повалил пар. Рассеявшись, он обнажил плоть, прогоревшую едва ли не до кости; лопнувшие глаза, скрюченные конечности, судорожный, как у мертвеца оскал.

Припав к телу дочери, Рита завыла навзрыд, приникла щекою к парящему мясу, повторяя:

— Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!

— А пожалуйста! — раздалось за спиной. Понять, говорит один, трое или целая толпа было невозможно. Да это было и неважно, ведь непроизнесенное желание начало исполняться — плоть дочери на на глазах принялась нарастать неровными комьями, стремясь скрыть кости, а поверх, подобно жидкой резине, лилась кожа, застывая розовой и неповрежденной тканью. Отросли волосы — черные, короткие, лишенные розовой прядки. Откуда-то из под надбровных дуг стекли веки, ощетинились ресницами и скрыли лопнувшие глаза. Наконец, раздался сиплый кашель, прогоняя остатки дыма в легких. Маша была жива, а Рита чувствовала, как чужие грехи устраиваются в ней, ворочаются чужеродным комом где-то под легкими, там, где, наверное, была душа. Обосновываются, протягивают свои склизкие щупальца через тело и разум, связывая Риту навек с банными чертями. Грехи тянули к земле, гнули спину, и она чувствовала как этот ком, подобно магниту жаждет накапливаться, расти, становиться больше, сильнее и крупнее, чтобы вновь и вновь запускать порочный круговорот, отравляя души.

— Я знал, что ты согласишься! — интимно прошептал над ухом знакомый голос Африкана. Горячее дыхание коснулось шеи. — Приказывай, моя госпожа.

И Рита недолго думала над следующим своим желанием:

— Верните эту старую блядоту туда, где ей самое место…


***


…из темного угла Нина смотрела, как меняется Сонино лицо, как расширяются зрачки и кривятся губы. Как кто-то встряхивает ее сзади, и вместе с тем будто бы встряхивает всю баню. Нина была еще маленькая и не понимала, что происходит там, у сестры за спиной. Может, ее хлещут ремнем, как изредка делал батька, если попасть под горячую руку. А, может, прижигают кочергой. Или режут ножами. Соня прикусила губу, и теперь на прогнившие половицы капала густая слюна вперемешку с кровью. Голубые глаза в обрамлении коровьих светлых ресниц болезненно сверлили Нинку взглядом, и та не выдержала, отвернулась. Спрятав лицо в переднике, она тихонько рыдала, зажав рот — знала, что, когда с сестрой закончат, примутся за нее. От этой мысли все маленькое Нинино существо сжималось в дрожащий испуганный комочек. Что эти изверги с ней сделают? От жалости к себе слезы брызнули из глаз с новой силой. Нина обхватила себя руками, зашептала — яростно и истово, как учил пузатый батюшка, прежде чем его церковь превратили в амбар, а его самого увезли на севера:

— Отче наш, иже если на небеси, да святится имя твое… — дальше Нина не помнила. — Пожалуйста, пусть у меня и моей сестры все будет хорошо. Пусть немец оставит нас в покое и уйдет, пожалуйста. Я буду молиться каждый день, и матушке врать не буду, и варенье не буду таскать, только помоги! Ам…

Слово «аминь» застряло в глотке. Нина подняла голову, огляделась. Странное чувство пронзило все ее существо — она была здесь раньше. Ну, конечно! Эта проклятая баня; Сонька, застрявшая в окне и немцы, которые по очереди насиловали ее. Все это уже было! В голове Нины пронеслись все прожитые ей годы — мертворожденные дети, погибшие мужья, проклятия и порчи. Все это теперь казалось сном, горячечным бредом, фантазией воспаленного разума, что не в силах принять окружающую реальность.

Стоило ей так подумать, как снаружи все затихло, будто шутники поняли, что их каверза разгадана, их театр разоблачен, и больше никакого смысла скрываться нет. Взгляд Соньки, торчавшей в окошке вдруг стал болезненно-осмысленным и каким-то насмешливым. Она наклонила голову, высунула язык, бросила с горечью:

— Ну что, Нинка, допрыгалась? От своих-то грехов не убежишь, что так, что этак нагонят. Пострадала я за тебя, помучилась, а теперь твой черед пришел. Слышь, как дрожит земля да деревья скрипят? За тобой идут!

Пока Сонька произносила эти слова, бесчисленные личинки объели ее лицо до белой кости и на слове «идут» о доски пола стукнулся глухой буквой «т» голый череп.

Действительно, вся баня задрожала, точно какой-то кошмарный великан собирался выкорчевать избенку из земли и поднять на всю высоту своего гигантского роста. Нинка забилась в дальний угол и принялась молиться, но предложения не складывались, буквы терялись, а все слова и вовсе позабылись. Наконец, тряска прекратилась, а следом дверь бани разлетелась в щепки, и через порог шагнул…

— Изыди! Изыди, нечистый! — вопила истошно Нинка, закрывая глаза руками и отползая под полок, пока начищенные до блеска сапоги топтали дощатый пол бани. Расстегнутая ширинка выпускала на свет не человеческий орган, но саму суть боли, ужаса и душегубства. Испещренный раскаленными лезвиями, истекающий кислотной смазкой, дрожащий от собственного жара в мареве перегретого воздуха, он будто корабельный киль разрезал пространство на пути безраздельного властителя Нинкиного ада. Под прямоугольными усами щеточкой расползлась неестественно-добрая, почти отеческая улыбка.

— Nah, du, kleine Ferkel, weißt du, wie mein alte Freund immer sagt? Jedem das seine! (Ну, маленький поросенок, знаешь ли ты, как любит говорить мой старый друг? Каждому — свое!)

Нинка не знала немецкого, но уловила суть, и последние остатки разума покинули ее вместе с истошным визгом, оставляя наедине с мучительной вечностью.


***


Автор — German Shenderov


#6EZDHA

Показать полностью 1
115

Пекло (Teil II)

Предыдущая часть

Пекло (Teil II) Ад, Пекло, Ужасы, Рассказ, Крипота, Баня, Нацисты, Немцы, Деревня, Оккупация, Мат, Длиннопост, Авторский рассказ

До Ерышей прямого автобуса не было, пришлось пересаживаться в Ярцево. На оставшиеся деньги купили в супермаркете быстрорастворимой лапши, прокладок и прочей мелочевки. Отжалели сто двадцать рублей на вафельный тортик — не заявляться же к старушке с пустыми руками. Телефон Рита отключать не стала, но звонить с извинениями, уговорами или новыми угрозами Максим не спешил. Автобус в сторону Ерышей отправлялся только в восемь утра, попутку поймать не получалось — в такую глушь никто ехать не собирался. Пришлось дождаться и позавтракать невкусными влажными пирожками из ларька. Наконец, подъехал на посадку старенький дребезжащий «Икарус» — Рита и не думала, что такие еще ездят. Водителю, судя по опухшему лицу, нужно было не за руль, а опохмелиться. Помимо Маши и Риты в автобус село лишь несколько старух со скорбными лицами. С грохотом, хрюканьем и лязгом автобус покатил по раздолбанной трассе. Большинство старух вышли в Жданово, последняя — в Духовщине. Увидев, что в салоне остались только двое, водитель повернулся и с явной неохотой уточнил:

— Шо, до самых Ерышей едем?

Рита кивнула.

— И шо вам там надо? Не живет уж почитай никто. Остались-то Липатовы, Ковальчуки, Ногтева еще… — загибал шофер заскорузлые пальцы.

— Мы к Ногтевой, — прервала его Рита.

— Болеет девка?

Водитель кивнул в сторону Маши, что залипала в телефон и ничего не слышала через наушники.

— Почему?

— Ну як… К Ногтевой зашептать едете… Не за приворотом же! — удивился водитель, и, не дожидаясь ответа, затараторил, — Ох, не ходил бы я к ней. Гиблое это дело. Безбожное. У меня кум как-то ходил живот отшептать — то ли грыжа, то ли еще чего. Болело страшно. Принес подгон, как положено. Бабка на него поглядела одним глазком, да говорит — иди, мол, спать ложись. Он, значит, лег, а не дышится. Глядит — а у него на груди сидит кто-то и прямо лапами в кишках ковыряется. Вынул что-то — и грызть. Кум хотел на помощь звать, а не зовется… Наутро фельдшер приезжал осматривать — сказал, не грыжа у него была, а аппендицит. Все допрашивал — кто оперировал, а кум ни бэ, ни мэ. А вот был еще случай…

— Мы в гости едем. Родственники мы, — прервала поток слов Рита. Водитель испуганно зыркнул и с влажным шлепком захлопнул рот. Остаток пути проехали молча, трясясь на колдобинах. Лишь, добравшись до покосившегося указателя «Ерыши», водитель осторожно предложил:

— Давайте я вас сразу до дома довезу. Чтоб не заплутали.

Ерыши и правда оказались полувымершей деревней. То тут, то там виднелись заболоченные брошенные поля. Покинутые дома, заросшие дурниной, провожали автобус печальным взглядом пустых окон. Лишь одна из хат выглядела заселенной — вокруг ржавого трактора бродили по двору сонные полудохлые куры и со скукой клевали какую-то грязь.

— Приехали, пожалуйста. Вы уж, пожалуйста, так и скажите Нине Петровне, мол, Авдей вас довез… — бормотал водитель, останавливая автобус у самой окраины деревни. На границе леса торчал кривоватый саманный домишко, сбоку к нему примыкала утонувшая в сорной траве баня. Водитель помог вынести всю нехитрую поклажу, кивнул подобострастно и спешно укатил прочь, чадя выхлопной трубой. Рита и Маша застыли перед калиткой, оглядывая свое новое обиталище.

— Мам, может, догоним его, пока не поздно? — спросила Маша. В темном окне что-то мелькнуло. Заскрипела ржавая пружина, отворилась деревянная дверь. И, будто вторя скрипу, из темноты хаты раздался такой же дребезжащий старушачий гоолос:

— Дорогие мои, приехали! Уж и не ждала-не чаяла, что меня-бабку вспомните. Машенька, как ты выросла, детка! Маргаритка-то краса! Вы заходите-заходите…


***


Баба Нина хлопотала, ставила на стол банки с какими-то закрутками, подбрасывала дров в печь, переставляла массивные чугунные горшки, будто изо всех сил старалась не оставаться на одном месте. Рита крутила головой и напрягалась, пытаясь вызвать в памяти хоть что-то, за что разум сможет зацепиться, подтвердить — «да, это моя бабушка», но все впустую. С потолка свисали бесконечные веники разнотравья; бревенчатые стены давили со всех сторон, сгоняя густую тьму в центр помещения; нехитрый кухонный гарнитур, мордатая радиола, закопченная печь, колченогие стулья — все казалось чужим, незнакомым. Старушка, тоже почувствовав некую отчужденность в поведении внучки — Машка-то и вовсе жалась к матери, испуганно хлопая ресницами — остановилась, наконец, проскрипела:

— Риток, ты чой-то як неродная? Али позабыла совсем бабку?

Рита подняла глаза на хозяйку дома, вгляделась с сомнением — а виделись ли они раньше? Если и так, то бабушка Нина с тех пор сильно сдала: лицо осунулось, кожа обвисла бульдожьими складками; глаза запали глубоко в череп и поблескивали оттуда тлеющими угольками. Она неестественно горбилась, точно желала скрыть свой впалый, как у оголодавшей дворняги, живот.

«А старушка-то не жирует!» — мелькнуло в голове Риты.

— Извини, ба, у нас тут просто… семейное происшествие. Все никак отойти не можем. Макс, он… я не знаю, как объяснить…

— Папа с ума сошел, — подала голос Маша, подняла голову. Нос раздулся перезрелой сливой, на переносице алел кровоподтек.

— Ох, дитятко! Ох, дитятки мои!

Старушка всплеснула руками, распахнула шерстяную шаль, точно крылья, и накрыла родню. В нос Рите ударил удушливый смрад, одновременно похожий на болотную гниль, и на засахаренное, приторное до тошноты варенье из неизвестных ягод — то самое, которое она ела на кухне, когда ее жизнь еще не развалилась на куски.

— Ох, бедные вы мои доченьки! Да за какие-такие грехи-то вам воздается! Ой, виновата я, виновата! За бабкины грехи-то воздалось, все я, дура старая…

Напевный, утробный вой ложился на плечи будто вериги, хотелось упасть на дощатый пол и камлать перед Господом, вымаливая прощения. Такой нутряной и басовитый, что, казалось, баба Нина издавала его не ртом, а напрямую тощим туловом. Еле-еле Рита взяла себя в руки, отстранилась от родственницы, вытерла выступившие слезы.

— Бабуль, мы у тебя поживем немного? Вот, у меня тут деньги… — Рита полезла в кошелек; нарочито медленно, надеясь, что ее остановят.

— Господи, Маргарита, не гневи Бога, убери свои копейки! — отмахнулась бабушка, и Рита с явным облегчением сунула купюры обратно в кошелек. — Вы, давайте, помогайте на стол накрывать! Понравилось варенье, что я прислала, а?

— Да, бабуль, очень вкусно! Целую банку — как в тумане.

— А тебе, Машка? — старуха скосила глаз на девочку. На секунду Рита вздрогнула — второй глаз остался неподвижным, потом медленно, с опозданием, последовал за первым, вновь вернув реальность в шаткое состояние нормы. Она ответила за дочь:

— Не успела она позавтракать.

— Да как так-то? — бабушка с досадой хлопнула себя ладонями по бедрам. Звук получился глухой, точно били по трухлявому бревну. — Я ж специально, для всех, шоб каждый… Эх. Как знала… Щас я!

Баба Нина вдруг встала на четвереньки, развернулась и поползла под стол, скрывшись под скатертью. Лишь после секундного шока Рита по раздавшемуся скрипу догадалась — под столом находился люк погреба. И, действительно, грибовидный бабушкин зад вскоре скрылся под половицами. Тут же Маша приникла к уху, зашептала:

— Мам, мне здесь не нравится. Давай уедем, пожалуйста. Я не хочу здесь оставаться.

Рита гневно зашипела в ответ:

— Нам некуда идти, ты что, не понимаешь? Карточки заблокированы, родни у нас нет, подруги… — Слова сами ложились на язык, минуя мозг. Лица подруг в памяти сливались в единое многоротое пятно, они все казались каким-то безликим чудовищем, колонией завистливых и меркантильных сучек, — сама знаешь, это пока все хорошо — они милые и приветливые. А случись что — сразу в кусты. Семья — вот, кто всегда поможет, поняла? И это — твоя бабушка, которой от тебя не надо ни денег, ничего. А то, что она…

Рита замялась секунду — будто поток подсказок откуда-то из подсознания иссяк, и пришлось действовать самой.

— То, что она немного странная… Ну так ты поживи в одиночестве, да еще в ее возрасте. Ничего, я завтра поеду в город, найду адвоката, подам на развод. Мы еще с тобой вон, бабушку в Смоленск к себе заберем. В благодарность, а?

— Мам, — в Машином шепоте сквозил неподдельный, истовый ужас; тот, что заставляет вставать дыбом волоски на затылке; тот, что заставляет собак и кошек лаять на пылесосы; тот, что испытываешь, когда сталкиваешься с болезненной неправильностью бытия, — Мам, по-моему она мертвая!

— Глупости! — отмахнулась Рита, даже, кажется, не расслышав как следует последнее слово — то ли «тертая», то ли «четвертая».

— Нашла! — баба Нина, действительно, будто из могилы, выскочила из подпола. Скрюченные пальцы торжествующе воздели над головой маленькую баночку с красным содержимым. — Ну, айда обедать.

За столом царила странная, полумертвая тишина: Маша и Рита молчали, поглощая вареную картошку; бабушка же, наоборот, к пище не притронулась, а только бормотала тихонько и монотонно: «Митька у председателя сельсовета корову украл, теперь сидит; Липатова второй раз замуж вышла, за дальнобойщика; Лешка-тракторист на поле уснул и под комбайн попал, в лоскуты нарезало; соседка Ильинишна по грибы ушла, не вернулась; Наташка-солдатка совсем плохая стала, еле ходит…»

Под эти заунывные непрерывные россказни Рита начала клевать носом. За окном медленно умирал закат. Машка, умявшая-таки целую банку варенья — а как отнекивалась поначалу — тоже сидела, откинувшись на спинку стула. Ее осоловелый взгляд ползал по столу, как сонная муха. После бессонной ночи обеих разморило: в тепле, в сытости, слушая бабушкины россказни, Рита была готова вырубиться прямо на стуле.

— Ты чего, дочка, засыпаешь что ли? — вдруг встрепенулась баба Нина, захлопотала, — Сейчас мы вам постель организуем. Ты, Ритуля, на мою ложись, а Машка помоложе — пущай на печи ночует.

— Бабуль, а где же ты спать будешь? — опомнилась Рита.

— Ой, да ты за меня не переживай, я вона, в баньке на полке прикорну. Мне-то, старой, чего надо? Соломы под голову — и на том спасибо. Оно, знашь как, в военное-то время не выбирали. Ох и лютовали здесь фашисты, спасу не было. Бывало укроешься в землянке, травой да ветошью накроисся и дрожишь — найдут-не найдут…

Бабушка снова завела напевную и тоскливую шарманку. Стрекотали за окном сверчки, за заслонкой уютно гудело пламя. Ухнув на пуховые перины, Рита будто погрузилась в мягкое теплое облако. Гостеприимно скрипнула старая панцирная кровать. Кошмары прошлой ночи растворились в этой мягкости, отступили на задний план и теперь казались совершеннейшей мелочью — будто и не превращался любимый муж в свирепого зверя, будто и не обосновался в домашней ванной филиал Геенны огненной.

— Добре, дочка, добре, — прошамкала баба Нина, подтыкая одеяло. Посмотрела на Риту, улыбнулась натужно. Старческое лицо прорезали новые, доселе невиданные морщины.

— Спасибо, бабуль… — сонно пробормотала Рита, посмотрела на бабушку. Зернышко тревоги запало было в душу — глаза старушки казались стеклянными, будто высохшими. На седых ресницах засохли желтые козявки гноя. Из черной точки в углу глаза проклюнулась крохотная лапка, а следом оттуда с недовольным жужжанием вылетела крупная черная муха. Рита собиралась было что-то сказать, вскочить, позвать Машу, но зернышко не дало ростков — приземлилось в обволакивающую густую перину и засохло в ней. Рита хотела моргнуть, чтобы прогнать галлюцинацию, но, сомкнув веки, так их и не разомкнула — сон оказался сильней.


***


Разбудила Риту странная мелодия — какой-то бравурный марш. Отдельные слова было не разобрать, разве что куплет закончился знакомым по военным фильмам немецким словом «unteroffizier». Неужели бабушка слушает старые немецкие песни? Может, пристрастилась за годы оккупации?

От странной песни Риту замутило. В голове пронеслись, будто кадры кинохроники, черно-белые картинки: немцы фотографируются напротив сожженной деревни; немцы выстраивают партизанов перед расстрелом; скалит зубы в последней гримасе повешенная Зоя Космодемьянская. Гадкий калейдоскоп смердел отмороженными пальцами, сожжеными телами и смертью. К горлу подкатило и вылилось на половицы. Свесившись с кровати, Рита долго и мучительно блевала, пока на дощатом полу не растеклась темно-багровая лужа с белесыми вкраплениями картофеля. Тут же обоняния коснулась какая-то затхлая, застарелая вонь, будто в бабушкином доме под половицами пряталась целая семья бомжей. Мертвых бомжей. Взгляд, привыкнув к темноте, панически обшаривал помещение. И как она раньше не замечала? На бревнах обосновался густой мох, в дальнем углу росли бледные, как пальцы мертвеца, поганки. Все покрывала сажа, копоть и толстый слой пыли, точно за избой не ухаживали вот уже много лет. От перины несло сырой гнилью и… шашлыком. В этот момент Рита поняла, что в кровати она не одна — ноги под одеялом коснулось что-то мягкое, волокнистое, похожее на разваренное мясо.

— Маша?

Никто не отозвался. Больше всего на свете Рите хотелось просто встать с кровати и уйти. Уйти прямо босиком по грязному полу, по непроходимой сельской дороге, встать у трассы и ждать попутку… Или просто шагать дальше голыми ногами по асфальту, пока пятки не сотрутся в кровь, пока она не рухнет в обморок от усталости, лишь бы оказаться как можно дальше от того, кто сейчас лежит с ней под одним одеялом. Но пересилила надежда. Надежда, что она обернется и увидит рядом с собой Машку, которой стало слишком жарко на печке или бабу Нину, у которой заболела спина от лежания на дощатом полке. Сейчас Рита была бы рада увидеть даже того пухломордого водителя, лишь бы это был человек.

Первое, что она заметила во тьме на фоне потяжелевшего от наросшего моха ковра — это улыбку. Улыбка висела в пространстве горизонтально и будто существовала отдельно от кого бы то ни было — как у Чеширского Кота. Широкая, самодовольная, от уха до уха, так что видно было даже зубы мудрости — белые и крепкие, будто с рекламного плаката стоматологической клиники. Но глаза привыкали к темноте, и из нее потихоньку, поэтапно — иначе бы Рита сошла с ума от ужаса — проступали уже знакомые черты: волевой подбородок, широкие скулы, высокий лоб и потухшие, вываренные глаза на куске обугленного мяса, лишь номинально являющимся лицом. На одной постели с Ритой лежал тот самый почтальон, которого она ошибочно приняла за африканца. Лишь теперь она заметила тусклый блеск лычек «СС» на воротнике. Втянув воздух сквозь зубы, Рита зажмурилась, в надежде, что видение уйдет, растворится в ночной мгле, но то, вопреки ожиданиям, обрело плоть, обхватило, прижало к себе. Она завизжала. В губы тыкался твердый, вываренный язык, вызывая ассоциации с бужениной.

— Ты мне больше нравишься! — шептал обожженный, грубо лапая Риту за ляжки и тыкаясь пальцами в сокровенное. — Огня в тебе больше. Не фройляйн — пламя. Горю, горю! Горю-ю-ю!

И, действительно, подобно тлеющим угольям на ветру, «Африкан», как его мысленно окрестила Рита, принялся разгораться. Волна жара, такая, что волосы истлевали, окатила ее, и Рита, взвизгнув, упала с постели, увлекая за собой разгорающееся одеяло. Африкан встал, вытянулся в полный рост; кровать с жалобным скрипом просела. Он сделал шаг, второй. Через черную фуражку вырвалось несколько языков пламени. Рита, не помня себя от ужаса, перебирала подгибающимися конечностями, отползая от чудовища, а тот шагал на нее. Пламя вдруг загудело и вырвалось наружу со всех сторон; «почтальон» превратился в ходячий факел, а отползать больше было некуда — за спиной оказалась печь. Огненный кошмар нагнулся и прильнул безгубым ртом к ее губам. Та почувствовала, как скручиваются от жара крошечные волоски в носу. Губы прижгло, точно кочергой, но вскоре отпустило — ночной гость уже потухал и осыпался белым жирным пеплом прямо на одежду. В его шелесте слышалось:

— Огня в тебе много… Ух, мы б с тобой зажгли… Зажгли…

Последние хлопья, кружась, опустились на пол, и голос затих. Губы жгло, Рита уже чувствовала как вздуваются на них волдыри. Все ее существо пронзало некое ощущение щемящего неуюта — будто она находится где-то, где ей совсем не стоит быть. Это было ощущение на уровне инстинкта — такое бывает в заброшенных церквях, засранных бомжами подвалах, наркоманских притонах. Все здесь просто вопило об опасности. Нужно было выбираться.

Вскочив с пола, Рита обежала печь, ткнулась на полок:

— Маша! Маша, вставай! Ты…

Рита застыла — на печи Маши не оказалось. Не отзывалась и баба Нина — скамья была пустой. В доме ни звука — лишь доносился откуда-то с улицы чертов марш. Пластинку, кажется, заело, и теперь Рита смогла разобрать слова повторяющейся из раза в раз строчки:

«Der Hauptmann kam geritten,

Auf einem Ziegenbock.

Da dachten die Rekruten,

Es sei der liebe Gott.»

Паника нахлынула жаркой волной, снесла все барьеры рациональности и логики. Рита выбежала наружу босиком, без куртки. Над деревней, лишенной городского светового загрязнения, ярко светил Млечный Путь. Холодные небесные светила равнодушно помаргивали, ожидая — что же будет дальше?

— Маша! — никто не отзывался. Лишь разносился над вымершей ночной деревней кощунственный рефрен — снова и снова. Он звенел в ушах, вымораживал все мысли, колотил изнутри по стенкам черепа, пульсировал в висках. Рита схватилась за голову, зажмурилась изо всех сил, пытаясь понять — откуда же идет проклятая мелодия?

Ответ нашелся, стоило ей обернуться — заевшая пластинка играла из маленького квадратного окошечка утонувшей в сорняке бани. Из-за неплотно примыкающей дверцы курился молочно-белый пар. Ноздрей коснулся знакомый аромат нагретого дерева и крапивных веничков, а к ним примешивался смрад паленых волос и горящей плоти. Набрав воздуха в грудь, Рита дернула дверь на себя.

В ту же секунду рыжая мгла сгустилась, забилась в ноздри колючей сажей, прокатилась металлическим ершиком по глотке; легкие обожгло раскаленным паром. Рита закашлялась. Слезливая пелена мешала видеть, весь мир слипся в оранжево-пепельный туман, через который виднелись отплясывающие в агоническом трансе искривленные фигуры. Бесконечные пламенные ямы — вскрытые могилы — тянулись до самого, уходящего вниз, под землю, горизонта. Вдруг раздалось откуда-то:

— Дверь закрой, пар выходит!

Рита еле-еле нащупала ладонью рассохшуюся доску, потянула за собой. Раздался скрип, и дверца закрылась, отрезая темную парилку от мира.

Проморгавшись, Рита не увидела никаких ям и никаких фигур — только полыхала раскаленная пасть каменки в темноте. Спина мгновенно взмокла — баня была натоплена на славу. Глаза еще не привыкли к темноте, а баба Нина скомандовала:

— Крестик сыми! В баню с крестом не положено.

— Я… кха-кха… — Рита закашлялась — глотку все еще драло, будто наждачкой, — Я не ношу.

— Ну и добре. Ближе поди. Вишь, как блазнит-то? Подвела правнучка…

От каменки дышало жаром; Риту мутило от тяжелого духа нагретого дерева и как будто серы. Со всех сторон пекло, будто в микроволновке; мысли сделались вязкими, тягучими. Рита шагнула на голос — раз, другой, и застыла. В дрожащем свете печи нагая Маша казалась особенно худой и уязвимой. На животе, лице и бедрах четко вырисовывались темные пятна сажи в форме ладоней. Рита сглотнула, коснулась дочери и отдернула руку, обжегшись. Ошметки кожи налипли на пальцах, обнажив шкворчащее мясо. Маша варилась заживо прямо у нее на глазах. Тлели коротко стриженые волосы с розовой прядкой, пузырились губы.

— Но согласилась она, не согласилась. Все ж сделала как положено — и скрутки подложила, и вареньицем накормила… — самозабвенное стариковское бормотание булькало одновременно со всех углов, приглушенное ревом пламени. Рита пошатывалась, зарывшись пальцами в волосы и смотрела на собственное дитя, что на ее глазах заживо пригорало к доскам.

— Нет-нет-нет… — шептала Рита, отчаянно отрицая реальность. Не может быть так, чтобы все это происходило с ней. Не может быть так, чтобы муж обратился диким зверем, а дочь расплавилась до костей. — Нет, это не по-настоящему, это мне все снится-снится-снится… Проснись! Проснись! Это неправильно! Неправильно!

— Вот, и я говорю — неправильно, — вторило ей квакающее с потолка эхо, — Они ж как сказали — до сороковин родной кровиночке передам, и отпустят меня. Передам — и отпустят. А она не взяла. Сколько я ей ни сулила, каких щедрот ни обещала — ни в какую, дрянь крашеная. Ничего-ничего, все равно моя будет. Пропарится, прогреется, проймет ее пар пекельный, на все согласная будет, на все…

— Ах ты старая блядь! — завизжала Рита, прерывая монотонное, усыпляющее бормотание. Ярость в ней металась и жгла, вторя реву печи; рвалась наружу огненным вихрем, требуя выхода. Обыскивая взглядом парилку, Рита готова была сорваться на любое движение, на любой намек на человеческое присутствие и рвать, кусать, топтать и уничтожать, но никого не могла обнаружить. Когда она догадалась посмотреть вверх, над собой, было слишком поздно.

Тощая изломанная тень опустилась, будто паук; окутала многосуставчатыми конечностями, сдавила грудь, душа бушующее пламя.

— Тише, дочка, тише… — клокотало над ухом, будто говоривший набрал в рот каши. — Ты не серчай на меня, старую. Надо так, надо. Ты мне потом еще спасибо скажешь, да на могилке плакаться будешь. А нонче слушай…

Рита рвалась изо всех сил, выла, кусала дряблую и вязкую, будто резина, плоть, колотила наугад, но никак не могла отделаться от навязчивого шепота, который, казалось, звучал в опустошенной отчаянием черепной коробке:

— А было дело так: когда немцы пришли, мне едва шесть стукнуло. Сонька-то и решила здесь, в баньке сховаться…


***


Продолжение следует...


Автор — German Shenderov


#6EZDHA

Показать полностью 1
112

Пекло (Teil I)

Пекло (Teil I) Ад, Пекло, Ужасы, Рассказ, Крипота, Баня, Нацисты, Немцы, Деревня, Оккупация, Мат, Длиннопост

«Диво видел я в Славянской земле на пути своём сюда. Видел бани деревянные, черные, и натопят их сильно, и разденутся и будут наги, и обольются квасом кожевенным, и подымут на себя прутья молодые и бьют себя сами, и до того себя добьют, что едва вылезут, чуть живые, и обольются водою студёною, и только так оживут. И творят это постоянно, сами себя мучат аки в преисподней, и то творят себе не мученье, но омовенье. »

Повесть временных лет. Рассказ Андрея Первозванного варягам о русской бане.


***


— Давай, дуреха, залазь!

— Не пойду! — уперлась мелкая. — Там черти живут!

— Черти вон — приехали, над нами куражиться. — с досадой сплюнула Сонька. — Хошь, чтоб тебя в Неметчину согнали? Ну-ка, пошла! Здесь нас никто шукать не будет.

Нинка захлопала ресницами и сделала шаг назад от кряжистой черной избы. Вросшая едва ли не по самую крышу в землю, покосившаяся и покрытая мхом, баня жалась торцом к тенистому подлеску и злобно пялилась на мир единственным прищуренным оконцем. Покинутая и заброшенная, древняя как сам лес, баня эта пользовалась дурной славой — говаривали, что там, под прогнившими половицами из родовой грязи да ворожбы темной народилось нечисти, что в Пекле.

— Не пойду! — Нинка сморщила зареванную мордочку, готовая снова зарыдать. Как заревели у околицы мотоциклы — мамка-то дочерей сразу через окошко спровадила. Наказала Соньке строго: «Як хошь, а немцу в руки не давайтесь! Хоть в болотах ховайтесь, хоть у черта за пазухой!»

Звонко шлепнула пощечина. В унисон ей где-то за пригорком застрекотал пулемет. Разнесся по селу отчаянный бабий вой, и вдруг резко умолк, точно кто пластинку с патефона сдернул. Нинка держалась за щеку и обиженно смотрела на старшую сестру.

— Полезай давай, кому говорю, ну!

— Ай, крапива!

Схватив Нинку поперек туловища, Сонька крякнула — подросла девка за годы — да забросила ее в темное оконце.

Нина стукнулась о дощатый пол, ударилась коленкой о каменку, заныла и забилась в дальний угол. Черные стены покрывал толстый слой мха; вытертые сотнями задниц полки обросли поганками. Седыми космами свисала с потолка паутина, громада давно не знавшей огня каменки возвышалась могильным курганом, в нос тут же забился тяжелый погребной дух; Нинка чихнула. Заходила ходуном дверь. Сонька зашипела с той стороны:

— Нинка! Нинка! Иди сюда, кому говорю! Дверь открой!

Нинка, потирая коленку, подошла к двери, подергала. Захныкала:

— Не открывается!

— Тьфу ты, мать твою! Ну погляди, мож ее подперли чем!

— Не могу! — Нинка толкала и тянула изо всех сил. Тьма заброшенной бани дышала над ухом, вглядывалась, насмехалась. На плечо шлепнулся какой-то жук, и девочка с визгом стряхнула многоногое. — Не получается!

— Твою мать!

Рев немецкого мотоцикла раздавался уже совсем близко, сверлил сознание неотвратимостью. Толкнув дверь бани в последний раз, Соня вздохнула — бесполезно: доски на добрые полметра утопали в земле. Будь у нее лопата и хоть минутка времени…

Сонька нырнула в высокую крапиву, обожглась. Подобралась к оконцу размером с печную заслонку. Высоко — не достать. Оглянулась — уже маячили за кустами черные тени. Не обращая внимания на быстро белеющие волдыри, девка отыскала в зарослях жгучего сорняка какую-то доску. Сгодится!

Подставив ее к бревенчатой стене, Сонька оперлась одной ногой на край доски, другую уперла в землю, подтянулась… Есть! Рывком она нырнула всем туловом в затхлую темень бани, тут же собрав русой шевелюрой паутину.

— А-а-а! — запищала Нинка.

— Тихо ты! Это я! Сейчас я…

Но широкие крестьянские бедра никак не желали пролезать в узкое отверстие. Отталкиваясь ногами от бревенчатой стены, девка засуетилась, задела доску и… повисла в окошке бани, окончательно застряв. Ужас сковал легкие спазмом, Сонька задергалась, забилась в плену проклятой лачуги, но все безрезультатно. Наконец, бросив бесплодные попытки выбраться, она бессильно свесилась перевести дух и замерла — там, сзади, раздавался разудалый смех и немецкая речь.

— Ja, schau mal, was haben wir denn da! (Ты погляди, что тут у нас!)— говоривший был совсем рядом, перешел на ломаный русский. — Дефочки! Как тебья зовут, дефочки?

На Сонин зад легла чья-то рука. Плача от бессилия, она лягнула наугад, попала в мягкое. Кто-то охнул, следом раздался хохот.

— Ein wildes Schweinchen, nah, Martin? (Вот так дикая свинка, да, Мартин?) Дикий сфинка! — следом кто-то с силой шлепнул ее по заднице, задрал юбку. Кожа мгновенно покрылась мурашками. — Wer hat ein Spieß dabei? (У кого есть вертел?)

— Mein Spieß ist immer bei mir! (Мой вертел всегда со мной!)

Соня не понимала немецкой речи, но прекрасно понимала, о чем говорят оккупанты. Одними губами, глядя плачущей Нинке в глаза, она произнесла:

— Сиди тихо!

Грубые, чужие руки хватали ее за ноги, шлепали по заднице с все большей злостью. Она брыкалась и лягалась изо всех сил, пока ее обе щиколотки не поймали. Их тут же стянул жесткий солдатский ремень.

— So ein wildes Ferkel! Nah, Herr Rottenführer, möchten Sie anfangen? (Вот так дикий поросенок! Ну, господин ефрейтор, желаете начать первым?)

— Erstmal ein bisschen Musik! (Сначала музыка!)

— Jawohl! (Так точно!)

По подлеску разнеслось до дрожи уютное и успокаивающее шуршание. У Соньки закололо в сердце — точно такое же прокатывалось по вечерней веранде, когда отец собирал всех за мятным чаем и вместе они слушали романсы, провожая закат, а вокруг лампы вилось беспокойное комарье. По щекам скатились две слезинки. Вместо романса в спину ей ударил бравурный, насмешливый и злой марш:

«Des Morgens,

Des Morgens um halb viere,

Halb viere,

Da kommt der Unteroffizier.»

— Jetza! — одобрительно крякнул фашист, руки задорно хлопнули по девичьим ягодицам. Послышался звон ременной пряжки. Сонька сжала зубы до хруста — она не доставит им удовольствия своими криками.

Из темного угла Нинка смотрела, как меняется Сонино лицо, как расширяются зрачки и кривятся губы. Как кто-то будто встряхивает ее сзади, и вместе с тем будто бы встряхивает всю баню. Нинка была еще маленькая и не понимала, что происходит там, у сестры за спиной. Может, ее хлещут ремнем, как изредка делал батька, если попасть под горячую руку. А, может, прижигают кочергой. Или режут ножами. Соня прикусила губу, и теперь на прогнившие половицы капала густая слюна вперемешку с кровью. Голубые глаза в обрамлении светлых коровьих ресниц болезненно сверлили взглядом Нинку, и та не выдержала, отвернулась. Спрятав лицо в переднике, она тихонько рыдала, зажав рот — догадывалась, что, когда с сестрой закончат, примутся за нее. От этой мысли все маленькое Нинкино существо сжималось в дрожащий испуганный комочек. Что эти изверги с ней сделают? Как-то раз мама быстро-быстро провела ее мимо болтающегося на веревке тела. Когда Нина спросила маму, кто это такой, мама ответила коротко:

— Партизан.

И больше в тот день не разговаривала. А что если Нина тоже партизан? Ее тоже повесят, и она тоже будет болтаться с вываленным наружу языком, а глаза ей будут клевать вороны? От жалости к себе слезы брызнули из глаз с новой силой. Нинка обхватила себя руками, зашептала — истово и яростно, как учил пузатый батюшка, прежде чем его церковь превратили в амбар, а его самого увезли на севера:

— Отче наш, иже если на небеси, да святится имя твое… — дальше Нина не помнила, — пожалуйста, пусть у меня и моей сестры все будет хорошо. Пусть немец оставит нас в покое и уйдет, пожалуйста. Я буду молиться каждый день, и матушке врать не буду, и варенье не буду таскать, только помоги! Аминь!

— Не аминь! — раздалось скрипучее откуда-то из-под половиц. Дохнуло тошнотворной вонью — будто тухлыми яйцами. Нинка застыла, ни жива, ни мертва, дыхание застряло в глотке. Где-то там, за бревенчатой стеной бани палило яркое летнее солнце, хохотали немцы, стонала заевшая пластинка, а здесь, у каменки, Нинку колотило от пронизывающего мертвящего холода, задувающего из щели в полу. — Не аминь!

— Ты — Бог? — прошептала Нинка туда, вниз, и ужаснулась сама такому предположению. В ответ раздался каркающий смех, рассыпался, размножился, он двоился и сливался с хохотом фашистов за стеной.

— Да, Бог. Для тебя теперь мы и есть Бог. — раздалось в ответ. — Что, хочешь живой из баньки-то выйти?

— Хочу! — закивала Нинка изо всех сил, да так, что шея заболела. — Очень хочу!

— Ишь, какая простая! А ты нам что?

— Что скажете! Хотите — буду вам сюда молоко, сало да яйца носить! Хотите — буду здесь подметать каждый день, да крапиву всю повыдергаю, только спасите, миленькие!

— Эт мы запросто! Да только не нужны нам ни яйца твои, ни крапива! — растекающиеся под половицами голоса заполняли собой все пространство, просачиваясь сквозь щели черным дымом, и не было уже видно ни Сонькиного искаженного гримасой лица, ни каменки, ни даже рук своих Нинка не видела. — Ты нас лучше с собой возьми, в услужение, будем мы тебе на посыльных. Здесь-то под полом скушно сидеть, да темно, а мы-то с ребятушками проголодались, истосковались. Мы недорого возьмем — по душе в век. Ну что, согласна?

— Согласна, согласна! — задыхаясь от слез и лезущей в горло сажи, кивала Нинка.

— Ишь чего! А задаток-то, задаток надо! Век-то только начался, а мы еще несолоно хлебавши.

— Соньку забирайте! — Нинка не сразу поняла, что за слова сорвались с ее губ. Ей просто хотелось выбраться из этой пахнущей могилой избы, хотелось никогда больше не слышать немецкую речь и хотелось навсегда забыть глаза сестры, в которых уже плескалось залитое фашистами безумие. — Только вытащите меня отсюда!

— Уж сделано, хозяйка! — с хохотом ответили голоса. Черная мгла залезла в глаза, ноздри и глотку. Нинка повалилась набок, откашливая сажу, а, когда, наконец, продрала, будто засыпанные углем, веки, перед ней оказалось распаханное гусеницами бронетехники широкое поле. Никакой бани, никаких фашистов и никакой Соньки поблизости не оказалось. Нинка встала и побрела по глубокой танковой колее. Навстречу ей, тяжело переваливаясь в грязи, катил грузовичок на боку которого, заляпанная грязью, алела красная звезда.


***


Рита проснулась с великолепным настроением. Дочь на даче у друзей и появится только в воскресенье вечером. Муж с раннего утра уехал в Витебск — смотреть какой-то раритетный мотоцикл, и вернется не раньше вечера. Она долго нежилась в постели, листала ленту Инстаграмма, и лишь, когда солнце бесцеремонно пробилось через жалюзи, заставила себя встать. Ткнула в кнопку на кофе-машине, отправилась умываться. Из-за этого не сразу услышала звонок в дверь. Открыла:

— Доставка. Распишитесь, пожалуйста.

Почтальон оказался на редкость симпатичным — белозубый и голубоглазый, с точено-арийскими чертами, он обладал совершенно африканской, иссиня-темной кожей. Одет он был как почтальон из детских книжек — длинное пальто и фуражка. Не удержавшись, Рита даже игриво покрасовалась перед ним в фривольной пижамке пока расписывалась в получении. Посылкой оказалась обклеенная по кругу скотчем картонная коробка из-под микроволновки. Рита недолго ломала голову над происхождением посылки — в графе «Отправитель» было выведено по-детски печатными буквами: «д.Ерыши, Смоленская обл. Ногтева Нина Петровна»

— Вот так сюрприз! — Рита была озадачена. У бабушки Нины она была два раза: один — в глубоком детстве, и второй — уже с мамой и маленькой Машкой. Воспоминания смазались за годы, слиплись в серый комок, внутри которого покойная нынче мама, будто в припадке, визжала на румяную старушку: «Оставь нас в покое, блядь старая! Когда ж ты сдохнешь уже!» После того визита мама заболела и долго мучилась яичниками, которые, в итоге, пришлось вырезать. Неродившуюся младшую сестренку Риты мама так и не выносила. Вскоре папа запил и ушел из семьи к какой-то пухлогубой кассирше и пропал с горизонта. Рита часто спрашивала у мамы, пока та была жива, за что та так ненавидит бабушку. Мама неизменно отвечала: «Ты с ней не жила!» От бабушки она сбежала, едва ей стукнуло шестнадцать — поступила в Смоленский Педагогический, и домой больше не возвращалась. Про дедушку Рита ничего не знала. Мать горько отмахивалась: «Что был, что не было. Спился». Словом, контакт с родней по маминой линии, казалось, безвозвратно потерян. Тем удивительнее была эта посылка, стоящая теперь в углу прихожей незваным родственником из провинции.

Канцелярский нож одним махом вспорол полоску скотча. Открыв коробку, Рита озадачилась еще больше — внутри, переложенные газеткой, теснились пузатыми боками банки с вареньем. Даже после тщательного осмотра коробки никакого письма или хотя бы записки не обнаружилось. Посмотрела банку на просвет — рубиново-красное варенье аппетитно поблескивало на солнце. Вспомнились воскресные завтраки из детства: когда не надо идти в школу, а мама, еще живая, щедро намазывает горбушку нарезного батона малиновым вареньем. Воспоминание оказалось таким плотным и живым, что Рита даже будто на секунду почувствовала сладость на языке.

Наплевав на диету, она вынула из хлебницы свежий багет, нарезала и шлепнула ложку варенья на хлеб. Пахло умопомрачительно — терпкой листвой, сыростью леса, солнечными лучами, луговой травой и какой-то неизвестной ягодой — то ли калины, то ли брусники. Откусив от бутерброда, Рита будто погрузилась туда, в детство, где мир прост и понятен, мама жива, а лето никогда не кончается.

Незаметно для себя она едва не схомячила всю банку. С удивлением на дне обнаружила какую-то скрутку — гороховые стручки, веточки и будто даже клочок шерсти.

— Приправы, наверное, для вкуса. — успокоила она сама себя. Потом задумалась — а разве в варенье добавляют приправы? Пошла гуглить, перешла по ссылке, другой, а потом и вовсе забыла, зачем открыла браузер.

Выкурив на балконе тонкую палочку «Вог», Рита взяла новое полотенце, упаковку коллагеновых патчей и отправилась в ванную. Дизайнерская дверь с ручками из Италии совершенно по-калиточному заскрипела. Из ванной дохнуло тяжелым горячим паром и гарью. Она закашлялась, глаза тут же заслезились. Из ванной раздавались чьи-то крики и визги, полные не то боли, не то сладострастия. В пламенных отблесках и дыму плясали чьи-то фигуры.

— Что здесь… кха-кха…

Длинная мохнатая рука выпросталась из мглы, схватила Риту за руку и затянула внутрь. Тут же хлестнули по лицу чем-то похожим на веник, в глаза плеснуло чернотой. С хихиканьем и задорным бормотанием по телу побежали бесконечные пальцы. Они прохаживались по бедрам, щипали за соски, щекотали под ребрами, сжимали ягодицы, щупали там… Холодная склизкая ладонь вынырнула из ниоткуда, залезла в рот и будто пересчитала все зубы. Перед лицом мелькали искры; непонятно было, где верх, а где низ. Ненасытные персты червями копошились по телу, оставляя синяки и ожоги.

— Старовата! — проскрипело наконец многоголосо, будто огласило вердикт. Рита всхлипнула от обиды и боли, после чего ее вытолкнуло из ванной. Она шлепнулась на пол в коридоре, ударившись коленом. На бедре наливался багровый синяк в форме пятерни.


***


До поздней ночи Рита не решалась выйти из комнаты. Когда, наконец, вернулся муж, она бросилась к нему на шею. Максим же выглядел каким-то отстраненным, левый глаз закрывала медицинская повязка.

— Милый, что…

— Представляешь, сел мотоцикл опробовать, а он камешком — прям сюда. — Максим ткнул себя пальцем в белую нашлепку. — Глаз, вроде, не выбило. А это что за коробка?

— Максим, я… со мной что-то произошло.

— Да неужели? — проследив его взгляд, Рита поняла, что Максим смотрит на синяк. — И? Желаешь чем-то поделиться?

— Я… Со мной… — Рита попыталась хоть что-то из себя выдавить, но из горла полился лишь задушенный сип. Как она ни пыталась сказать хоть слово о портале в ад, открывшемся в ванной, что-то скручивало глотку спазмом.

— Понятно. — мрачно подытожил Максим. Больше он в тот вечер не проронил ни слова, и Рита понимала — произошло нечто непоправимое, только она не понимала, что.


***


Утро началось ничуть не лучше. Максим молча куда-то уехал, едва встав с постели. К ванной Рита подходить теперь опасалась — умылась в кухонной раковине. Есть не хотелось. От одного взгляда на банки с вареньем подташнивало — теперь ягодное месиво напоминало прокрученные через мясорубку кишки. Когда Маша, пританцовывая под музыку из наушников, вошла в квартиру, Рита сидела на табуретке и нервно цедила чай.

— Привет, мам. — Маша быстро поняла, что с матерью что-то неладно. — Ты чего?

— Ничего. Как погуляли?

— Да круто все. Прикинь, Верка — ну, ты помнишь, с первой парты — она, оказывается с Зайнуллиным встречается!

— М-м-м… — протянула Рита, думая о своем.

— Ну, Зайнуллин, ты помнишь? У него еще вся рожа в прыщах!

— Да, припоминаю…

Маша закатила глаза, сбросила сумку и отправилась в ванную. Снова раздался тот неуместный, никак не сочетающийся с недавно сделанным ремонтом, скрип.

— Стой! — Рита вскочила с места, опрокинув чашку с чаем, но было уже поздно. Клубы черного дыма вырвались из ванной, поглотили дочь и затянули внутрь. Дверь захлопнулась. Рита бросилась к ванной, принялась крутить ручку, а там, за тонкой деревянной перегородкой шипело, шкворчало, хохотало и в жуткую какофонию вплетался угасающий, чужеродный визг Маши. — Держись, я сейчас!

Рита метнулась на кухню за ножом. Вонзив лезвие в щель между косяком и дверью, она принялась елозить им туда-сюда, надеясь подцепить собачку замка. Неожиданно, дверь распахнулась, и Машу вытолкнуло Рите навстречу, сбило с ног. Нож, к счастью, выпал из руки. Девочка, вся красная, горячая, с налипшим на лицо влажным листком была жива, и сотрясалась от рыданий. Из одежды местами торчали нитки, будто кто-то терзал Машу крючьями. Рита обняла дочь, прижала к себе, и принялась убаюкивать, а ту трясло крупной дрожью. Лишь, когда девочка успокоилась, Рита все же не сдержалась и спросила:

— Они сказали что-нибудь?

Нужды уточнять, кто такие «они» не было, и к ужасу Риты дочь кивнула:

— Сказали… «В самый раз».


***


Максим не вернулся ни за полночь, ни после. Рита улеглась с Машей в одной комнате, постелила себе на диване. Теперь девочка отказывалась находиться в какой бы то ни было комнате одна. В туалет пришлось напроситься к соседям. Само собой, дальше так продолжаться не могло.

«Приедет Максим, и мы во всем разберемся» — решила Рита, надеясь, что завтра проблема разрешится сама собой и окажется чем угодно — жестоким розыгрышем, галлюцинацией или какой-нибудь пространственно-временной аномалией. Потому что «старовата» звучало все еще не так страшно, как Машин вердикт.

Дочь уснула не сразу, долго и беспокойно ворочалась, а Рита сидела у изголовья кровати и нежно гладила русые волосы. Спящей Маша выглядела совсем ребенком — и не скажешь, что уже тринадцать. Потихоньку мягкие игрушки вытесняли из комнаты плакаты с слащавыми бойзбендами, а одежда становилась все менее «милой» и все более «развязной», но для Риты дочь все еще оставалась той маленькой девочкой с большими наивными глазами и смешной привычкой закрывать лицо футболкой в моменты смущения.

Наконец, легла и Рита, не дождавшись Максима. Дверь ванной она подперла на всякий случай стулом и не отрывала от нее глаз, пока те не начали слипаться. Стоило уснуть, как из коридора раздался какой-то шум.

— Максим, это ты? — протянула она сонно. Ответа не было. Во тьме квартиры мелькнул высокий силуэт. Тень встала в дверном проеме и сняла с головы фуражку, аккуратно положила на комод. Рита хотела спросить «кто вы?», но сонная нега не отпускала. Тень шагнула вперед, и в свете уличных фонарей блеснула белозубая улыбка давешнего почтальона. Вместо вопроса «Что вы здесь делаете?», Рита выдала лишь какую-то словесную кашу. Почтальон подмигнул лазорево-голубым глазом и поднес палец к губам, после чего сбросил длинное пальто на пол, а под ним… Почтальон был совершенно гол, той антрацитово-черной наготой, как дикари и туземцы в передачах по «Дискавери». Он не стеснялся ее, а наоборот, выставлял напоказ, как что-то предельно естественное. Между ног у него медленно вздымалось нечто громадное, похожее на слоновий хобот.

«Это всего лишь сон.» — облегченно поняла Рита и расслабилась. Если африканец — не настоящий, почему бы немного не поразвлечься?

Почтальон взял Риту грубо, жестко. Она и сама не успела понять, как тот оказался внутри, и вот уже хобот шерудил где-то в утробе. Горячий как кипяток, он изгибался, причиняя болезненное и вместе с тем несравнимое удовольствие. С губ Риты сорвался стон, потом еще и еще. Она уже не думала ни о чем: ни о спящей буквально в двух метрах от нее Маше, ни о Максиме, который все никак не возвращался домой. Все существо, все мысли, все нутро занимал почтальон-мулат, которому Рита царапала спину в зверином экстазе, пока не заметила, что под ногтями остается жирный пепел. Тут же в нос ударил запах гари и жженых волос, точно кто-то палил курицу над конфоркой. Рука, повинуясь неведомому порыву, легла на щеку пыхтящему африканцу и легонько ковырнула. Кожа сошла целым куском, а под ним обнаружилась истерзанная красная плоть. Запекшиеся и теперь белесые, потерявшие всякую голубизну, глаза смотрели с насмешкой. На черном лице расплылась белозубая улыбка, и обгоревшие щеки потрескались, истекая сукровицей и обнажая паленое мясо. Рита попыталась вырваться из хватки лжеафриканца, но тот держал крепко и проникал с каждой секундой все глубже. Казалось, хобот уже давно прорвал какие-то барьеры и теперь шерудил в самых кишках, доставая до сердца. Сорвавшийся было с губ крик вырвался жалким хрипом, пока африканец с силой вколачивал в Риту свою плоть. Как раз в этот момент она и увидела за спиной почтальона Максима, с яростью вперившего в нее единственный здоровый глаз.

— Максик! — сдавленно выдохнула Рита.

— Шлюха! — проревел Максим и врезался всей тушей в Риту. Снес ее, прижал к стене. Африканец куда-то пропал, как будто растворился в воздухе.

Максим саданул сапогом Рите по ребрам, выбив из нее сдавленное хэканье. Еще раз и еще.

— Папа! Что ты делаешь? — Маша проснулась, вскочила, повисла на отцовской шее.

— Ах ты, нагуленыш вонючий! — Максим, примерный семьянин, любящий отец, не чаявший души в дочери, безжалостно ударил ее локтем в лицо. Девочка отлетела в сторону, по лицу бежали кровавые струйки. От этого зрелища Рита, еще не отошедшая от пригрезившейся любовной неги, еще не отдышавшаяся от тяжелых ударов любимого мужа, зарычала, вскочила на ноги. В глубине подсознания проснулись инстинкты разъяренной самки, готовой защищать детеныша до последней капли крови. С диким визгом Рита бросилась на мужа, целясь ногтями в глаз. Ей удалось лишь раз полоснуть Максима по лицу. Тот, зашипев, ответил мощным хуком в челюсть, и Рита снова оказалась на полу. Казалось, Максим взбесился. Его лицо дергалось в болезненных, странных судорогах — точно он одновременно огрызался в ответ сразу десятку собеседников, при этом не издавая ни единого звука, лишь пыхтел напряженно сквозь ноздри и валял супругу ногами по полу. Рита с трудом соображала, глаза заволокло кровавой пеленой, стекающей из разбитой брови. Все, о чем она могла сейчас думать — это как спастись от ярости обезумевшего мужа. Неизвестно как оказавшаяся в спальне банка с вареньем будто сама подвернулась в руку. Сжав пальцы на пузатых боках, Рита из последних сил подняла руку и с силой швырнула банку в голову Максиму. Раздался звон, муж осел на пол к противоположной стене, будто отброшенный в сторону неведомой силой. По лысеющему темени расползались красные пузырящиеся потоки густой жижи, и было не понять — то ли это варенье, то ли мозги вытекают из пробитого черепа.

— Мама! — взвизгнула Маша в шоке и ужасе.

Риту охватила странная, несвойственная ей решимость.

— Помоги мне! Быстро!

Дочь, забившись в угол, с ужасом смотрела на отца — тот мычал, беспорядочно шевелил губами, силясь что-то сказать. Не дождавшись помощи, Рита сама подхватила мужа под мышки и потащила к ванной. За телом тянулся скользкий багровый след. Едва толкнув Максима за порог, Рита выскочила из проклятого помещения. За спиной раздался звонкий удар черепа о кафель. Максим замычал настойчивей, сознание возвращалось к нему. Рита с силой захлопнула дверь за секунду до того, как на косяк легли окровавленные пальцы. Следом проход загородил тяжелый коридорный комод. Стремянка, которую Максим после покраски потолка — у соседей был потоп — так и не отнес в гараж, отлично встала между комодом и противоположной стеной. Теперь дверь ванной изнутри было не открыть — только снять с петель или прорубить, как в фильме «Сияние». Действительно, с той стороны раздались удары. Поначалу сильные, они вскоре ослабли. Максим заговорил:

— Маша, извини… Я не знаю, что на меня нашло, — муж, кажется, всхлипывал, — Мне очень больно. Кажется, ты пробила мне голову. Мне надо к врачу.

Неведомо откуда взявшаяся решимость отхлынула, уступила место страху и отчаянию. Адреналин больше не держал Риту на ногах, и та рухнула на колени перед комодом. Из глаз сами собой полились слезы.

— Милая… Мне плохо. Я думаю, у меня сотрясение. Я ног не чувствую. Прости меня, пожалуйста… Рит, здесь что-то…

Действительно, это «что-то» проявило себя спокойно и ненавязчиво, точно всегда было здесь. Знакомо пахнуло гарью и сажей, из-под двери повалил пар, точно по ту сторону кто-то включил дым-машину.

— Рит, я не знаю… Не знаю, что… Не знаю, что я с тобой сделаю, когда выйду отсюда! — увещевания сменились злобным рыком. — Я вспорю твое блядское брюхо и напихаю туда углей! Я засуну раскаленную кочергу тебе в пизду и проверну сорок четыре раза, слышишь, мразь! Я разорву тебе пасть und werde dich mit meinem Scheiss füttern, bis du ertrinkst, du, dreckige Möse, verfluchte Schlampe, verdammte Hexe! (я буду кормить тебя своим дерьмом, пока ты не захлебнешься, ты, грязная пизда, проклятая шлюха, ебанная ведьма!)

Видать, у Макса что-то повредилось в голове от удара, и тот перешел на какое-то харкающее и лающее наречие, смутно знакомое Рите по старым фильмам про Вторую Мировую.

«Откуда Максим знает немецкий?» — изумилась она коротко. Потом взяла себя в руки, вытерла слезы. Муж явно свихнулся окончательно. Оставаться с ним в одной квартире просто-напросто опасно. Рано или поздно, он выберется наружу, а проверять, насколько его угрозы правдивы, Рите не хотелось. Вскочив на ноги, она рванула в комнату дочери.

— Собирайся!

— Куда? — всхлипнула Маша.

— Неважно. Телефон, зарядки, зубную щетку — быстро!

Не дожидаясь ответа, Рита вбежала в спальню, достала из шкафа спортивную сумку — купила для фитнесса, но не ходила в зал уже почти полгода — и безжалостно вытряхнула содержимое. Вещи собирала наспех, почти не глядя — несколько смен белья, пара теплых свитеров, документы, карточки, шкатулка с украшениями. Ее панические метания по спальне сопровождались бессвязными криками и ревом из ванной. Максим окончательно перешел на немецкий, рычал, выкрикивал бессвязные угрозы, и Рита готова была поклясться, что оттуда, из-за двери доносится одобрительный шум толпы, точно Максим выступал на площади перед строем солдат, готовых ринуться в бой. Эта какофония подгоняла, нервировала, все валилось из дрожащих рук, сосредоточиться не получалось. Плюнув, Рита закрыла сумку, надеясь, что взяла все, что нужно. Вбежала в комнату дочери.

— Готова?

Маша кивнула.

— Пойдем отсюда.

Проскочив мимо сотрясающейся под яростным напором конструкции из лестницы и комода, мать и дочь сбежали в ночь.


***


На ночном автовокзале было безлюдно. Со скучающим видом играл в телефон патрульный, храпел на лавочке бомжеватого вида мужик. Билеты пришлось покупать за наличные из карманных денег Маши — карточки оказались заблокированы. И когда успел?

Рита сидела, откинувшись на холодную металлическую спинку сиденья. На коленях у нее лежала Маша и мелко подрагивала.

— Мам, почему не остановимся у тети Тани?

— Потому что у меня говно, а не подруги, — бесцветным голосом ответила Рита, — Хоть бы одна сука приютила, так ведь как сговорились…

— Вы с папой разведетесь?

— Не знаю, — соврала Рита. Решение она приняла, едва оказавшись на улице, когда вызвала такси.

— А куда мы пойдем?

— Поедем к бабушке.

— Почему я о ней ничего не знаю? Я была у нее?

— Была. Один раз. Больше не ездили.

В голове сама собой всплыла сцена знакомства с внучкой. Баба Нина взяла трехлетнюю Машу на руки и отнесла в баню. Вскоре оттуда раздался душераздирающий вой — кричала дочь так, будто ее режут. Мать-покойница тут же подбежала к бабке, вырвала Машу у нее из рук, передала Рите и накинулась на старуху с проклятиями. Та же растерянно пучила глаза и все повторяла: «Видит, ви-и-идит!»

— Мам! — Маша ткнула мать пальцами в бок, — ты уснула что ли? Я спрашиваю, почему?

— Потому что бабушка… немного не в себе. Деменция или что-то в этом роде, — отмахнулась Рита. На этот вопрос четкого ответа она не знала сама.

— А зачем мы тогда к ней едем сейчас?

— Потому что больше некуда, — отрезала Рита, и, произнеся это, почувствовала как под сердцем расползлась голодная дыра.


***


Продолжение следует...


Автор — German Shenderov


#6EZDHA

Показать полностью
315

Городские легенды Мюнхена

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

Мюнхен — город древний, с историей. Стартует она аж с VIII века нашей эры. Основали его монахи, чей монастырь Шефтларн находился неподалеку. Сегодня на месте их первого поселения стоит самое старое религиозное сооружение города — Собор Святого Петра. Если залезть на смотровую площадку его башни, можно почувствовать, что та весьма ощутимо качается. Ушлые монахи быстро придумали варить пивко и продавать его на север, также облагородили дороги и взимали мзду с тех, кто вез соль из австрийских Альп. Само название города также переводится со старонемецкого как «у монахов». Монах же и стал символом города, а позже был переименован в Мюнхенского Ангела. Это, кстати, не только символ, но и должность: Октоберфест, фестиваль пива, урожая и свадьбы Виттельсбахов должна вместе в мэром открывать девушка в костюме Мюнхенского Ангела. Требования для этой роли очень строги: девушка должна родиться в Мюнхене, обязательно под Рождество и ей должно быть ровно 18 лет, ни годом меньше, ни годом больше.

Как и любой другой город, просуществовавший достаточно долго, Мюнхен собрал вокруг себя массу баек, мифов и легенд. Часть из них я слышал, часть знает каждый мюнхенец, а некоторые пришлось гуглить, переводить и перепроверять. Надеюсь, вам будет интересно.


След дьявола в Фрауэнкирхе

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

Cамой знаменитой городской легендой является, разумеется, та, что рассказывает о символе города — Фрауэнкирхе — он же Собор Пресвятой Девы Марии. Самое высокое здание в центре города — 99 метров — выше которого строить просто-напросто запрещено (опять же в центре). Раньше на его месте стояла часовня, настолько маленькая, что однажды во время службы толпа задавила маленькую девочку. Герцог Сигизмунд — властитель этих земель — был так опечален данным обстоятельством, что повелел построить собор, который мог бы вместить всех желающих. Возведенный аж в 1488 году (привет нацистам-конспирологам) всего за 20 лет, он поражал своими размерами и мощью, и, разумеется, не обошлось без гадких слушков, мол, архитектор продал душу дьяволу. Это — весьма распространенный троп в средневековом фольклоре, который прилипал едва ли не к любой выдающейся постройке — будь то мост через Дунай в Регенсбурге или Нойшванштайн в Фюссене. Но здесь ситуация другая — осталась неопровержимая улика. В карусели выше вы увидите след, впечатавшийся в плитку. Это — след самого Врага Человеческого, Сатаны, Люцифера, Властителя Земли собственной персоной. Нет единого мнения о том, при каких обстоятельствах дьявол оставил этот след, поэтому приведу здесь наиболее популярную версию.

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

Архитектор Хальсбах был беспредельно горд и весьма одарен. Он регулярно бахвалился своими проектами — например, строил здание, а потом велел при толпе вынуть центральную балку. Здание при этом оставалось стоять. Вдобавок, будучи человеком образованным, он интересовался церквями скорее как архитектор, чем как прихожанин. Это не могло не привлечь внимания дьявола, и тот взял архитектора плотно за яйца. Дьявол настаивал, чтобы церковь была построена без окон, иначе он разрушит ее в день освящения шквальными ветрами прямо на головы первых прихожан (за что потом, конечно, казнят самого Хальсбаха). Чтобы избежать этой участи, архитектор согласился принять некоторые инфернальные коррективы в макет. Говорят, что дьявол хотел оставить церковь без окон. И в день сдачи строительства он явился на объект, зашел через главные врата и удовлетворенно топнул ногой, прежде чем сгинуть обратно в преисподнюю — с той точки окон видно действительно не было. Но тут легенда лукавит, ведь видно и основной витраж за алтарем и боковые окна в башнях. Так что, думаю, правки были глобальнее и богохульнее, а именно — если смотреть на собор с неба, он похож на огромный фаллос с яйцами. Это никак не могли заметить прихожане церкви, так что зрелище было адресовано кому-то туда, наверх.

Sled-djavola-v-frauenkirhe.jpg

Сам же след сегодня стал обычной туристической заманухой, но не все так просто. Иногда Фрауенкирхе закрывается на органный концерт, куда попасть можно только по приглашениям. Это происходит в ночь с 30 апреля по 1 мая. Где добыть приглашение — никто не знает. Все это происходит очень тихо, без лишней огласки. Снаружи действительно можно слышать органные партии Баха и Мессиана, а вот внутрь никак не попасть. Наутро уборщики нередко обнаруживали капли крови внутри дьявольского следа, а некоторые клавиши органа заедали — такое бывает, если несколько раз подряд исполнить музыкальный интервал в три целых тона на пневматическом органе.


***


Jungfernturm

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

Jungfernturm, названная так в честь пыточного инструмента «железная дева» была когда-то частью внешней крепостной стены. Сегодня от весьма внушительной башни осталось только основание, но именно основание здесь и интересно. Суть в том, что башня использовалась как пыточная камера, а люди средневековья, как известно, знали толк в пытках. Помимо стандартных «испанских сапожков», раздавливавших людям щиколотки; дыбы, на которой растягивали несчастных, пока конечности не выходили из суставов; розог, масок для вливания расплавленного железа, колодок, щипцов, игл и ножей, здесь стоял настоящий шедевр инженерной изуверской мысли — «железная дева». По сути, просто гроб, усеянный изнутри острыми штырями. Жертву швыряли внутрь и медленно смыкали створки, пока казнимый не сознавался во всех смертных грехах или не истекал кровью. Но самое оригинальное в этом пыточном инструменте находилось внизу — люк в ее полу позволял сразу же избавляться от трупа, который падал в глубокий колодец, ведущий в фундамент здания.

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

По свидетельствам очевидцев, поблизости от башни царил не только плач и скрежет зубовный, но также жуткий смрад от десятков разлагающихся в основании башни трупов. Когда башню сносили, из стен выгребли несколько контейнеров костей. Неизвестно, сколько их еще осталось на дне башни, чей нижний уровень оставили нетронутым. О башне до сих пор ходит масса гадких слухов, начиная со «странных ощущений» поблизости, заканчивая призраком Франца фон Унертля, который каждый год является в годовщину своей казни — ночью с шестого на седьмое января. Черный фрак весь покрыт кровью, а в духе просвечивают дыры, оставленные клинками девы. Местные жители — и это запротоколированный факт — неоднократно вызывали полицию из-за стонов и воя, раздающегося зимними ночами от башни. Были ли это приколисты или ветер сыграл мрачную шутку с бюргерами — неизвестно.


***


Пропавшая деревня на Берг-ам-Лайм

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

Есть в Мюнхене и свой Роанок — знаменитое пропавшее поселение колонистов, ассоциирующееся в массовой культуре со словом «кроатон». Якобы целое поселение пилигримов бесследно исчезло, оставив на деревьях в округе вырезанное слово «кроатон». Здесь, правда, информации еще меньше — даже относительно названия бытую споры: называлось оно Пахем. Последнее свидетельство его существования датируется серединой четырнадцатого века. Было оно даже в своем роде «знаменито» — в деревне якобы не верили в Бога, а на местной часовне не было креста. Разумеется, исчезновение Баххайма местная епархия объяснила безбожием и ересью. Опять же — единственное объяснение исчезновения этой деревни звучит как «ее поглотили земные недра». Эта легенда, скорее всего, не дожила бы до наших времен, если бы в лесополосе между Римом (не тем, что в Италии) и Берг-ам-Лайм многочисленные свидетели не утверждали, что в безветренные дни из-под земли можно услышать звон колоколов и скрип тележных колес. Более того — еще одну деревня, уже Баххайм, построенная на том же месте, кажется тоже зацепило проклятием, и та сгорела до головешек в 1504 году.


***


Тучный призрак у Макстор

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

Напротив бара «089» на Максимилианплатц стоят древние Макстор — ворота, названные в честь курфюрста Максимилина I. Проходить пешком через их центральную часть считается плохой приметой, особенно в темные часы. Начиная с девятнадцатого века от тех, кому не повезло здесь прогуляться посреди ночи поступали свидетельства о навязчивом преследователе. Поначалу все выглядело безобидно и едва заметно — когда прошедший через ворота шел мимо фонарей, он замечал, что его тень как будто «разбухала». Чем дальше жертва призрака отходила от ворот, тем сильнее разрасталась тень. Одна пожилая дама клялась, что видела из окна спальни, как за одинокой девушкой следовала тень размером с дом и даже заслоняла фонари. Говорят, что с этой тенью нельзя возвращаться домой до самого рассвета, ведь, оказавшись в помещении она заполнит его целиком и заодно поглотит свою жертву.


***


Ведьмы на Максимилианштрассе

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

Там, где сегодня один за другим стоят магазины с неподъемными ценниками — Ролекс, Берберри, Дольче Габана и Луи Витон — раньше было куда более мрачное место. Фалкентурм — Соколиная Башня — еще один элемент городского ландшафта, где вы хотели бы оказаться в последнюю очередь. Она находилась напротив Национального Театра, который построят за сорок лет до того, как снести это проклятое место. В этой башне, как и в Jungfernturm занимались пытками и казнями, но только в отношении тех, кто попал под подозрение доблестных инквизиторов. По обвинениям в колдовстве, чернокнижии и сатанизме людей отправляли сюда, чтобы при помощи разнообразных инструментов вытянуть из них признание — до получения признания условную «ведьму» казнить было нельзя. Согласно легенде, последней помещенной сюда и казненной впоследствии ведьмой была некая Терезия Кайзер. Ее обвинил хозяин постоялого двора — якобы корова давали вместо молока кровь, а саму Терезу наблюдали ползающую на четвереньках вокруг хлева. Тереза выдержала целые калейдоскопы пыток, но, в итоге, лишенная зубов, с вываренными кипятком глазами, вырванными ногтями и прижженными сосками все же призналась. За день до назначенной казни у ее камеры слышали многоголосый вой, дьявольский хохот и прочую какофонию. Стражники опасались до рассвета заходить в темницу. Наутро ее обнаружили мертвой и голой — мешковина, в которую была одета пленница, бесследно пропала. Нашлась она неожиданным образом на том самом хозяине постоялого двора. Самого же хозяина обнаружили висящим в петле на балке хлева. Коровы же были мертвы, а их кишки развешаны по стенам.


***


Вокзал-призрак «Олимпийский стадион»

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

К Олимпийским Играм 1972 - тем самым, когда израильские спортсмены были убиты в результате теракта - года немцы готовились всерьез. Многие здания, построенные к этому знаменательному событию до сих пор изучают как уникальные объекты архитектуры с необычной конструкцией и неповторимым дизайном. Олимпийская деревня, стадион, парк… Но праздники заканчиваются, цирк уезжает, а остаются никому не нужные, пустые архитектурные монстры. Некоторые используются до сих пор, а некоторая часть была заброшена за ненадобностью. Так и произошло с вокзалом «Олимпийский Стадион». Так как жилых районов поблизости почти нет, а олимпийские объекты не сказать, чтобы пользуются популярностью, станцию закрыли в 1988. Однако, свято место пусто не бывает. Так, вокзал-призрак стал пристанищем разного рода бомжей и маргиналов. То, что поначалу выглядело как безобидная заброшка, приходилось вычищать поганой метлой. На этой территории для выяснения отношений встречались цыганские и афганские криминальные группировки, молодежь покупала наркотики, а неонацисты устраивали свои казни. Сегодня «Олимпийский Стадион» закрыт для посещения, а проникновение на территорию карается штрафом.


***


Женщина в черном в Мюнхенской Резиденции

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

Здесь, думаю, никто не удивился. Какой же дворец без призраков? Дворец сначала находился в пользовании курфюрстов, потом перешел в собственность династии Виттельсбахов. Несмотря на богатство и успехи в политике, сама династия считалась едва ли не проклятой. Постоянные кровосмешения привели к глубоко укоренившимся в роду психическим заболеваниям, от которых особенно страдали мужчины рода Виттельсбахов. Самой знаменитой жертвой этого генетического «проклятия» стал Людовик Второй. Нелюдимый, витавший в облаках, он, в итоге, упустил бразды правления. Недолго прожив в своем «сказочном» замке в Альпах, он был в итоге обнаружен мертвым на берегу Королевского Озера вместе со своим доктором. Забавный факт — оба были обнажены.

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

А, тем временем, в Резиденции, незадолго до его смерти видели бродящую по коридорам дворца Женщину-в-черном. Она царапала ногтями портрет еще живого монарха и горько рыдала. Никто не знает, кем на самом деле является эта скорбная тень, но данный факт даже отражен в семейных летописях: ее видели во дворце каждый раз незадолго до смерти члена семьи Виттельсбахов. Последний раз ее печальное шествие наблюдали за день до смерти сына Адальберта Баварского в 1969 году. Предупредить его монарх не успел — сын разбился во время учебного полета на «кукурузнике».


***


Суд Рамерсдорфской Церкви

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

Рамерсдорф — небольшая деревушка в прошлом, а теперь жилой район — находится в шести километрах от центра Мюнхена. Ничем не примечательное, тихое захолустье стало знаменитым благодаря Рамерсдорфскому колоколу. Церковь Святой Марии в Рамерсдорфе перестраивали множество раз, последний — в новом тысячелетии. Но эффект от двенадцатого, ночного удара колокола остается неизменным: стоило пробить двенадцати, как из земли прицерковного кладбища встают призрачные фигуры. Среди обычных деревенских жителей можно заметить кого-то грязного, истощенного, в изорванных лохмотьях. Бедняга закован в цепи, а по обе стороны его ведут священник и палач. По очереди деревенские выкрикивают свидетельства против язычника, обвиняют в похищении детей, жертвоприношениях и прочей ереси. Священник зачитывает приговор, а следом палач кладет шею язычника на плаху. Но стоит палачу замахнуться топором, как язычник выкрикивает какую-то белиберду то ли на галльском, то ли на старосаксонском и… часы бьют час ночи, и видение растворяется. Некоторые фольклористы, изучавшие этот вопрос, пришли к выводу, что слова, которые язычник выкрикивает перед казнью переводятся как «жизнь по кругу».


***


Призрачная дама в Эбербергском Лесу

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

Неподалеку от Мюнхена расположился Эбербергский Лес — весьма дикое место, где до сих пор обитают в изобилии олени, кабаны и даже медведи. Однако, и человек не обделил это место своим вниманием. Одним из немногих рукотворных объектов здесь является Капелла Святого Хуберта — маленькая и неприметная часовня. Для пешеходов это место, в отличие от Ворот Макса угрозы не представляет, зато несладко придется автомобилистам, проезжающим по этой тихой трассе в темное время суток. На обочине они встретят голосующую женщину и горе тем, кто ее подберет — оказавшись в салоне, она начнет выкручивать руль, дергать рычаг передач и всячески провоцировать аварию. Когда та все же случится — призрак исчезнет, оставив автолюбителя в лучшем случае в разбитой машине. Легенда гласит, что когда-то, в 1940-ых годах какой-то мужчина сбил на машине голосующую женщину, испугался и припрятал тело в лесу, оставив ее умирать. Однако, на немецких форумах несколько раз всплывало сообщение от некоего пользователя Dr.Me$$er, который утверждал, что является внуком того самого водителя. По его словам, дед намеренно сбил того, кто голосовал в ту ночь, так как то, что скрывалось в облике женщины, человеком не было.


***


Башенка палача на Зендлингер Тор

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

Зендлингер Тор — одни из ворот, через которые можно было войти в город, когда его еще защищала крепостная стена. Сегодня от нее остались лишь несколько башен, а вот все трое ворот — на месте. Впрочем, их облик претерпел небольшие изменения. Эти, например, лишились знаменитой Башенки Палача, или Кулачковой Башни. На южной стороне ворот как раз находился дом мюнхенских палачей. Как люди «грязной» работы они не должны были соседствовать с обычными горожанами, поэтому жили на окраине, у крепостной стены. Маленькая остроконечная башенка как бы указывала на принадлежность дома. Та, впрочем, под воздействием стихий и времени приобрела форму, напоминавшую кулак. И об этой башенке ходила легенда, мол, над палачом, чья совесть нечиста, кулак окрашивался ярко-багровым. Это означало, что палач казнил невиновного.

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

Это, конечно, сказки, а вот истинное предназначение башенки куда страшнее. Суть в том, что появилась она раньше, чем дом палача, и вот при каких обстоятельствах: однажды один алчный горожанин за вознаграждение договорился с бандой грабителей, что пустит их ночью в город. Об этом прознали местные власти и в гневе приговорили его к самой страшной смерти, которую могли придумать: замуровали его в маленькую башенку у ворот, чтобы тот «охранял» город, который собирался отдать на поругание. «Кулак» на верху башенки появился позднее — когда отверстие для дыхание решили замуровать, устав от криков умирающего.


***


Старое Южное Кладбище

Городские легенды Мюнхена Мюнхен, Германия, История, Крипота, Городские легенды, Страшилка, Призрак, Фольклор, Мифология, Длиннопост

Старое Южное Кладбище, на котором весной стоит густой аромат черемши, имеет весьма мрачную историю. Расположившееся неподалеку от Блюменштрассе — а в прошлом эта улица называлась Переулок Палачей — это кладбище появилось благодаря страшной эпидемии бубонной чумы, уносившей сотни жизней ежедневно. В 1563 году кладбища у церквей были так переполнены, что местный герцог издал указ, требующий хоронить чумные трупы за стеной. Так и появился этот некрополь. Хоронили здесь, в основном, братскими могилами, беспорядочно, без надгробных камней, имен и крестов. В определенный момент трупов было так много, что на кладбище прокопали тоннель под стеной — чтобы тележки с трупами не толпились у ворот и не распространяли заразу. Сто пятьдесят лет спустя Старое Южное Кладбище стало местом казни, известной как Зендлингская Ночь Убийств — рейхсармия заколола здесь больше тысячи баварских мирных повстанцев, выступивших против австрийского режима.


Любые попытки захоронений на этом кладбище приводили к тому, что вместо выкапывания могилы, приходилось проводить эксгумацию бесчисленных останков, беспорядочно посеянных в земле. Во время Второй Мировой кладбище вновь напомнило о себе — когда сюда приземлялись бомбы, человеческие кости разносило далеко за стены кладбища


***


На этом, пожалуй, пока все. Если я найду еще что-то интересно, то обязательно добавлю в статью.


Автор — German Shenderov


#БЕЗДНА@6EZDHA

Показать полностью 15
171

— Я люблю тебя (часть вторая)

Читать предыдущую часть

— Я люблю тебя (часть вторая) Любовь, Ужасы, Бездна, Скорбь, Кладбище, Похороны, Авторский рассказ, Призрак, Мистика, Мат, Длиннопост

На работу Лена собиралась в спешке — после ночного происшествия ее вырубило еще почти на три часа, и теперь она опаздывала. Выбежав за дверь, она привычно бросила за спину: “Закрой за мной” и сиганула в лифт. Мощный шлейф DKNY Men встретил ее и здесь. Лишь в электричке девушка, отбивая ежедневное: “Доброе утро. Я люблю тебя”, вспомнила, что оставила дверь незапертой. Но возвращаться было уже поздно — Ирина Максимовна строго относилась к опозданиям — а даже, если в квартиру вдруг заберется чужой, брать там все равно было нечего.

День прошел как в тумане. В голове все крутился этот странный ночной эпизод, который теперь казался то ли сном, то ли болезненным бредом. “Кажется, я схожу с ума”, — произнесла она, прислушиваясь к себе. Удивленно пожала плечами — ничего. Похоже, такая перспектива совсем не пугала Лена. Все, что ее могло напугать уже случилось. Обед с Володей снова не задался. Сначала пьяные мужики у соседней могилы долго обсуждали, “кто теперь за Афоню лямку тянуть будет”, потом пришли какие-то бабки и принялись квохтать и причитать над сломанным Володиным крестом и “ой, молодая такая, чего убиваисси?”. Пришлось уйти. Вдобавок, меж надгробиями Лене то и дело мерещилась тень давешней ясновидящей. “Следит она за мной что ли?” — думала девушка, шныряя меж оградками и пытаясь поймать шарлатанку в шляпе, чтобы плюнуть ей в лицо и высказать все, что она думает о тварях, наживающихся на чужом горе. Но то ли медиум так ловко ускользала от Лениного взора, то ли… она и правда сходила с ума.

Может быть, из-за этого допущения, этой готовности воспринимать все увиденное и услышанное как каприз больного, измученного кортизолом и грандаксином мозга, она и не удивилась, когда в конце рабочего дня достала телефон из шкафчика и прочла такое родное и такое невозможное: “Я тоже тебя люблю”.

В подъезд Лена влетела на всех парах. Дернула ручку двери, толкнула — заперто.

“Неужели…”

Дрожащими руками она еле всунула ключ в скважину, распахнула дверь, и… Нет. Конечно же, Володя не вернулся. Его невидимое присутствие ощущалось во всем — мокрая зубная щетка, поднятый стульчак, запах духов… Только вот его самого нигде не было, и это угнетало едва ли не сильнее.

— Где ты? — рыдая, Лена металась по комнате. Она заглянула в шкаф и под кухонную столешницу, даже сорвала едва колыхнувшиеся занавески. — Покажись! Я знаю, ты здесь! Я чувствую! Слышишь! Покажись мне!

Но Володя не торопился показываться. Дразнился, мелькнув тенью в пузатом экране старенького телевизора, оставленного в пользование арендодателем; шумел неразборчивым бормотанием в трубах, оседал еле ощутимым дыханием на затылке. Отчаявшись, девушка беспокойно пробродила по квартире едва не до двенадцати ночи. Времени не оставалось ни на ужин, ни на то, чтобы подготовить еду на завтра.

Душ она всегда принимала такой горячий, что той же водой можно было заварить лапшу быстрого приготовления. Ванная быстро наполнилась густым паром, в который Лена вглядывалась до боли в глазах, то ли надеясь, то ли страшась уловить едва заметное движение, призрачный силуэт в тумане. Но призрака Володи нигде не было. Уже стоя перед зеркалом с зубной щеткой, она застыла, позволив пасте стекать на голую грудь. Ментол болезненно щипал левый сосок, разливаясь по коже кусачим морозом, но Лене было не до этого —она изумленно разглядывала проявившуюся на зеркале надпись. Пар, осевший на стекле, очертил выведенную чьим-то пальцем надпись, признание: “Я люблю тебя”. Настроение прыгало, предвещая наступление ежемесячной гормональной бури. Лена хотела орать, взывая к миру теней, и докричаться до темных божеств, что цепкими щупальцами удерживают человеческие души, чтобы те выпустили любимого хоть на миг, хоть на секунду, для последнего объятия, последнего “прощай”; но уже в следующее мгновение она готова была облить квартиру святой водой, вызвать хоть священника, хоть экзорциста, хоть медиума, только бы это жуткое мертвящее присутствие, эти неведомые сквозняки навсегда ушли и перестали терзать душу надеждой на то, что Володя еще где-то рядом.

Сквозняки можно было списать на щели в окнах, запертую дверь и открытые фото на ноутбуке — на забывчивость, мокрую зубную щетку — на небрежность, опущенное сиденье унитаза — на случайность, но вот сообщение…

Впервые за эти два дня Лена взяла в руки Володин телефон. Есть только один способ узнать. Блокировки на гаджете не было — Лена и Володя не имели друг от друга секретов. Палец ткнулся в иконку мессенджера, сердце замерло в ожидании ответа…

Да. На утренние приветствия ей действительно отвечали с этого телефона, а, значит, Володя все это время был совсем рядом. Невидимый, неслышимый, он все же пытался заявить о себе, напомнить, не дать почувствовать себя брошенной…

Наверное, стоило что-то делать с этими постоянными слезами. В интернате нянечка любила говорить: “Станешь много плакать — глаза вытекут”. Лицо Лены, будь это так, уже давно обзавелось бы двумя пустыми подсохшими по краям глазницами. Но глаза не вытекали, а слезы всё не заканчивались, струились по щекам, будто где-то там, внутри Лены протекали воды Стикса, выплескивавшиеся на экран смартфона жирными солеными каплями.

Почти до часу ночи Лена листала их переписку. Смешные картинки, дурацкие фотографии, бытовые обсуждения — что купить домой, что приготовить на ужин, кто сходит оплатить коммуналку и прочие глупости. Совместные планы — поехать гулять в Царицино или в Икею за новым постельным бельем. Казавшиеся тогда бессмысленными, а теперь бесконечно ценные разговоры ни о чем — о толчее в метро, о том, какое платье надеть в гости, о том, как какому-то Гарику на тренировке свернули пятку… И, конечно, ежедневные, неизменные в своей формулировке “Я люблю тебя”.

— Я люблю тебя! — произнесла Лена в темноту пустой квартиры. Затем она проглотила две непривычно крупных таблетки, запила на всякий случай водой и закрыла глаза, мучительно вслушиваясь — не ответит ли кто. Не ответили.

Проснулась Лена от того, что чья-то рука нежно гладила ее по волосам. Холодный ужас разлился по всему телу. Густая тьма создавала иллюзию, будто Лена находится на дне океанской впадины, и бледный свет уличного фонаря, что пробивался в щель меж занавесками, казался лучом батискафа.

“Это просто сквозняк, всего лишь сквозняк”, — уговаривала она себя, одновременно боясь и желая поверить; сверху давил тяжелым облаком пряно-цитрусовый дух DKNY Men. Вдруг из темных вод выпросталось холодное щупальце, мазнуло по шейным позвонкам. Девушка еле-еле подавила визг, рвущийся наружу. Прижала страх к полу, как змею; прижала, как Володя прижимал к татами оппонентов, закручивая им руки под немыслимым углом. Она должна быть сильной, чтобы не спугнуть его.

— Володя? — тихо спросила Лена, едва смыкая губы — не прогнать бы сладостное наваждение.

— Я здесь, — прошелестела тьма, и холодная рука, осмелев, переместилась на шею, принялась поглаживать так, как умел только он — её первый и единственный мужчина. Кожа тут же покрылась мурашками, как и всякий раз от его прикосновений.

— Володя… — тяжело выдохнула она, поворачиваясь к нему, но рука удержала её на месте, прижала к постели, сильная, натренированная.

— Не надо… Ты не хочешь меня видеть… таким.

— Каким?

— Мертвым… — произнес он, прежде чем холодный, неподвижный поцелуй коснулся ее шеи.

Лену одновременно трясло от ужаса и возбуждения. Не в силах пошевелиться или повернуться, она принимала эти прикосновения с покорностью, на которую способны лишь болтающиеся в петле висельники и животные на бойне; где-то в глубине сознания Лена понимала, что все происходящее — неправильно, ненормально, невозможно… Но подсознание соблазнительно нашептывало: “Ты ведь сама этого хотела”, а прохладные тонкие пальцы так хорошо знали ее тело, что само отзывалось на ласки, игнорируя вопли рассудка…

Он долго не мог войти, видимо, боялся быть слишком грубым, поэтому Лене пришлось помочь, направить. Там, внизу, он был горячий, пульсирующий, почти как живой.

— Родной, мой родной… Мой мальчик... — шептала Лена в экстазе, не силах сдерживать рыдания, рвущиеся из груди. Что это было — слезы радости, или то противился лишенный голоса разум, пытаясь сообщить ей, что все происходящее ненормально; а, может, осознание того, что с первыми лучами призрак любимого мужчины пропадет, скроется в мире теней, и кто знает, сможет ли он вернуться обратно?

— Ты вернулся? Скажи, что вернулся! — шептала она, но за спиной раздавалось лишь сосредоточенное пыхтение, словно призрак не желал произносить вслух гадкую правду. — Поцелуй меня! — Нет. Я не могу… Ты не должна меня видеть. Я теперь другой…

— Плевать! Поцелуй меня, пожалуйста… — умоляла Лена так, будто от этого зависела ее жизнь.

Володя замялся, потом наконец выдавил своим шелестящим, еле слышным шепотом:

— Хорошо… Не открывай глаза.

Она кивнула и, вывернув шею, впилась в холодные, неподвижные, будто бы резиновые губы. От Володи сильно пахло зубной пастой и его неизменными духами. Так, касаясь его, слившись с ним самым близким из доступных человеку способов, Лена смогла на краткий миг не поверить, нет, – уверовать – в то, что Володя снова рядом с ней, снова жив, и все будет как раньше. Под сердцем набухло маленьким солнышком теплое чувство; оно нагревалось и разрасталось, стекая куда-то вниз живота, а следом взорвалось, превратившись в пульсирующую оргазменную сверхновую. Прижавшись к ней всем своим горячим телом, Володя выгнулся и застонал, изливаясь внутрь нее настоящим, жарким семенем. Извернувшись, Лена обняла возлюбленного, прильнула к нему, шепча:

— Мой… Только мой… Не отдам…

Припав к мертвому, неподвижному рту, Лена принялась дышать часто-часто, пытаясь отогреть эти холодные тонкие губы, взяла Володю за виски... чтобы почувствовать вместо привычного колючего ежика соломенных волос тонкую, длинную паклю, свисающую с холодного гладкого черепа. Взвизгнув, она дернулась прочь от самозванца; пучок мерзких, будто бы высушенных волос остался в руке. Открыв глаза, она увидела что-то тощее, ущербное, запутавшееся в одеяле. Что-то реальное и осязаемое, что-то, что сейчас было в ней… Инстинкты взяли управление на себя, и Лена принялась визжать и колотить ногами неведомого ночного визитера, отпихивая его пятками к краю кровати. Тот свалился на пол с физическим, вполне слышимым грохотом. Там, под лучом уличного фонаря-батискафа копошилось создание с тонкими бледными конечностями, будто целиком состоящее из локтей и коленей. Мелькнули торчащие ребра в каких-то язвах, в спутанном гнезде лобковых зарослей качнулись влажно поблескивающие гениталии, а следом из-под одеяла показалось и лицо. Лысая старческая голова с висячими лохмотьями волос, глубокие морщины, неестественно-кривой, скошенный на сторону рот, будто лишенный челюсти, и надорванные посередине губы. А из-под лысых бровей на Лену двумя мертвыми угольными отверстиями глядела сама непроглядная бездна, та самая, что жадно вбирает в себя души, жизни и воспоминания, не выпуская ничего обратно, подобно черной дыре.

— Я люблю тебя… — скрипуче пробасило существо неровным, ломающимся голосом.

Черные дыры глаз втягивали в себя остатки света, поглощали страх, боль и сознание Лены, замещая их темной пустотой. Вдруг девушка почувствовала невероятную легкость где-то под черепной коробкой, завалилась набок, и тьма поглотила все.


***


Лена проснулась с тяжелой головой — явно от таблеток. На часах было почти двенадцать дня — на работу она безнадежно опоздала. Телефон почему-то был на авиарежиме, но девушка, хоть убей, не могла вспомнить, как выключала связь. Стоило отключить его, как на Лену одно за другим посыпались СМС-сообщения о пропущенных звонках от начальницы. Девушка выругалась — из-за ночной галлюцинации она теперь могла потерять работу. Одеяло, правда, и в самом деле валялось на полу, но настоящий шок ее ждал на простыне. Даже сейчас, под светом тусклого январского солнца в собственной квартире, Лена почувствовала, как ноги подкашиваются и она оседает на пол — лучше так, чем хотя бы на краешек этого оскверненного ложа. Губы дрожали, глаза бегали по простыне, на которой подсохли следы вчерашнего соития, но хуже всего — рядом с ее подушкой лежала болезненно-реальная, предельно настоящая прядь омерзительной седовато-черной пакли.

Содержимое сумки полетело на стол. Ключи, косметичка, шейкер… Вот оно! Измятая визитка Анетты Ганюш, “медиума, некроманта, ясновидящей”, упала на крышку ноутбука, всю покрытую чужими, не Лениными отпечатками.

После короткого звонка, который Лена даже не запомнила — лишь знала, что произнесла слово “срочно” минимум шесть раз — она выскребла остатки денег, отложенных на похороны Володи, наскоро оделась и, не накрасившись, выбежала из дома. В ее выпотрошенной сумочке из стороны в сторону перекатывался контейнер для бутербродов с выдранной прядью внутри. Офис экстрасенса находился на территории какой-то промзоны. На проходной Ленины документы долго мусолил пожилой охранник, то и дело созваниваясь с неким Степаном Петровичем. Наконец, ее отправили к неказистому двухэтажному зданию, окруженному целой системой луж, где между дверью с надписью “Кирби” и железным щитком с трафаретным сигилом “ГК” находились распухшие дерматиновые двери в мир неизведанного с позолоченной табличкой, дублирующей содержание визитки.

— Заходи, деточка, заходи, — благостно промурлыкала массивная мадам, в своем старомодном багровом платье похожая на гигантский кусок говядины. Темные глаза в обрамлении коровьих ресниц мазнули по Лене, и голос ясновидящей поскучнел: — А, это ты… Что, приперло?

— Вы правда… можете общаться с мертвыми? — не здороваясь, выпалила Лена, попутно оглядывая помещение. От тошнотворно-приторных благовоний тут же разболелась голова. Стены офиса были украшены аляповатыми масками вперемешку с грамотами и благодарностями. На дубовом столе, который бы сделал честь и Собакевичу, валялись будто бы невзначай разбросанные карты таро; огромный хрустальный шар в позолоченной подставке выполнял роль пресс-папье, прижимая стопку бухгалтерских папок. Пухлые ручки в перстнях нетерпеливо постукивали по лакированному дереву. Здесь, вне кладбища, эта женщина напоминала медиума и некроманта еще меньше, но довериться Лене было больше некому.

— Я много, что могу, девочка… Например, могу проклясть и навести порчу, если кто-то проявит неуважение… — со значением произнесла она, оглядывая искусанные губы и набрякшие мешки под глазами девушки.

— Вы меня прокляли?

— Нет, дитя. Я не настолько жестока… Я же вижу, что в тебе говорит твое горе. Потеря… Она разлагает человека. Уничтожает его, замещает все хорошее черной, злой тоской… Той самой, что выплеснулась на меня. Я видела твою ауру, и не держу на тебя зла. А теперь просто скажи — ты хочешь с ним поговорить?

— Нет, — Лена хлопнула контейнером об стол, да так, что карты разлетелись в стороны, часть свалилась на пол, — Я хочу знать, что это.

Пока Лена рассказывала ситуацию, разумеется, утаивая пикантные детали, Анетт Ганюш долго и внимательно осматривала прядь. Повертела в руках, понюхала и даже, к омерзению девушки, лизнула клочок черных, с проседью, волос. После рассказа медиум долго сидела молча, закатывала глаза и гудела как трансформатор. Наконец, её взгляд вновь обрёл прежнюю телячью осмысленность, и медиум спросила:

— Значит, сильно его любила, да?

— Люблю, — кивнула Лена.

— Знаешь… Во многих культурах строго-настрого запрещается скорбеть по усопшему. В Мексике, в Нигерии, в Индонезии прощание с мертвыми стараются обставить как праздник… Как счастливые проводы в иной мир. Славяне верят, что, если слишком сильно плакать по усопшему, можно “утопить” его слезами, — увлекшись собственной лекцией, ясновидящая принялась накручивать прядь на палец. — Какие-то эзотерики считают, что слезы близких задерживают души в нашем мире, подпитывают их энергией, и они застревают меж жизнью и смертью. Но…

— Что “но”? — поторопила Лена.

— Но я — некромант, девочка. Я касалась той стороны, и знаю, что там. Потусторонний мир – вотчина не покоя, но голода. Там обитают ненасытные, непостижимые для нас сущности, которые только и ждут шанса присосаться к тебе. Энергетические паразиты оттуда — это обломки чужих душ, оставленные астральные тела, пустые треснутые сосуды, что тщатся себя заполнить. Ты же создала для них идеальные условия — подсказала им маску, облик, в котором будешь готова принять их. Твоя скорбь — это врата. Считай, что ты собственноручно вручила одной из этих тварей приглашение и открыла дверь.

Лена сидела, оглушенная потоком бреда, который на нее обрушился. Наверное, нужно было встать, развернуться и уйти, выбросить чертову визитку и удалить номер. Но там, на дне сумки лежал телефон, на дисплее которого светилась зеленая полоска — очередное сообщение от Володи, а ясновидящая прямо сейчас вертела в руках страшное доказательство того, что произошедшее сегодня ночью — предельно реально.

— И что же делать? — спросила она, ожидая, что медиум сейчас предложит совершить серию дорогостоящий ритуалов, провести сеанс экзорцизма, будет резать воздух ножом, жечь неведомые травы, снова мычать, закатывать глаза и всячески изображать кипучую деятельность, но женщина лишь откинулась на широкую спинку кресла, отшвырнула от себя прядь и скрестила руки на груди.

– Нужно, деточка, просто перестать скорбеть.

Лена не верила своим ушам. И за этим она пришла? На исходе этих двух адских недель ее наградой стала великая истина — нужно “просто” перестать скорбеть. Спасательный круг был лишь нарисован на доске у причала. Священный Грааль оказался мятой банкой из-под “Пепси”. Сиянье звезд обернулось блеском фиксы в широкой пасти ясновидящей.

— Всего-то? — с истеричной усмешкой выдохнула Лена.

— Другого способа нет, — развела руками медиум. Звякнули перстни на пальцах, сверкнули фальшивым золотом сплетенные в ожерелье знаки зодиака, разложенные по внушительной белой груди. Коровьи глаза принялись бегать по офису, давая понять, что аудиенция окончена. Не забрав ни контейнер, ни его страшное содержимое, Лена вскочила с места и выбежала из офиса.


***


Темнело рано. Квартира встретила Лену мраком и пустотой. Впрочем, это была не совсем правда. В пустоте кто-то обитал, и теперь она знала это наверняка. Видела, как поменяли положение складки сброшенного на пол одеяла, как сомкнулись еще утром открытые занавески, как улыбается Володя с фотографии на включенном его фальшивой копией ноутбуке. Девушка даже не вздрогнула, когда увидела, что ящик с ее бельем слегка приоткрыт. В воздухе витал тяжелый аромат Володиных духов.

Слез больше не оставалось. Лене категорически не хотелось подкармливать мерзкую голодную тварь даже теми крохами сил, что у нее еще оставались. Собственное нутро казалось ей грязным и использованным, жизнь — сломанной, выброшенной на помойку. Маленькая студия в Одинцово, казавшаяся раньше им двоим раем в шалаше, теперь стала слишком тесной даже для нее одной. Девушка подошла к окну и взглянула вниз — голые кусты, чья-то машина, снег… Слишком низко.

Эта мысль пришла ей в голову еще тогда, в “Скорой”, что без мигалок ехала по ночному городу, останавливаясь на светофорах и послушно пропуская общественный транспорт — спешить-то некуда. Все эти дни она изо всех сил прижимала ее ногами ко дну черепной коробки, не давая всплыть, глушила таблетками, топила в потоках слез… И ради чего? Ради чего вести это жалкое, бессмысленное существование, когда у тебя отобрали, нет, грубо, с мясом, вырвали то единственное, что давало тебе силы просыпаться по утрам?

Этот виски Володя выиграл в лотерею на новогоднем корпоративе. Начальство расщедрилось на пафосную бутылку в жестяной коробке, и Володя собирался ее распить по особому случаю. Кажется, случай наступил.

Лена наполнила бокал до краев, слегка пригубила, поморщилась — виски воняло и было омерзительно-теплым. Ну, ничего. Лекарство и не должно быть вкусным. Лена щедро зачерпнула маленьких шершавых овальчиков из таблетницы и принялась жадно, запихивать их в рот горстями. После каждой порции она произносила тост и делала щедрый глоток виски:

— За нас, Володя. За нашу жизнь, которую мы не прожили.

Глоток.

— За нашего ребенка, которому не суждено родиться.

Глоток.

— За эту херову электричку и за эту гребанную шаурму.

Глоток.

— За тебя, некромант и ясновидящая, манда ты бесполезная.

Затем Лена улеглась на диван и принялась ждать, пока лекарство подействует; лекарство от боли и от слез, от невыносимой тоски, что подобно двум метрам сырой промерзшей земли давила на грудь. Душила, мешала дышать, мешала жить. Из груди наружу рвались горькие смешки.

-Ха. Просто перестать скорбеть. Просто. Ха. Очень просто. Ха.

Голова кружилась и гирей погружалась в подушку. Казалось, еще немного, и она продавит диван, свалится на пол и покатится по паркету под стол. Вообразив эту сцену, Лена всхрюкнула; из носа показался сопливый пузырь. Конечности тяжелели, в глазах все расплывалось, смешивалось в единую, неразличимую массу. Веки уже опускались, когда сквозь решетку ресниц девушка заметила медленно открывающуюся дверь шкафа, изнутри которого лилась тьма, и бледную руку, опускавшуюся на пол с робостью кисейной барышни, что пробует воду.

— Хер тебе, — сонно произнесла Лена, и смерть нежным теплым покрывалом укрыла ее.


***


Чьи-то длинные пальцы грубо порвали покрывало, упершись в мышцы челюсти так, что Лене пришлось открыть рот, и эти пальцы — длинные, бледные, в мерзких язвах – принялись давить ей на корень языка. Вместо потолка перед девушкой возникло дно салатницы. Пальцы хозяйничали во рту, больно ковырнули ногтями небо, залезали едва ли не в пищевод.

— Блюй, дурочка, блюй! Ну же! Блюй, кому говорят!

Наконец, рефлекс сработал, и недопереваренные таблетки в жгучей смеси виски и желудочного сока толчками прокатились наверх. Часть пошла носом, и Лена отчетливо ощущала как одна из таблеток застряла в ноздре.

— Вот так, вот так, давай, детка, ну ты чего? Совсем дурочка! Зачем же ты…

Лена не видела лица того, кто держал ее за волосы, будто бы выжимая в салатницу, зато, несмотря на слезящиеся глаза, хорошо разглядела бледную, отороченную редкими седыми прядями, образину, безжизненно осевшую на стуле. Теперь, при свете она не могла поверить, что приняла эту ненатуральную, с порванной губой, резиновую маску за чье-то лицо. Она попыталась было вырваться, но конечности не слушались. Все, что ей оставалось — висеть на краю дивана во власти неведомого насильника и вновь и вновь извергаться в икеевскую салатницу. Шестеренки в голове крутились со скрипом, заторможенные убойной дозой транквилизатора, но мало-помалу все вставало на свои места: почему вдруг таблетки изменили размер, откуда надписи на стекле, кто поднимал стульчак унитаза и главное — кто писал ей сообщения.

Когда ее, проблевавшуюся, вновь бросили на кровать, она почти не удивилась, когда увидела над собой ноздреватое бледное лицо соседского сынка. Запущенный псориаз, впалая грудь, неестественная патологическая худоба, кривые зубы — шансы этого парня лишиться девственности стремились к нулю, но он воспользовался приглашением, оставленным Леной. Ключами, забытыми в замке.

— Астральный… паразит. Глист энергетический, — выдавила Лена и глупо хрюкнула. Сейчас эта ситуация все еще казалась ей ужасно смешной, но опьянение препаратами понемногу отступало, сменяясь яростью. — Ах ты, ублюдок! Мелкая дрянь… Ты за это сядешь, слышишь? Знаешь, что делают с такими как ты на малолетке? Ты будешь спать у параши и чистить обувь языком! Ты…

— Пей-пей, — ломающимся голосом лепетал подросток, с силой подсовывая ей стакан и едва не выбивая зубы. Лена пыталась сопротивляться, но руки не слушались. Длинные пальцы вцепились ей в нос, и рот пришлось открыть. Какая-то оседающая на языке суспензия полилась в горло. Девушка попыталась ее выплюнуть, но подросток на удивление ловко закрыл ей рот, и, чтобы не захлебнуться, Лене пришлось сделать глоток.

— Говнюк мелкий, — мямлила она, чувствуя, как тело вновь тяжелеет, врастает в матрас. Язык разбухал, не помещаясь во рту. Мир становился таким маленьким, игрушечным и неважным. Тем временем “астральный паразит” аккуратно стягивал её ноги ремнями.

— Не переживай, — приговаривал он, — Ты больше не одна. Я о тебе позабочусь. И о ребенке нашем позабочусь. Я теперь всегда буду рядом, милая, и ни за что, никогда не оставлю. Мы ведь любим друг друга, правда?

Коснувшись ее губ своими, на этот раз теплыми, потрескавшимися губами, он блаженно замычал и прошептал на ухо:

— Я люблю тебя.


***


Автор — German Shenderov


#6EZDHA

Показать полностью
168

— Я люблю тебя (часть первая)

— Я люблю тебя (часть первая) Любовь, Ужасы, Бездна, Скорбь, Кладбище, Похороны, Авторский рассказ, Призрак, Мистика, Мат, Длиннопост

— Я люблю тебя, - раздалось в пустой квартире. Лена проснулась, но не стала открывать глаза. Вытянула руку, пошарила по простыне. Пусто. И холодно. Вот уже неделю как пусто и холодно. Рядом. Вокруг. Внутри. Не открывая глаза, девушка протянула руку к тумбочке, вытряхнула из таблетницы овальное зернышко успокоительного и проглотила, не запивая. Часы показывали четыре утра, но спать больше не хотелось. На автопилоте она прошла на кухню — если так можно назвать этот полутораметровый закуток — ткнула в кнопку чайника, отправилась в ванную. Рука машинально отыскала розовую зубную щетку; синяя же засохла, топорща белесые, в остатках пасты волоски. Дверь в ванную была по привычке заперта, хотя запираться теперь было не от кого. Зато сидение унитаза, обитое плюшем, было опущено, издевательски-белое, овальное. Такое же овальное, как последняя фотография Володи.


***


Он не доверял подаренному им же перцовому баллончику — всегда дожидался ее после работы на Ярославском вокзале, чтобы уже вместе доехать домой на электричке. Так было и в тот раз.

— Фу! Ты что, заказал с луком? — скривилась Лена, принимая поцелуй в холодную с мороза щеку.

— Слушай, ну без лука невкусно! Погоди… Я вот…

Покопавшись в портфеле, он достал изрядно остывшую, упакованную в пакет шаурму, протянул Лене. Уже в электричке «Москва-Фрязево» она вгрызлась в слегка влажное тесто, начиненное потекшими овощами и пережаренным мясом.

— Слушай, не бери у него больше. Совсем халтурить стал. Это же не шаурма, а какое-то кашло…

— Мне нормально. Не нравится — давай доем! — Володя шутливо подался вперёд. Лена же со смехом рыкнула и, отстраняясь, отвела руку с шаурмой в сторону; та ткнулась во что-то мягкое, шуршащее; послышалось недовольное:

— Э, мля! Слышь, овца, ты граблями аккуратней маши!

Не раз этот развязный хриплый оклик приснится ей в кошмарах. Но тогда она лишь прыснула, увидев белое пятно от соуса на причинном месте чьих-то спортивных штанов.

— Извините! — пискнула она, едва сдерживая смех.

— Лех, ты идешь? — раздалось из прохода.

— Да какой нахер, ты гля, че эта манда криворукая натворила!

— Ты кого мандой назвал? — ответ прозвучал совсем рядом, над самым ухом. Широкий, угрожающий Володя уже поднимался: одного его вида обычно хватало, чтобы отвадить любых уличных приставал. Но эти почему-то разбегаться не торопился. Лена оглянулась по сторонам — как назло, вагон был почти пуст. Лишь свисали с дальней скамейки ноги какого-то бомжа, и тощий студентик, вжав голову в плечи, всё глубже закапывался в свою книжку.

— Володя, не надо! — шикнула Лена, но тот не послушал и стряхнул ее птичью хватку с запястья. Что гопник с пятном на штанах – тощий и кривозубый, что его товарищ, приземистый и круглый как мячик, никак не тянули на достойных противников для гиганта-Володи, с детства занимающегося тхэквондо и джиу-джитсу, и к тому же жмущего сотню от груди. Сейчас он сделает шаг в сторону этих шакалов, и они дрогнут, испарятся.

— Слышь, а ты че впрягся? Твоя баба?

— Ну моя, и что? Какие-то вопросы? — Володя сделал шаг в проход, тесня гопников к стене. Голова опущена, подбородок закрывает шею, руки на уровне корпуса. Лена видела это раньше, когда на одном из корпоративов к ней начал приставать бывший начальник. Уже несколько секунд спустя здоровый мужик лежал на полу с вывернутой за спиной рукой и просил у Лены прощения. Наверняка так будет и сейчас. Но почему тогда по затылку веет тревожным потусторонним холодком? Или, может, это лишь морозный ветер залетел в заклинившее окно?

— Тогда тебе за ее грабли и отвечать! — набычился «испачканный», тыкаясь прыщавым лбом едва ли не в подбородок Володи. Тот не стал дожидаться более удобной возможности — приобнял гопника за шею сзади, точно собирался поцеловать, и с силой ударил лбом прямо в лицо.

Кровь брызнула из разбитого носа; «испачканный» неловко ссыпался на пол электрички, прижимая руки к лицу. Второй — коренастый, почти круглый — возопил:

— Мужик, ты че, охерел?

Кулак, летевший в скулу, Володя поймал на полпути, сменил его направление, схватил нападавшего поперек запястья и увел в простейшую «кимуру». Этот прием умела выполнять даже Лена — Володя в свое время настоял на том, что она должна уметь за себя постоять. Немудреный и эффективный, он укладывал на пол и вертлявых «боксеров», и тяжеловесных боровов — рука одинаково больно покидает плечевой сустав и у тех, и у других. Лена уже ждала, что сейчас гопник повалится прямо на грязный пол электрички — Володя обычно не разжимал хватки, пока противник не ляжет плашмя — но тот завозился, роясь в карманах спортивной куртки. Раздался щелчок, после чего коренастый, корчась от боли, принялся по-младенчески колотить Володю куда-то в район бедра маленьким кулачком.

Свой истошный визг Лена услышала раньше, чем осознала происходящее. Коренастый вывернулся — рука его висела петлей, а Володя медленно отступал в сторону и щупал свой правый карман, точно проверяя, взял ли с собой мобильник. И каждый раз его кисть становилась все более красной и блестящей, будто он окунал её в банку с клубничным вареньем. Раздалось чмоканье, и клубничное варенье вырвалось наружу неостановимым потоком. Коренастый вытер выкидуху, спрятал в карман, а затем помог подняться «испачканному»; дико вращая глазами, гопники выскочили в тамбур. Хлопнула дверь, отделяющая вагоны друг от друга.

— Лена, мне… — Володя не договорил, присел с тяжелым вздохом на сиденье, продолжая изумленно рассматривать свою окровавленную конечность; под лавкой уже собиралась темная лужа. Лишь теперь девушка очнулась от страшного зрелища. Она вскочила и побежала к кнопке связи с машинистом, крича на ходу:

— Помогите! Кто-нибудь! Помогите!

Единственный пассажир — студент с книгой — активно делал вид, что дремлет и совершенно не замечает происходящего. Сонно ворчал бомж, переворачиваясь на другой бок. Вместо желтой панели связи с машинистом к стене лип оплавленный кусок пластика.

— Помогите!..


***


«Доброе утро, милый. Я люблю тебя», —она набила сообщение и ткнула в кнопку «Отправить». На сообщение никто не ответил. Разумеется. Володин телефон остался лежать на полке над телевизором — там, куда она его положила после похорон. Можно было, конечно, вытащить симку, продать или просто закинуть мобильник в дальний ящик и оставить разряжаться, но… Сейчас, трясясь в забитом под завязку тамбуре электрички, в окружении чужих шарфов и меховых воротников, щекочущих нос, было так легко представить, что Володя сейчас еще спит, разметавшись по кровати. Его будильник стоит на десять утра — на работе ждут ко второй смене — и вечером он вновь встретит Лену на Ярославском с этой вонючей шаурмой, потом они вместе поедут домой и все будет, как раньше… Эта маленькая глупая фантазия позволяла Лене спокойно отработать смену и, выйдя из офиса, не нырнуть под электричку — эта смешная зыбкая вера в то, что ее самый родной, единственный мужчина все еще жив. А дома… Дома нужно было выпить две таблетки снотворного и лечь спать в надежде, что «время все вылечит», как сказал ритуальный агент, прокатывая её карточку в щели терминала.

Стоило выйти на платформу, как мороз, сдерживаемый до этого теплым дыханием вагона, вцепился в щеки, принялся кусать и щипать, выдавливая из Лены холодные бесчувственные слезы. Ветер швырял снег в лицо, залепляя нос, рот, глаза — точно стремился похоронить Лену заживо. Та отплевывалась, размазывая слезы и талую воду по лицу, нырнула под крышу перехода, проморгалась, разлепила заиндевевшие ресницы и увидела перед собой…

— Володя! — выдохнула она сипло, после чего закричала: — Володя! Стой!

Но высокая фигура в белом сноубордическом пуховике и растрепанной ушанке, кажется, не собиралась останавливаться.

— Володя! Стой! Подожди!

Как специально, тут же перед Леной выстроились какие-то бабки, изучающие билеты. Одну она едва не сбила с ног, и та немедленно разразилась проклятием:

— Да чтоб тебя черти побрали!

Не обращая внимания на возмущенные оклики, Лена пробивалась сквозь толпу как атомный ледокол. За внешней хрупкостью обнаружилась настоящая машина, способная отодвигать локтями и крепких работяг, и гигантских торговок с их клетчатыми баулами.

— Смотри, куда прешь, овца! — слышалось повсюду.

— Извините! — отвечала она на ходу, набирала воздух в грудь и вновь звала удаляющийся белый силуэт. — Володя!

— Да чего тебе? — возмущенно спросил какой-то мужик, видимо, тёзка.

— Извините, я не вам! — бросила Лена машинально. — Володя, подожди!

И тот действительно подождал. Остановился у турникета, копаясь в кошельке, даря ей те необходимые секунды, за которые она преодолела оставшееся расстояние. Лена вцепилась в его локоть почти как в тот вечер, и он повернулся…

— Уйди, не подаю! — рыкнул из-под Володиной шапки на нее какой-то чужой мужчина. Найдя, наконец, свой билет, он прислонил его к турникету и пропал в мельтешении стеклянных дверей, а Лена, сотрясаясь от рыданий, медленно осела по стене.


***


Из-за инцидента в переходе на работу Лена опоздала. Обычно строгая к опоздавшим, Ирина Максимовна взглянула на нее из-под густо накрашенных ресниц, и лишь раздосадованно бросила:

— Давай быстрее в раздевалку. И приведи лицо в порядок, у нас здесь не похоронное бюро…

Действительно, ритуальное агентство, в которое обращалась Лена, находилось через улицу — туда она бегала договариваться о похоронах в свои обеденные перерывы. А раньше они с Володей использовали это время, чтобы встретиться в скверике неподалеку и перекусить вместе.

— Телефон в шкафчик! — бросила начальница через плечо. — Лицо попроще, улыбаемся пошире! Мне нужны аниматоры, а не плакальщицы!

Через несколько минут Лена вошла в игровую комнату детского кафе с застывшей, напрочь искусственной улыбкой на лице. Глаза ее стеклянно поблескивали, вглядываясь куда-то внутрь черепной коробки.


***


Преображенское кладбище встретило Лену глазурью наледи и промозглым ветром, но даже здесь было уютнее, чем там, в мире живых, где не осталось ни одного дорогого ей человека. И она, и Володя были приютские. Володю до десяти лет воспитывала бабушка, а когда та умерла, мальчик загремел в интернат. Лена своих родителей не знала вовсе — кто-то из нянечек за спиной называл ее отказницей. В целом мире не было у них никого ближе друг друга. Теперь, когда реальность раскололась надвое, когда из ее, Лениной, души смерть выгрызла половину и спрятала под землю, лишь в этой обители мертвых она чувствовала, что совсем рядом, под двухметровой толщей промерзшей почвы, лежит единственный дорогой ей человек, ее половинка. Так близко и одновременно бесконечно далеко.

Земля над могилой еще не осела, поэтому над занесенным снегом холмиком вздымался деревянный крест. В ритуальном агентстве его назвали временным, будто и сама могила была здесь ненадолго, пока Володя не наберется сил и не восстанет. Отряхнется, выплюнет зашитую в рот вату, расправит плечи, обнимет Лену, и все у них снова будет хорошо.

— Ну привет! Как твой день? — обратилась она к фотографии в рамке, поставила ее на край скамейки.

Володя не любил фотографироваться — этот снимок был сделан еще летом. Легкая полуухмылка, белая футболка с эмблемой спортивного клуба, напряженный специально для фото бицепс, перечёркнутый черной полоской. Если расфокусировать взгляд, можно было на секунду представить, что эта траурная лента — лишь лямка рюкзака. Будто фотограф застал Володю в момент, когда он стягивал ее с плеча, собираясь достать свой неизменный шейкер с протеиновой смесью. Но на этот раз шейкер достала Лена, поставила рядом с сумкой, взболтала, чтобы молоко получше перемешалось с осевшим на дне белым порошком — тот отдавал на вкус яичным белком. Себе она приготовила металлический термос с чаем, открыла контейнер с бутербродами, разделила — два, с колбасой и сыром, отложила на салфетку.

— Ешь давай, на работу скоро.

Разумеется, интереса к еде не продемонстрировал никто, кроме, разве что, растрепанной кладбищенской вороны на ограде, что хитро косилась на бутерброды блестящими глазками.

— А у меня, представляешь… Сегодня пацану нос разбила, — рассказывала Лена, старательно пережевывая затвердевшую на морозе сырокопченую колбасу. — Играли в «съедобное-несъедобное», и кто-то на слове «навоз» так психанул, что пнул мячик ногой. И прямо в носопырку этому… белобрысому. Кровищи было! И Максимовна беленилась. По ходу опять штрафанет на премию…

Володя не отвечал, лишь понимающе улыбался с фотографии: мол, детка, это все мелочи.

— А эта Наташка, представляешь, сразу такая: «Ой, Леночка, что же ты так, не уследила, как мы теперь…» Как будто сама там не стояла. Манда криворукая…

Слова отдались эхом в голове, обросли какой-то колючей морозной плесенью, стали хриплыми, гнусавыми, дополнились стуком колес и шумом электрички. «Манда криворукая!»

Термос полетел наземь, следом отправились и недоеденные бутерброды; выплеснулся протеиновый коктейль, превращая еду в омерзительное месиво. Ворона взволнованно каркнула и улетела прочь.

— Почему? Почему? — выла Лена, некрасиво кривя рот. Горячие слезы скатывались с глаз и остывали на губах горькими каплями. — Почему-почему-почему? Лена пнула крест, сбивая с перекладин снежные шапки.

— Вернись, слышишь? Хватит лежать! Вставай! Вернись ко мне, сволочь! Вернись! Я же не могу без тебя! Вернись, тварь такая! Вернись-вернись-вернись!

Когда Лена пришла в себя, крест уже был переломлен надвое. Нос сапога ощетинился воткнувшимися в него щепками. Табличка упала в снег, надписью вниз, и это странным образом успокоило девушку — ведь так можно было хоть ненадолго поверить, что на сыром куске фанеры написано другое имя, незнакомого ей человека. Отзвуки совести кольнули сердце.

— Что же я натворила…

Без сил, пачкая джинсы кладбищенской землей, девушка опустилась на землю и принялась очищать табличку, когда за спиной раздался голос:

— Дочка, не убивайся так, не надо…

Лена горько усмехнулась — злая ирония ее жизни состояла в том, что «дочкой» ее называли только совершенно посторонние люди. Обернувшись для резкого ответа, девушка ненадолго замялась — вместо типичной бабки-кликуши, что повсюду лезут со своими советами, за оградкой она увидела солидную крупную женщину лет сорока. Черная соболиная шуба едва ли не волочилась по земле, поблескивали многочисленные перстни, надетые прямо на перчатки, а лицо пряталось под весьма мрачным многослойным макияжем. Образ довершала антрацитовая шляпа с гигантскими, шире плеч, полями. От неожиданности Лена прыснула, надув носом пузырь. Тот лопнул, слизью осев на губе, и незнакомка тут же протянула бумажный платочек — почему-то кроваво-багрового цвета.

— Спасибо, — поблагодарила Лена, поднимаясь с земли и отряхиваясь; незнакомка тем временем цепко оглядывала девушку, точно ощупывая большими темными глазами в обрамлении неестественно-длинных нарощенных ресниц. Наконец, она спросила:

— Муж?

— Жених, — насупившись, ответила Лена. От этого нарочитого, чужеродного сочувствия ее начинало подташнивать. Но в голосе странной тетки чувствовалось нечто другое — холодный, расчетливый интерес. Взгляд ее, как муха по стеклу, оценивающе ползал по табличке, оградке и сломанному кресту.

— Одиннадцать дней, да? Любила его сильно?

Теперь эта женщина начинала вызывать у Лены раздражение. Кто она такая? Зачем она ее допрашивает? Что ей нужно? И лишь, когда Лена заметила странное, будто бы сплетенное из знаков Зодиака ожерелье с пентаклем по центру, все встало на свои места.

— Нужно, наверное, обладать охеренно редким даром, чтобы суметь прочесть даты на табличке, да? — с вызовом бросила Лена.

— Нет. Но нужно обладать даром, чтобы прочесть твою скорбь! — невозмутимо ответила ясновидящая.

— Да пошла ты… — Лена уже собирала в сумку термос и контейнеры, когда унизанная перстнями рука сунула ей в руки безвкусно оформленную визитку — черную, с золотыми вензелями, гласившими: «Анетта Гюнеш, медиум, некромант, ясновидящая». Гнев девушки вдруг воспылал столь ярко, что даже затмил тоску по Володе.

— Если ты захочешь услышать его снова…

— Да ты охерела, тварь размалеванная? — задыхаясь от ярости, Лена приблизилась к ясновидящей. — Ты сюда, значит, охотиться ходишь? Новых клиентов, сука… На чужом горе наживаешься?

— Знаете, вы пока не готовы… — пролепетала медиум, отступая на шаг. Хоть та и была выше Лены на голову, но, глядя на воинственный оскал и крепко сжатые кулачки девушки, она сочла за лучшее ретироваться. — Если передумаете…

— Пошла нахер, тварь! Нахер! Пошла! Сука! Тварь! — вслед убегавшей женщине летели комья земли и тяжелые ледышки, но ни один не достиг цели — та оказалась на редкость проворной. — Сука мерзкая, манда!

Когда тень ясновидящей скрылась за бесконечными рядами надгробий и оград, Лена посмотрела, наконец, на свои руки — маникюр был безвозвратно испорчен. Между пальцами так и осталась торчать визитка, теперь измятая и грязная. Девушка было швырнула ее под ноги, но огляделась, будто вспоминая, где находится, совестливо подобрала ненавистную бумажку и засунула в карман. Пора было возвращаться на работу.

∗ ∗ ∗

Наконец-то рабочая смена закончилась. Чужих, нелюбимых спиногрызов разобрали родители, а Лена осталась — одного из «маленьких посетителей», как их называла Ирина Максимовна, стошнило прямо в кадушку с комнатной пихтой. Теперь Лене приходилось вычерпывать склизкую от желудочного сока и полупереваренной пиццы почву и засыпать новую. Благо, маникюр уже можно было не беречь.

Когда Лена добралась до своего шкафчика, она уже едва переставляла ноги. От успокоительных слегка мутило, а в глазах двоилось от усталости из-за того, что она набрала смен, чтобы расплатиться с похоронной конторой. В подсознании неустанно звенел чей-то противный голосок, который Лена старательно игнорировала, но в глубине души знала, что тот прав — теперь, когда Володи не стало, ей каждый день придется работать в две смены, чтобы оплачивать аренду.

Достав из шкафчика телефон и увидев зеленую полоску уведомления, Лена даже не сразу проверила, кто ей написал — наверняка, какой-нибудь спам или очередные распоряжения от начальницы. Больше было некому. Ее главный, ее единственный собеседник теперь лежал на глубине двух с лишним метров, а его мобильник — на полке над телевизором. И все же… «Я тоже тебя люблю», —текст на бежевом фоне мессенджера чернел, стекал и расплывался перед глазами. Очередная капля упала на дисплей. Из-за слез Лена не видела ни дешевенького смартфона, ни собственных рук, держащих его, но ей достаточно было увидеть главное — имя отправителя. В верхней части экрана буквы складывались в слово «Любимый».


***


В подъезд девушка ворвалась, едва не сбив с ног соседа, тощего подростка лет четырнадцати с лицом, похожим на луну — бледным, круглым и изрытым кратерами. Тот выпучил белесые глазки, выдавил вялое «здрасьте» и шмыгнул прочь.

Лена вызвала лифт, едва ли не пританцовывая от нетерпения. Если бы тот не оказался на первом этаже — побежала бы наверх пешком. Двери со скрипом открылись, и дно лифтовой кабины тут же слегка просело, точно на него кто-то наступил.

«Володенька», — подумалось тут же. Он всегда первым заходил в лифт и придерживал для нее дверь; и даже обитый поролоном деревянный ящик не помешал ему исполнить свой джентельменский долг.

— Спасибо, — прошептала Лена, нажимая кнопку своего шестого этажа.

Едва двери лифта разъехались, девушка рванулась ко входу в квартиру, дернула ручку. Ну да, как же… Открывать ей никто не спешил. Рассудком она понимала, что встречать ее некому, но подсознание уже выстроило свою квартиру мира. Зарывшись в сумку, Лена принялась искать ключи. Мобильник, контейнер из-под бутербродов, визитка ясновидящей — надо выкинуть, шейкер, косметичка, все не то.

— Да где же?...

— Леночка! — раздалось вдруг из-за спины, и девушка едва не подпрыгнула от неожиданности. Оказывается, пока она ковырялась с ключами, у соседей открылась дверь, и из тонкой щели выглянула полноватая тетка с круглым, землистого цвета, лицом. — А я как раз тебя ждала!

— Да? Зачем?

— Так ты же, растеряша, дверь не закрыла, и ключи внутри оставила. Спасибо, сын заметил, — причитала соседка, — все нараспашку, заходи, кто хочет, бери, что хочешь…

— Спасибо. Можно мне ключи, пожалуйста? — нетерпеливо прервала Лена.

— Сейчас-сейчас, тут они у меня, — принялась копаться в прихожей соседка. — Куда они… Лешка что ль переложил? Лешка? Ты дома? Тьфу, дура старая, совсем слепая стала! Вот же…— и вынырнула в подъезд со связкой в руке.

На толстых бледных пальцах болтался брелок в виде балерины — подарок Володи. Лену передернуло от странной брезгливой ревности, и она вырвала у соседки связку ключей слишком резко. Та испуганно отдернула руку, отступила.

— Извините, — вымученно извинилась Лена, — нервы.

— Знаешь, Леночка, —сказала соседка, поджав губы, — ты прости, что я так бесцеремонно… Нехорошо ты выглядишь — глаза вспухшие, взгляд стеклянный, сама какая-то потерянная… Может, доктору покажешься? Это я тебе как медработник советую.

— Сына от псориаза сначала вылечите, — нахамила Лена, надеясь, что соседка отстанет. Та действительно сплюнула на кафель подъезда и скрылась за дверью.

Не с первого раза Лена попала ключом в скважину. Когда же, наконец, щелкнул замок, она распахнула дверь так, словно желала снести ее с петель. Ручка двери ткнулась в зеркальный шкаф, раздался звон. Зеркало девушка, конечно же, не завешивала — это бы означало совершить еще один шаг к принятию…

— Володя?

Дома, разумеется, никого не было. Темная квартира встретила ее насмешливой пустотой. Девушка, поникнув, захлопнула дверь и бросила ключи на стол, когда взгляд ее застыл на крышке ноутбука. Ноутбук Лена не открывала вот уже несколько дней — было не до того – поэтому от вида явственных отпечатков на тонком слое пыли ее бросило в холодный пот. Разумеется, сознание тут же намекнуло — наверняка соседка или ее бледная немочь-сынок залезли полюбопытствовать, покопаться в грязном белье. Но стоило Лене откинуть крышку, как голос разума умолк, уступив место слабому огоньку надежды. Дисплей расцвел ровной белой подсветкой, выходя из спящего режима, и на экране, точно на плёнке «полароида», проявилось их с Володей фото. Вот он, цветной, улыбающийся, живой, с очередным, на этот раз синим поясом по тхэкводно, а рядом беззаботная счастливая Лена — виснет на своем богатыре, защищенная и уверенная в завтрашнем дне…

Девушка с трудом подавила всхлип… Неужели?

— Ты здесь? — спросила она в пространство, и замерла, ожидая ответа; вслушиваясь, она даже перестала дышать. Можно было слышать, как нудит телевизор за стенкой, как шелестит чей-то бачок унитаза сверху, как гудят и скрежещут двери лифта двумя этажами ниже; с улицы доносились пьяные крики и лай собаки… Но больше ничего.

— Дура! — обругала она себя. Чего она ждала? Что Володя выпрыгнет из огромного шкафа в углу комнаты или из-за занавески, заорет: “Что, повелась, да, повелась?” и все будет как прежде?

Ужинать не хотелось. Лена долго отмокала в душе, то и дело отключая воду и прислушиваясь к происходящему в квартире. Ничего. Обычный шумовой фон многоквартирного дома. Как нарочно, в туалет захотелось только после душа. Девушка зашла в маленькую, меньше шкафа, комнатушку и уселась было на унитаз, как вдруг вскочила, тихонько взвизгнув от неожиданного холодка, лизнувшего ягодицы. Обернувшись, она застыла в изумлении — обитый белым уютным плюшем стульчак был поднят. Нерешительно протянув руку, она осторожно опустила его, потом вновь подняла. Повторила еще раз. Нет. Никак он не мог подняться сам по себе. Может, она зацепила его утром, когда надевала обратно джинсы? Из-за убойных доз грандаксина, на котором Лена сидела вот уже вторую неделю, реальность то и дело искажалась; мысли и воспоминания посещали ее разум, когда им вздумается, подобно нерадивым ученикам. Сначала оставила дверь с ключами открытой, теперь вот стульчак… “Хорошо хоть голову не забыла”, — усмехнулась она. Пора было ложиться спать, чтобы поскорее закончить очередной пустой день.

Лена залезла пальцами в таблетницу, забросила в рот два белых овала и проглотила, не запивая. Один, разумеется, встал поперек горла, прилип к пищеводу; девушка шумно втянула воздух — застрял. Лена добежала до раковины, налила холодной до зубного скрежета, пахнущей трубами воды, влила в себя стакан и закашлялась. Таблетка вылетела на дно раковины и заскользила, покрытая слоем слюны. Она казалась намного больше обычного, точно с каждым приемом драже вырастали в размере… Или уменьшалась сама Лена. Она представила глупую картинку — как пытается запихнуть себе в рот гигантскую, размером с дыню “торпедо” таблетку грандаксина – и горько усмехнулась. Был соблазн вновь проглотить таблетку, что осталась на дне раковины — препарат не из дешевых, а после похорон у нее осталось немало долгов; но Лена все же протолкнула осклизлую пилюлю в раковину, а сама вынула из таблетницы новую. Спала Лена без сновидений, не в последнюю очередь благодаря препаратам. Отчасти она жалела об этом, ведь, кто знает, может быть, хотя бы во сне к ней придет Володя… С другой стороны, а захочет ли она после такого просыпаться?

Лена проснулась, однако, от того, что громко скрипнула одна из створок дивана — та, что ближе к стене. Володина. Она четко слышала этот звук, могла определить его местонахождение, почти ощутила, как на секунду промялся матрас; и оттого на ее шее встали дыбом мелкие волоски, в процессе эволюции ставшие рудиментом. Они больше не греют и не защищают, выполняя одну-единственную сомнительную функцию — реагируют на опасность.

— К-кто здесь? — спросила заспанная Лена, оглядывая комнату. Часы показывали четыре утра, и в маленькой студии на шестом этаже царила идеальная, беспросветная тьма, в которой угрожающе поблескивали красные цифры электронных часов. И в этой тьме, Лена была уверена, находился кто-то… Или что-то. — Кто здесь? Я полицию вызову! Эй! Она не рассчитывала получить ответ. Если в квартиру забрался грабитель — он, скорее, огреет ее чем-то тяжелым по голове, а после разочарованно уйдет, поняв, что брать здесь нечего. Если же это нечто иное, то… Чего от него ждать, Лена не знала. Единственное, что она знала наверняка — что ее сердце скоро пробьется в своем безумном танце до самой глотки и выпрыгнет изо рта прямо на одеяло, пачкая его кровью.

— Кто в-вы? — просипела она из последних сил, ощущая себя на грани обморока. Внимательно наблюдая за клубящимися тенями и колышущимися от неведомого сквозняка занавесками, она не знала, хочет ли слышать ответ. Но ответ, наконец, раздался:

— Я люблю тебя, — на грани слышимости прошелестела тьма; точно изгнанная из Тартара тень, лишенная легких и права вдыхать воздух, лишь смыкает губы, изо всех сил стараясь воспроизвести хотя бы согласные “лбл тб”.

Слезы брызнули из глаз Лены, дыхание сбилось; сердце упало вниз, к желудку. Холодное, мертвое и тяжелое, оно сдавило кишечник, пригвоздив девушку к матрасу. В нос Лены проникал сильный, почти навязчивый “древесно-цитрусовый аромат с легкими пряными нотками”. Именно так его описала продавец-консультант в “Рив Гоше”, когда Лена подбирала Володе подарок на Новый Год. Тот в первый же день облился им так, что находиться рядом было почти невозможно. Всё – оливье, шампанское, мясо по-французски и даже селедка под шубой – отдавало навязчивым Donna Karan New York Men. Так Володя хотел показать, насколько ему понравился подарок. И даже в тот день, когда эти тамбурные шакалы отобрали у Лены возлюбленного, в воздухе витал въедливый, как освежитель воздуха, запах этих духов.

Дрожащие губы сами собой произнесли:

— Я тоже люблю тебя…


***


Продолжение следует...


Автор — German Shenderov


#6EZDHA

Показать полностью
2004

Родители

Родители Крипота, Ужасы, Родители, Воспоминания, Кассета, Длиннопост, Текст, Рассказ

Однажды вам придется хоронить ваших родителей. Неважно, сколько вам исполнится — сорок, пятьдесят, шестьдесят, лишь в этот момент вы поймете, что перестали быть ребенком. Детство кончилось, и больше никогда не вернется.


Сначала — долгая морока с ушлыми ритуальными агентами, которые будут листать у вас перед носом каталог с гробами и беспрестанно повторять: "Соболезнуем". Потом — морг, где санитарам нужно будет дать на лапу, чтобы те привели тело в "божеский" вид. Вы привыкли говорить, что вам плевать, что будет с вашим телом — ведь вы мертвы. Но оказавшись над телом дорогого вам человека вы поймете — это нужно вам.


Будут долгие проводы, старенький автобус с гробом по центру, много водки, завывания родственников на кладбище, крест-времянка, сырая земля и, конечно же, дождь. Друзья семьи, родственники будут подходить и прощаться с вами — у них больше нет повода поддерживать связь. Это — их последний визит. И так обрывается последняя ниточка, связывавшая вас с родителями.


Потом вы вернетесь в квартиру своего детства, которая совершила полный круг и теперь снова принадлежит вам, теперь уже полноценно. Скрепя сердце, вы будете сдирать со стен старые календари, обрывать пленку с телевизионного пульта, ходить по дому и недоумевать — как эти люди развлекались? Вы приезжали в гости и они делали чай, ставили на стол самое вкусное и дорогое — то, что вы любите; включали телевизор на какое-нибудь Муз-ТВ или ТНТ. А что они делали в свое свободное время... Вам даже сложно предположить. Бродя по квартире и собирая в стопку пыльные книжки вы понимаете, что даже не знали своих родителей. И лишним подтверждением этого станет обнаруженная вами коробка на антресолях. В ней — стопка видеокассет и медицинская карта вашей матери. Пролистываете наскоро, но ничего не можете разобрать в этих врачебных каракулях.


Кассеты — интереснее. Что на них? Домашнее видео? Какие-то фильмы? Порно? А, может, кто знает, ваши родители и сами шалили с камерой? Благо, старая видеодвойка до сих пор стоит под подаренным вами плоским телевизором. По старой памяти вставляете кассету, нажимаете на PLAY. Все-таки, домашнее видео. Вы видите себя, лет пяти, бегущего по какому-то газону. В руках у вас воздушный змей. Папа кладет камеру на землю, подбегает к вам и собирается помочь запустить...


Запись прерывается помехами, а после на экране возникает кинохлопушка. На ней надпись: "Эксперимент №8". В комнате за столом сидит ваша мать, гораздо моложе — на вид ей лет двадцать, не больше. За кадром женский голос спрашивает:


— Вы хотели бы иметь детей?

— Да.

— В вашей медкарте написано, что вы бесплодны. Это так?

— Да.


Вы мысленно смеетесь над советскими врачами, ведь вот он — вы, живое доказательство того, что мамин диагноз ошибочен.


— Вам провели резекцию маточных труб по медицинским показаниям. Это так?

— Да.

— Хорошо, продолжим.


И здесь вам становится неуютно. Вы не очень разбираетесь в медицине, но знаете, что забеременеть после такого почти невозможно. Вы — результат ЭКО? Или вы и вовсе приемный? Вы берете следующую кассету и включаете.


На ней человек двенадцать, в абсолютно пустой комнате сидят полукругом на стульях. Среди них вы замечаете ваших родителей — еще молодых, красивых, живых. На глазах выступают слезы. Мама с папой никогда не рассказывали вам ни о чем подобном. Мягкий женский голос говорит:


— Эксперимент №8 продолжается. Пожалуйста, испытуемые, начинайте работу с мыслеформой.

Люди на стульях вместе с родителями начинают синхронно гудеть. Запись длится и длится, и вам начинает казаться, что гудит не динамик телевизора, а трубы в ванной. Вдруг мелькает что-то в центре круга, будто телепомеха, и трое из круга падают на пол. Из носа у них идет кровь.


Запись прерывается. Кровь начинает идти и у вас. Вы вставляете следующую кассету.


— Эксперимент №9 продолжается. Пожалуйста, испытуемые, начинайте работу с мыслеформой.

И снова те же — только, кажется, тех троих, упавших в прошлом видео, заменили другими людьми. Но ваши родители все еще в круге.


— На этот раз для лучшего закрепления мыслеформы вам будут предоставлены ассоциативные объекты.


На полу в центре круга стояла детская пирамидка, погремушка и бутылочка с молоком. Вы начинаете о чем-то догадываться, а люди в круге начинают гудеть. Через некоторое время в центре круга вновь оформляются какие-то помехи, а вскоре из динамиков телевизора раздается какой-то жуткий, режущий уши визг. Видео прерывается, но вы успеваете заметить в центре круга какой-то бесформенный комок, красный, похожий на карамелизованное яблоко. Берете сразу последнюю кассету.


— Эксперимент №22 продолжается. Для лучшего закрепления мыслеформы было решено использовать соединительные электроды, а также задействовать сенсорную депривацию.

На этот раз люди сидели не на стульях, а были подвешены вниз головой на каких-то миниатюрных виселицах, также стоящих полукругом. Глаза у всех были закрыты какими-то металлическими нашлепками, а головы соединены проводами. В центре круга теперь была люлька.


— Испытуемые, начинайте работу с мыслеформой.


Теперь гудение продлилось не дольше минуты. Помехи в центре круга. спустя секунду, сплелись, закрутились вихрем и оформились... в младенца. Он кричал, агукал и дрыгал ножками. Вы застыли с пультом в руке, сидя на полу перед телевизором как в детстве. Кажется, на ваших глазах свершилось чудо. Щелчок хлопушки возвестил о смене эпихода: "Эксперимент №22. Фаза наблюдения"


Мама сидит в той же комнате с ребенком на руках. На вид ему полгода, не больше. Младенец довольно агукает и дергает маму за волосы. Раздается голос за кадром:


— Скажите, есть ли какие-то особенности в поведении объекта?

— Нет, никаких. У него аллергия на грудное молоко, приходится кормить смесью. Я почему-то так и знала.

— Хорошо. Скажите, что происходит, когда вы спите?

— Мы с мужем спим по очереди.

— Бывает такое, что вы забываете об объекте?

— Нет. Даже когда я на кухне или в ванной, я кладу его рядом или устанавливаю зеркало.

Вы невольно оборачиваетесь. Вас всегда раздражало зеркало в коридоре, через которое мама могла наблюдать за тем, как вы делаете уроки из соседней комнаты или кухни. По вашей спине пробегает в дрожь.

— Как вы планируете ездить в отпуск?

— По очереди. Хотя, знаете, чем чаще я о нем думаю, тем чаще могу оставить одного.

— То есть, закрепление мыслеобраза увеличивает его стойкость?

— Да. Знаете, похоже, эффект имеет накопительный характер.

— Он уже исчезал при вас?

— Да. Дважды. Но оба раза восстанавливался, стоило о нем вспомнить.


Видео снова прерывается, на этот раз перед вами огромная аудитория — наверное, какого-нибудь института — но занято от силы мест десять. Какой-то дядька в погонах, седые профессора. Картинка кажется вам знакомой, что-то такое вспоминается из глубокого детства. Мама говорила, что ей нужно зачем-то съездить в институт и взяла вас с собой...


— Тульпа, — говорит уже знакомый по прошлым записям женский голос, — является закрепленным в физическом мире мыслеобразом, первоначально созданным в так называемом "тонком" мире. Камера поворачивается на полную женщину в белом халате, которая показывает слайды. Внезапно она делает шаг и оказывается рядом с вами — пятилетним, стоящим на табуретке и ковыряющем в носу. На вид вам лет пять-шесть. Рядом вас за руку держит мама. Вы вспоминаете, что потом поехали в зоопарк и вам купили сладкой ваты. Так, получается, тот младенец...


— Тульпа прекрасно себя чувствует в физическом мире, — продолжает женщина, — и зачастую отвечает всем ожиданиям своих создателей, как негативным, так и позитивным. По сути, данный мыслеобраз полностью зависим от сознания основного носителя. В данном случае им является так называемая "мать" эксперимента №22, и в зависимости от ее представлений и будет развиваться тульпа.


— Простите! — поднял руку профессор из аудитории. — А такой момент. Что произойдет, если сознание носителя мыслеформы по какой-то причине перестанет функционировать?


— По истечении накопительного эффекта достоверности тульпа... перестанет существовать. Мы пока не знаем, каково значение накопительного...


Но дальше вы уже не слушали. Осознание сокрушило вас, раскатало в труху. Попытка достать телефон из кармана заканчивается тем, что он падает на пол, будто прошел сквозь ладонь. Спотыкаясь, вы бежите к зеркалу, чтобы увидеть как то, кем вы были, теперь становится ничем, ведь о вас больше некому помнить, некому заботиться, ваших родителей больше нет. Вы перестали быть ребенком, вы перестали быть…


***


Автор - Герман Шендеров

Показать полностью
204

"Черная Книга" 2021. Игрообзор

"Черная Книга" 2021. Игрообзор Игры, Черная книга, Славяне, Сказка, Черт, Ведьмы, Мифология, Карточная игра, RPG, Инди, Обзор, Бездна, Длиннопост

#БЕЗДНАобзирает


У меня очень своеобразные вкусы на компьютерные игры. Я не люблю ни Колду, ни ГТА, ни Балдурз Гейт. Вообще, в среднем, перехайпленные проекты и ААА-флагманы вызывают у меня мало душевного трепета. Они красивы, проработаны, доведены до ума целой толпой программистов, аниматоров, разработчиков, дизайнеров, проданы ордой маркетологов и пиарщиков. И, разумеется, я в них тоже играю и нередко получаю удовольствие. Но все это, на самом деле, как мертвому припарки. Любовь... она приходит иначе.

"Черная Книга" 2021. Игрообзор Игры, Черная книга, Славяне, Сказка, Черт, Ведьмы, Мифология, Карточная игра, RPG, Инди, Обзор, Бездна, Длиннопост

"Черную книгу" я встретил в какой-то случайной подборке. 20ГБ и 20 евро за какую-то вялую индюшку? (да, цены в европейском Стиме и мертвого до инфаркта доведут) Честно скажу, я устанавливал игру с четким намерением кликнуть на кнопку рефанда по будильнику... Вместо этого, я играл 7,3 часов и, честно, еле сдерживаюсь, чтобы не бросить обзор и не продолжить.

"Черная Книга" 2021. Игрообзор Игры, Черная книга, Славяне, Сказка, Черт, Ведьмы, Мифология, Карточная игра, RPG, Инди, Обзор, Бездна, Длиннопост

Для начала пару слов о сюжете. Перед нами классическая история Орфея и Эвридики, но на славянский манер.

Некая сирота Василиса - ученица деревенского колдуна - теряет возлюбленного. Тот по совершенно неизвестной причине соорудил качели на одного на ближайшей сосне. Чтобы вернуть его и выяснить, почему тот так скоропостижно роскомнадзорнулся, не оставив предсмертную берестяную грамоту, Василиса решается-таки стать ведьмой, чтобы сходить в ад и-таки обженить на себе парня. Для этого ей потребуется открыть семь печатей в некой Черной Книге, упомянутой аж в Откровении Иоанна Богослова.

"Черная Книга" 2021. Игрообзор Игры, Черная книга, Славяне, Сказка, Черт, Ведьмы, Мифология, Карточная игра, RPG, Инди, Обзор, Бездна, Длиннопост

Геймплейно перед нами РПГ-приключение с пошаговыми боями, реализованными в виде карточной игры. Сразу вспоминаются Slay the Spire, Monster Train и Deck of Ashes - рогаличные проекты подобного жанра. Вспоминаются и.... забываются, потому что ТАКОГО уровня проработки, погружения и сторителлинга вы не увидите, пожалуй, больше НИГДЕ.

Для начала поговорим о геймплее. Реализован он следующим образом: Василиса сидит в избе и принимает просителей. У одного корова не доится, у другого черт на мельнице поселился, у третьего - дите пропало, у четвертого - мертвец встал. Еще на стадии диалога мы можем проявить свою ведьмовскую суть и предположить, что же такое нехорошее творится с крестьянином и, уже начиная с этого, получать опыт и данные о квесте. Дальше вы отправляетесь в путь-дорогу - с помощником ли или без него - и встречаете на своем пути разбойников, висельников, чертей и прочих разных созданий, каждый из который зачастую имеет свою ветку диалога, свое место в этом мире и так или иначе повлияет на ваше путешествие.

"Черная Книга" 2021. Игрообзор Игры, Черная книга, Славяне, Сказка, Черт, Ведьмы, Мифология, Карточная игра, RPG, Инди, Обзор, Бездна, Длиннопост

Большую часть проблем вы решаете при помощи карточной дуэли. Здесь все довольно просто и, я бы даже сказал, шаблонно: вы можете разыграть ограниченное число карт, которые отвечают за атаку и защиту. Плюс, разумеется, есть всякие длительные эффекты, статусы, порчи, ослабления и так далее. Все это - давно отработанная схема для карточных игр, на которой мы останавливаться не будем. В отличие от той же Griftlands, в этой системе разберется даже тот, кто НИКОГДА не играл в карточные игры.

Также, помимо колоды Черной Книги (в которую мы будем постоянно добавлять новые заговоры и молитвы) героиня может таскать с собой расходники: лечащие-калечащие травки и , разумеется, артефакты, добавляющие постоянное свойство. Плюсом идет простенькая прокачка, над которой вы, скорее всего, не будете долго ломать голову.

"Черная Книга" 2021. Игрообзор Игры, Черная книга, Славяне, Сказка, Черт, Ведьмы, Мифология, Карточная игра, RPG, Инди, Обзор, Бездна, Длиннопост

Давайте я теперь прокачусь паровым катком по графике, чтобы закрыть этот вопрос. Итак, графика - полное дно. Без слез смотреть на модельки уровня ранней PS1 и в самом деле затруднительно. Все они похожи на обтесанных рубанком мертвецов. Честно говоря, не понимаю, почему разработчики не пошли по пути наименьшего сопротивления и не оформили ВСЕХ персонажей в виде 2Д-анимаций, которые мы наблюдаем в диалогах. Там-то они выглядят вполне терпимо и даже временами симпатично. Тем более, что некоторые геймплейные решения вроде осмотра территории ВОКРУГ квестового объекта показались мне совершенно необязательными.

И, конечно же, я не могу не сказать про озвучку. Озвучены ВСЕ диалоги и ВЕСЬ авторский текст. Реально, весь. Притом, манера точь-в-точь как у @pocrowsky (Покровского), я даже лазил проверять - не он ли озвучивал. Но вроде бы нет. Отдельного упоминания заслуживают... об этом позже.

Как вы понимаете, я бы не стал вам рассказывать об очередном своем guilty pleasure в виде карточной дрочильни, если бы "Черная Книга" не являлась плодом ИСТИННОЙ и ИСТОВОЙ любви разрабов к своему делу и своей культуре. То, что @morteshka (Мортёшка) сотворили своими руками можно приравнивать не просто к настоящему искусству, но более того - к шедевру, и, одновременно - к исследовательстко-просветительской деятельности. Мертвецы.

"Черная Книга" 2021. Игрообзор Игры, Черная книга, Славяне, Сказка, Черт, Ведьмы, Мифология, Карточная игра, RPG, Инди, Обзор, Бездна, Длиннопост

Перед нами - вскрытый и препарированный как мертвец на прозекторском столе культурный пласт фольклора Пермской области (разрабы, кстати, также из Перми). Все былички собраны, рассортированы, классифицированы и сшиты в невероятно органичный коллаж, рисующий перед нами мир, в котором сталкиваются две реальности - языческие культы и христианство. Впрочем, можно копнуть глубже и христианство расколется на староверов и никонианцев, а язычество - на чудскую и паганическую магию.

"Черная Книга" 2021. Игрообзор Игры, Черная книга, Славяне, Сказка, Черт, Ведьмы, Мифология, Карточная игра, RPG, Инди, Обзор, Бездна, Длиннопост

Абсолютно ВСЕ, что вы встретите в игре так или иначе работает на эту волшебную атмосферу. Описание каждой локации (когда ПРОСТО наводишь курсор на точку на карте), названия боевых карт ( имена святых и названия темных наговоров и сглазов), их же эмблемы и все-все-все пронизано этой скрупулезной кропотливой проработкой, вплоть до каждого попердывания мертвеца, из которого выходит трупный газ. ВСЕ здесь заражено любовью к своему проекту, и это не может не подкупать.

Помимо прочего, как я уже сказал, игра несет образовательную функцию. Встречая новых персонажей или новую историю, мы тут же получаем в свой ведьмовской справочник либо сказку на тему, либо небольшую статейку, описывающую то или иное явление в славянской мифологии. Более того - истаризмы и архаизмы, которые персонажи используют в прямой речи отмечаются оранжевым и при наведении на них игра дает ТОЛКОВАНИЕ. Да это же просто праздник какой-то! А зайдя в какую-нибудь дальнюю деревню, можно найти целую ПЕСНЮ и ходить, слушать классические хоровые напевы, уютные до зубовного скрежета.

"Черная Книга" 2021. Игрообзор Игры, Черная книга, Славяне, Сказка, Черт, Ведьмы, Мифология, Карточная игра, RPG, Инди, Обзор, Бездна, Длиннопост

Более того - все эти знания пригодятся вам ПО ИГРЕ. Если в диалоге вы правильно угадаете нечисть, с которой вам предстоит сразиться - получите дополнительный опыт. Если будете внимательно слушать персонажей - сможете правильно ответить на вопросы и избежать битвы. Кстати, битвы здесь можно избежать также... обыграв противника в дурака!!! Да, это нечто в стиле Xzibita - вставить в карточную игру другую карточную игру, чтобы ты играл в карты, пока играешь в карты, однако, "Дурак" здесь - полноценная игровая механика, которая ничуть не вредит сюжету. Более того - игра в дурака здесь обладает собственной веткой ПРОКАЧКИ.

Также нельзя не упомянуть про ролевой элемент (это не прокачка, если что). Игра действительно дает почувствовать себя деревенской колдуньей. Можно быть доброй, честной и справедливой, а можно - отбитой мразью, топчущей чужие жизни на пути к цели. Впрочем, насколько я понял, за такой подход потом придется дорого заплатить. А пока же - приходится рассылать чертей по крестьянам, чтобы те куролесили и не мешали Василисе жить. Можно, конечно, их держать у себя и не грешить, почем зря, но я бы на вас посмотрел, как вы одолеете русалку с полным комплектом бесов в котомке ( сорян, я не запомнил правильное слово). Но самое крутое - что, благодаря применению собственных знаний вы сможете решить большую часть вопросов в свою пользу. То есть, если вы видите, допустим, на кладбище светящегося теленка и помните похожую сказку - вы будете знать, что делать!!!! И это дает ощущение того, что "знатка" здесь не Василиса, а ВЫ!!!

"Черная Книга" 2021. Игрообзор Игры, Черная книга, Славяне, Сказка, Черт, Ведьмы, Мифология, Карточная игра, RPG, Инди, Обзор, Бездна, Длиннопост

Игра на редкость увлекательна. Неожиданные (хотя и классические для сказок) повороты сюжета случаются здесь регулярно, ты постоянно сидишь в напряжении - что дальше, что дальше? То же самое касается и геймпплея. Обычно в карточных играх противники просто становятся либо мясом для битья, либо препятствием, призванным погрызть вас на пути к боссу. Здесь же они все индивидуальны как свойствами, так и требуемым к ним подходом ( сука, гребанный Еретник! Разрабы, вы аxуели? Он у меня до 999 отожрался!!!!). Например, тот же призрак меня при первой встрече нехило так поставил в тупик. А для совсем заскучавших есть битвы-головоломки. И, сука, лучше б их не было (шучу). Я для такого туповат. Помимо прочего, получая помощника и общаясь с ним, вы можете получить его ЛИЧНЫЙ квест, а это - целая отдельная история.

И на первом месте, конечное же, находится великолепный дизайн игры. Музыка, рисунки, графика, тексты, персонажи, портреты, названия. ВСЕ работает на атмосферу. ВСЕ максимально аутентично. И это просто сносит крышу, когда понимаешь, насколько глубоко - глубже могилы - все проработано. Образы одновременно и осовременены и НАСТОЛЬКО каноничны (взять хотя бы чертей с шишаками на головах, все четко по "Анатомии ада"), что диву даешься - как это создатели удержались от самодеятельности - все по сказкам, мифам и быличкам.

У игры есть только два конкретных недостатка (на которые я довольно быстро забил) - это отвратная 3Д-графика (речь, в основном, о персонажах) и ПОСТОЯННОЕ сравнение объектов с частями тела мертвецов в авторском тексте. Реально, ПОСТОЯННО. Даже торчащие в овраге кусты были похожи на зубы мертвеца. Похоже, автор этих строк видит мир весьма.... своеобразно.

Итак, "Черная Книга" - это нечто вроде "Ведьмака: Дикая Охота", но на инди-уровне как если бы его написал @id224952168 (Иван Белов) и озвучил Руслан Покровский.

"Черная Книга" 2021. Игрообзор Игры, Черная книга, Славяне, Сказка, Черт, Ведьмы, Мифология, Карточная игра, RPG, Инди, Обзор, Бездна, Длиннопост

#БЕЗДНАрекомендует БЕЗОГОВОРОЧНО бежать с Стим и покупать ЗА ДЕНЬГИ ОБЯЗАТЕЛЬНО "Черную книгу". Это - настоящий шедевр от отечественного разработчика, и это НЕОБХОДИМО поощрять деньгами, хайпом, пиаром и обзорами. В это необходимо играть. Я бы вообще это давал третьеклашкам в качестве домашнего задания по "Родной речи". Нет, пожалуй, в мире более подробного и и проработанного произведения, позволяющего ознакомиться с русским фольклором. Здесь вы узнаете, что такое чудь и икотки, почему у пермяков "солены уши", сразитесь с обдерихой, освободите подменыша, поставите себе на службу чертей и... дальше я пока не прошел, но я ВЕСЬ в предвкушении. Мортешка под руководством @v_beletsky (Владимира Белецкого) сотворила настоящее русское сказочное волшебство... За которым, как вы знаете, всегда стоит бездонная, глубинная и жуткая хтонь. Короче, бегом в Стим, ссылку оставлю в комментах, чтоб охваты не падали, падлы такие. БЕГОМ, я сказал!!!!


А я... А я теперь хочу гулять по проселочной дороге с крынкой молока, шлепать комаров, петь "ох ты гой-еси", болтать ногами в ручейке, собирать грибы, сидеть на сеновале, вздыхать на закат и лапать грудастых доярок. А ночью на кладбище делать заговор на богатство.

Показать полностью 10
Отличная работа, все прочитано!