Towerdevil

На самом деле, речь пойдет не столько о красавице-монстротяночке Обдерихе, любительнице сходить с мальчиками в сауну, сколько о бане как таковой.
Современная баня обычно похожа на что-то европейско-минималистично-элитное с псевдославянским вайбом: резные наличники, отшкуренные до лаковой гладкости доски и обязательно какой-нибудь смешной бородатый банник на стене. Венички пахучие, обязательно ароматизатор, чтоб добавлять в водичку и полотенца с надписью «Здесь отдыхают душой». Но когда-то, притом, совсем недавно, настоящая крестьянская баня была устроена иначе. Без души в ней, конечно же, не обходилось, но вот отдыхать…

Традиционно баня стояла на отдалении от жилого дома, нередко ближе к воде (для очевидного удобства). Крестьянскую баню на Руси вплоть до ХХ века топили по-чёрному: дым из каменки сначала заполнял помещение, а выходил через небольшое отверстие или окошко, отчего на стенах всегда был толстый слой копоти. Внутри было темно, жарко и тесно, раскалённые камни трескались, вода кипела, угаром, а разогретые бревна могли вспыхнуть от одной искры. И это не говоря уже об угарном газе. Ничего удивительного в том, что в массовом сознании именно баня стала главной вотчиной придомовой нечисти, да еще вдобавок, самой лютой. Не в последнюю очередь именно поэтому в нашем романе «Знаток: Узы Пекла» именно баня служит точкой перехода к тому самому Пеклу. Не только в художественной литературе, но и в массовом сознании баня являлась легального контакта с потусторонним миром. Здесь человек разоблачался до своего природного, дикого, а, значит, «бесовского» начала: снимал крест – «расхристывался», снимал пояс – «распоясывался» и любые другие обереги, избавлялся от одежды и оставался в чем мать родила лицом к лицу с темнотой, жаром и… всеми местными обитателями. В бане никогда не держали икон, не молились, не крестились, не поминали имя Господа. Впрочем, черта тоже старались не поминать – он-то здесь недалече. Таким образом, баня хоть и была рукотворным строением и находилась на освоенной территории, тем не менее, принадлежала человеку лишь отчасти – такие вещи, как изразцы, резные наличники, амулеты, талисманы, иконы и прочие атрибуты «красных углов» сюда не тащили, не желая ссориться с истинными хозяевами.

Нечистым местом баня считалась не только потому, что здесь с себя смывали грязь. В верованиях наших предков, как и во многих других (например, в синтоизме) крепко существовало понятие «скверны», и называлось оно «поганью», «нечистым». А нечистым становилось в первую очередь всё пограничное, не принадлежащее полностью ни одному миру. Например, кровь, ногти, щетина. Вроде как человек, с которого их сняли – вот он, стоит, живой. А какая-нибудь срезанная бородавка – вроде как и нет. Хотя, все еще принадлежит ему, но уже находится по ту сторону жизни. С какой стороны ни посмотри: духовно это очень грязные субстанции. И все из них копились под крышей бани. В том числе и куда БОЛЕЕ грязные вещи.
Кроме мытья, в бане лечили, занимались женскими делами, а главное — принимали роды. У такого выбора имелись вполне логичные причины: отдельное помещение можно было протопить, нагреть горячей воды, ну а главное – роженица (или больной) не смущал бы ни криками, ни запахами домочадцев.
Однако практическое удобство не отменяло опасности данного действа. Беременность в целом считалась весьма… рискованным состоянием. Народная поговорка гласила: «С животом ходить — смерть на вороту носить». И до появления современной медицины роды действительно могли закончиться смертью матери, новорожденного или обоих, чтоб не мелочиться, а потому будущая роженица воспринималась как человек, стоящий одной ногой в могиле. Женщина так-то сама по себе сорт оф портал в загробный мир: ребенок приходит из небытия, нередко сразу же туда возвращается прямо в процессе рождения, а женщина в процессе (извините) открытия этого портала сама теряет много крови, слабеет и нередко теряет сознание, то есть ВРЕМЕННО УМИРАЕТ. Или не временно. Соответственно, такие страшные вещи – как втом числе и обмывание покойников - должны происходить в наиболее подходящем для этого месте.

Важно понимать, что большую часть фольклора как создавали (в процессе формирования правил, ритуалов и обычаев) так и записывали мужчины. А для мужчины беременность, уж извините, дамы, ОЧЕНЬ страшное состояние, которое мы даже в полной мере осмыслить не можем. Еще с древнего иудаизма повелось верование, что женские крови полны этой самой «скверны», и современные благочестивые иудеи отселяют жен в отдельные комнаты, чтобы с ними не пересекаться в их «критические дни». В цыганских общинах если женщина ударит мужчину юбкой по лицу – это считается страшным оскорблением и проклятием, а в домах женщинам, вошедшим в детородных возраст, запрещено подниматься на второй этаж, чтобы «махарипэ» - их женская «скверна» не стекала на сидящих на первом этаже мужчин. Что уж говорить о родах, когда женщина орет, воет, выгибается, истекает кровью пополам с говном, помимо ребенка рожает еще и какой-то пузырь, а в итоге может умереть. И за представлением о «нечистой роженице» действительно легко понять мужской страх перед телом, способным одновременно производить и жизнь, и смерть. Таким образом, роженица воплощала не чистое материнское созидание, знакомое современному миру больниц, а неделимую петлю рождения и смерти. Кое-где даже верили, что, если вылить на раскаленную каменку воду, в которой стирали менструальную рубаху, из нее послышатся детские крики. А из забавного: задержавшуюся плаценту приманивали возгласами «кис-кис» или «цып-цып». Если же задерживался младенец – ему предлагали сахарку. Да, именно туда. Прям в самую… суть.

И по многим поверьям, именно роды заселяли новую баню нечистью. И речь не о баннике, типичном полуязыческом-полуправославном домашнем «черте», речь о его жене. Ее также называли банницей, баенницей или баенной матушкой, однако, чаще мы привыкли слышать слово «Обдериха».
Обдериха могла появиться после того, как туда впервые приводили невесту, роженица рожала и мылась или там впервые мыли новорожденного. В отдельных рассказах она возникала из родильной крови и нечистот, а число обдерих связывали с числом детей, появившихся в этой бане. Есть и предположения, что Обдерихи – это дети, которые из бани так и не вышли, или еще хуже, дети нерожденные, которых помогла скинуть повитуха.
Оба персонажа считались злобными даже по меркам русской низшей мифологии. Банник пугал, швырялся камнями, насылал угар, ломал конечности и мог запарить человека до смерти, но по большей части, следил за соблюдением банных обрядов и не лютовал попусту, то вот Обдериха... Обычно она выглядела как заросшая волосами по пятки баба или старуха со светящимися глазами и огромными зубами, иногда расчесывала на полке длинные зеленые волосы, принимала облик кошки, собаки или теленка и могла явиться под видом знакомой женщины.

Погоняло свое Обдериха получила наибуквальнейшим из способов. Если вдруг ей кто не нравился, или тем более – нарушал правила бани: вошел с крестом, не напросился, пришел на четвертый пар – она обдирала кожу. Притом, былички не отличались ложной скромностью, и вполне себе в подробностях описывали, как людей находили в бане со спиной, разодранной в лоскуты. А вот у банника единого портрета не существовало. Его видели голым стариком, выпачканным сажей или черным лохматым мужиком и маленьким существом с огромной головой, зеленой бородой и огненными глазами. Его руки были покрыты шерстью, а на концах имелись железные когти.

Самым легким способом разозлить банную нечисть было прийти «не в свою смену». Если свято место, согласно народной мудрости, пусто не бывает, то на нечистом и плюнуть негде. Большая семья или, допустим, артель батраков не помещалась в бане одновременно, поэтому заходили группами. Первые получали сильный жар, горячий кипяток и сравнительно сухой воздух. После нескольких смен помещение насыщалось влагой, а вот температура все еще оставалась высокой. Дышать становилось все тяжелее, угарный газ накапливался, что в свою очередь вызывало головокружение, затрудненное дыхание и приступы паники. К четвертому пару концентрация факторов была как раз таковой, что человек рисковал уже не выйти из бани живым. Именно поэтому последний пар оставляли хозяину и гостям: чертям, лешим, овинникам, кикиморам и прочей сельской администрации. Для них сохраняли воду, мыло и свежий веник. Эта граница между мирами всегда была густонаселена: в бане могли показываться черти, бесы, кикиморы, анчутки и безымянные существа, которых называли шишками или нядобриками. На Святки в Калужской губернии там ожидали святочниц — демониц, которые плясали, пели без слов и выковыривали длинными когтями куски мяса из неудачно подвернувшегося человека. А в Великий четверг в бане парились умершие родственники: для них топили печь, грели воду, оставляли чистое белье, полотенца, еду и уходили. На полу рассыпали пепел, чтобы утром проверить – остались ли следы босых ног.

Банный этикет запрещал приходить ночью, париться в большие праздники и на Святки, мыться последним в одиночку, ругаться, пьянствовать и без причины тревожить хозяина. Особое табу запрещало торопить моющегося. В сибирских деревнях даже существовал глагол «скорекать» — кричать человеку, чтобы он скорее заканчивал. В одной быличке муж крикнул жене, мывшейся в бане, чтоб она поторапливалась. Ответа не было, а затем из окошка вылетела женская нога. Банник, так сказать, включил экспресс-режим стирки. Хотя иногда хозяин честно предупреждал парящегося, что тот засиделся в гостях. Один припозднившийся мужик услышал из-за каменки: «Парься жарче, чтобы было шкуру снять ловче». Он выбежал голым на мороз и добрался до дома босиком. Как видите, понимать намеки очень важно. С хозяином, кстати, пытались договариваться. После мытья ему оставляли воду, мыло, веник и благодарили за баню. А в новую баню приносили ржаной хлеб с крупной солью. Если же произошел пожар (что происходило постоянно сплошь и рядом), то прежде, чем воспользоваться новой баней, нужно было задушить неощипанную черную курицу и закопать под порогом в Чистый четверг, чтобы задобрить банника.

Младенцев в бане, кстати, тоже оставлять не стоило, тем более без присмотра: Обдериха, будучи бесплодной, как и полагается всей нечисти в постхристианском мире, могла подменить дитя каким-нибудь поленом или веником, наведя морок. А настоящий ребенок оставался жить в бане, где из него воспитывали новую обдериху-кикимору или еще что похуже. Впрочем, подменыши – это другая, тоже весьма грустная история.

При этом, баня в том числе прекрасно подходила для колдовства. Посудите сами – в лес или к какому-нибудь пруду идти не нужно, дом рядом, да и баня – почти человеческое жилье, только вот не освященное, что и позволяло нечисти тусить внутри. Во время святочного гадания девушка в полночь подходила спиной к открытой двери, задирала юбку и ждала прикосновения. Мохнатая рука обещала богатого жениха, голая — бедного. В банное окно также совали руку, но это было еще опаснее: хозяин мог сковать пальцы железными кольцами, как бы «забирая замуж» незадачливую невесту. Но гадание посредством нечистой силы – это та самая «русская рулетка», ведь одно из предсказаний ВСЕГДА предсказывает чью-то близкую смерть. Поэтому и гадали всегда компанией, потому что было доподлинно известно: если одной выпадет «суженый-ряженый», то какой-нибудь другой – встреча с Безносой. А после крещения Руси, когда позабылись традиции-обычаи, ритуалы инициации еле-еле сохранились в виде сказок, а колдовство и вовсе преследовалось по закону, именно баня стала последним прибежищем русских чернокнижников. Здесь передавали колдовское ремесло. Ученик снимал крест и доказывал готовность порвать с человеческим порядком, произносил клятвы, а на полке его ждало демоническое существо: огнедышащая собака или жаба. Ученик залезал в ее пасть, вылезал через… высирался, короче, и возвращался в людской мир уже «знающим». А вот ритуал, которым пользовались и обычные люди: в Пасху или на Святки в бане варили совершенно черную кошку, пока мясо не отделялось от костей. Затем садились перед зеркалом и поочередно брали кости. Та, с которой человек переставал видеть собственное отражение, считалась костью-невидимкой.

Кстати, если вдруг вам кажется, что ну ее нахрен такую баню, то как вам такая альтернатива? В селах, где отдельной бани не было, крестьянин забирался после топки прямо в печное горнило. Внутрь клали солому, ставили воду, передавали веник и свечу либо лампу, после чего отверстие снаружи закрывали заслонкой, чтобы стало жарче. Так мыли и маленьких детей. И, очевидно, без жертв не обходилось, но практика была, скорее, исключением, так что никакого «печника» в русском фольклоре нет. Зато есть еще вот такая веселая практика: нередко крестьяне, чтобы подшутить, бросали в банную печь корни, листья и цветки белены. Мазало с такого дыма знатно, привидеться тоже могло всякое, но гораздо чаще люди просто теряли сознание и из бани уже не выходили. Там уж не только банник привидится. Да и Обдерихи есть вполне себе реальное воплощение в народной медицине: ишиасе (оно же воспаление седалищного нерва) больного заводили в баню и сильно растирали спину измельченным лютиком, чтобы прогреть нерв. Кожа от этого покрывалась чудовищными пузырями и ожогами. Чем не работа Обдерихи? Впрочем, как раз ее появление в фольклоре объясняется куда проще: если человек вдруг пойдет в баню один (допустим, в последний пар) и потеряет сознание от жара или угарного газа, то наутро проварится как курочка в бульоне, и при попытке его переместить, кожа с трупа сойдет буквально лоскутами. И вот это, кстати, нихрена не предания старины глубокой: угарный газ не имеет ни запаха, ни цвета. Монооксид углерода ВЕЛИКОЛЕПНО взаимодействует с нашими кровяными тельцами, лишая ткани кислорода буквально в 3-4 вдоха. И вы не успеете НИЧЕГО предпринять, потому что сообразите, что происходит с большим опозданием. Или даже не сообразите – мозг-то тоже лишился кислорода. Так что, в очередной раз я закончу тем же выводом: нечисть – это в первую очередь не пугалка, а предостережение. Мистифицированный способ донести технику безопасности. И если не хотите близко познакомиться с Обдерихой – избегайте задымления, не топите печь сырыми дровами и не закрывайте заслонку до тех пор, пока угли не прогорят полностью.

В общежитии вахтовиков ебали матрас.

Это Тамара выяснила во время уборки. Меняла постельное белье и обнаружила под простыней прорезанную в поролоне дыру с подсохшими следами телесных жидкостей и вазелина. Тамару вахтовики тоже ебали. Это стоило тысячу пятьсот в презервативе, а еще за пятьсот можно было спустить ей в рот без резинки. Тамаре было сорок два, в общежитии она работала уборщицей за двенадцать тысяч рублей, а деньги отсылала дочери Соне, жившей с бабушкой в Иркутске, а потому корчить из себя институтку перед мужиками, которые имели по сто двадцать тысяч в месяц на не собиралась. Шутка ли – за месяц набегала вторая зарплата. Конкурентка же «давала» бесплатно, и этому демпингу Тамара, разумеется, не обрадовалась. Подумав, немного, пошла к коменданту, показала фото на телефоне, и пожаловалась на вахтовиков. Комендант, однако, ее возмущения не разделил:

— Лучше уж матрас, чем друг друга. Ты мне мозг не еби, на мне сорок взрослых мужиков, а ты с такой херней.

Понимания в лице коменданта Тамара не нашла. А меж тем, поток ее клиентов и правда начал сокращаться. Поначалу матрасом довольствовались самые экономные или самые чуханистые, те, от которых шарахалась сама Тамарка. Но вскоре и постоянники стали являться реже.

— А на хуя я тебе буду полторашку платить? — объяснил Санька-крановщик. — Наташка и не пиздит, и без резинки разрешает. А ты морду скуксишь и мычишь как корова, еще и невпопад.

Тамара тогда крепко на Саньку обидела, даже пощечину ему отвесила и денег его не взяла, хотя дело уже было сделано. Поспрошала и других мужиков, наливала для откровенности и выяснила, что матрас оказался непростой. Его с собой пару месяцев назад привез вахтовик по прозвищу Погост. Мрачный и нелюдимый, работал ни шатко-ни валко, постоянно жег какие-то вонючие свечи, с мужиками почти не общался, а матрас почему-то называл Наташкой. Пыхтел на нем по ночам, шептал «Ну Наташенька, ну потерпи!» А через пару недель намотало Погоста на валы. Ноги – в кашу. До больницы ехать три часа, не довезли – так в «буханке» и отмучился. Для приличия попытались связаться с родственниками, но у Погоста их не оказалось. Тогда все его имущество разобрали работяги – приличные ботинки, куртку, какие-то личные вещи. А матрас так и остался лежать на кровати Погоста. Узнав всю историю, Тамара аж поморщилась – надо же, и не побрезговали после покойника! А не побрезговали, как выяснилось, вот почему: согласно заверениям мужиков, Наташке едва присунешь, так там не вата и пружины, а прям настоящая пизда – горячая, тугая, живая. Разве что суховата, и, пока ебешь, в ушах вытье какое-то – будто плачет кто.

Тамарка, конечно, этим слухам не поверила, однако в работе стала покладистей и даже разрешала постоянникам кончать в себя без резинки – в безопасные дни, но конкуренции с Наташкой не выдерживала. За месяц сверх зарплаты удалось заработать всего-то три тысячи, и Соне не хватало на зимнюю куртку. Тогда она во время следующей уборки напихала в дыру Наташке отходов из столовки – луковой шелухи, рыбьих кишок и костей. Но, придя в ту же комнату через неделю, Тамара обнаружила матрас на месте, а Санька-крановщик намекнул, что, если та снова вздумает вредительствовать – ей руку сломают.

За руку Тамаре было, конечно, боязно ситуация ее не отпустила. Когда рабочие ушли на смену, она все же пробралась в комнату, где лежала Наташка, скинула с нее простыню и, не без омерзения, сунула в дырку палец. И, действительно, на ощупь внутри было тепло и мягко, будто за щекой. Тут же, где-то на грани слышимости раздалось нечто похожее на женские всхлипывания. Тамара выдернула в ужасе палец, но движимая разгоревшимся любопытством, решилась твердо выяснить – что это такой за чудо-матрас. Сбегав за ножницами, она вспорола обивку. Но внутри все оказалось прозаично: поролон, пружины. Разве что какой-то сверток, забившийся в угол, привлек ее внимание. Внутри оказалась горсть земли, длинный огарок церковной свечи, длинная женская коса и керамический овал с женской фотографией, какие клеят на могилы. А на самом поролоне кто-то фломастером или углем – не разобрать – вывел женский силуэт, и дырка в матрасе находилась… собственно, там, где ей находиться и положено.

Тамара, поняв, что, кажется, заглянула куда-то, куда ей не следует, быстренько накрыла все простынкой, а сама пролезла в кабинет коменданта и принялась листать личные дела. Найдя настоящую фамилию Погоста – Погодин – нетрудно оказалось выяснить и то, кому же принадлежала фотография в подкладе. Новость почти годовой давности сообщала, что жена Погоста – Наталья Погодина – якобы выбросилась из окна, пока муж был на вахте. Знавшие покойную утверждали, что покончить с собой Наталья решила из-за постоянных измен мужа. И тот, видать, мучимый чувством вины, решил во что бы то ни стало оставаться отныне верным жене – хотя бы в посмертии.

Вот, значит, кто хныкал внутри матраса. И прошлую ревность к конкурентке заменила неизбывная, тягучая жалость. Мало того, что муженек на сторону ходил, до греха довел, так уже и за гробовой доской покоя не дали. Уж Тамара знала, какое сомнительное «удовольствие» ублажать бухих, потных после смены вахтовиков. И решила Тамара доброе дело сделать – Наташку освободить. Снова вернулась в ту комнату, где убиралась, и вынесла многострадальный матрас на улицу. Работяги должны были вернуться только вечером, поэтому было решено сжечь матрас за котельной, на стихийной свалке, которую дворник по мере пополнения регулярно сжигал. Свалила матрас на зловонную кучу, сверху вылила бутыль керосину, который иногда использовала вместо растворителя, и бросила спичку.

Матрас занялся быстро. Первой вспыхнула женская коса. Волосы съежились, огонь добрался до фотографии, и керамический овал начал покрываться сажей. Из дыма донесся последний протяжный стон, после чего внутри остались только шипение плавящегося поролона. Тамара уже решила, что дело сделано, когда из котельной выскочил Санька-крановщик с огнетушителем. Из-за сильного ветра его кран не пустили на высоту, и он всю смену квасил с кочегаром, о чем Тамара знать, конечно же, не могла.

Санька быстро сообразил, что пыталась сжечь Тамара и залил огонь пеной. Когда потухло – двинулся на нее.

— Ты в край охуела? Тебе ж сказали Наташку не трогать.

А Тамаре так обидно стало за душу несчастную, в матрасе запертую, что она нагло так

— Можете теперь друг друга ебать.

Санька замахнулся было проучить глупую бабу, но Тамара с испугу воткнула ему в руку те самые ножницы, которые распарывала матрас. Санька взвыл и наотмашь саданул хоть и пустым, но еще тяжелым огнетушителем Тамаре по голове. Та, не пискнув, беззвучно повалилась на тлеющий матрас.

Санька перепугался, мгновенно протрезвел и принялся Тамару трясти, но та не реагировала. На виске заметил кровь и понял, что натворил. На зону Саньке не хотелось. Оглядевшись по сторонам, он сперва раздул еще тлевший матрас, а потом положил на него Тамару мордой вниз, прям к распоротой обивке. Легенда была такой: мол, вышел он из котельной покурить и видит – уборщица лицом вниз в костре лежит. Он скорее тушить, да куда там. Видать, дымом едким с поролона надышалась и потеряла сознание. Подумав еще немного, Санька полил из огнетушителя и саму Тамару. А после — побежал звать коменданта.

Комендант в тот день тоже заливал за воротник, а потому раздуплился не сразу. Велел позвать кочегара, тоже пьяного в дупель, набрал ментам из кабинета, и только после этого процессия выдвинулась к пожарищу. Все это время Тамара еще дышала. Ветер вновь раздул пламя. Огонь успел перекинуться на халат и волосы, а пластиковый пропуск с ее фотографией вплавился прямо в поролон. Уже когда знатно обгоревшую Тамару отдирали от матраса, пропуск оторвался с ленты, став частью матраса.

Участковый с фельдшером до их глухомани добирались почти час. Тамара к тому моменту уже давно была мертва. Санька рассказал, что увидел из окна дым, прибежал с огнетушителем и пытался вытащить уборщицу из огня. Рану на руке объяснил впившейся пружиной матрас – мол, напоролся, пока пытался отодрать Тамару. Комендант подтвердил, что уборщица была слегка не в себе, и почему-то взъелась на казенное имущество. Саньке поставили прививку от столбняка, участковый записал показания, бегло осмотрел место происшествия и после звонка директору объекта, на котором трудились вахтовики, оформил все как несчастный случай. Ясное дело, что никто не хотел останавливать производство из-за погибшей уборщицы, погоревшей по собственной дурости.

Матрас комендант велел вывезти на свалку. Но справедливости ради, пострадал он не сильно: погорел только левый угол, немного поролон по верху и обивку Тамара, конечно, испортила, но вот дырка осталась цела. И Санька не удержался – сунул на пробу палец внутрь и облегченно выдохнул: внутри было все так же тепло, мягко и теперь даже как будто более влажно. Посовещавшись с кочегаром, было решено матрас по-новой обить и вернуть в комнату. По праву «спасителя» Санька взобрался на Наташку первым. Снова у двери стала собираться очередь. В общагу прислали новую уборщицу, коренастую таджичку, но та не давала ни так, ни за деньги, а работяге, вздумавшему ее зажать в коридоре, едва не отгрызла нос, так что теперь, после смерти Тамары спрос на матрас резко подскочил.

Соне сообщили о смерти матери через два дня. В Иркутске холодало, но девчонка так и щеголяла посреди зимы в драной ветровке. Те жалкие двенадцать тысяч, найденные среди Тамариных вещей, ушли на транспортировку тела.

В общежитии вахтовиков по-прежнему ебали матрас. А на раздававшееся невпопад мычание старались внимания особо не обращать.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

ТЫ КУДА, ОДИССЕЙ, ОТ ЖЕНЫ, ОТ ДЕТЕЙ?

Кристофер Нолан, на самом деле, гений. Я, правда, до сих пор не смотрел ни «Оппенгеймера», ни «Довод», но за его Бэтманов уже можно снять шляпу, и не надевать ее никогда. Однако, любой гений рано или поздно замахивается на то, что не способен осилить (забавно, что зачастую именно об этом и снимает сам Нолан). Похоже, настал и его черед.

Пересказывать вам сюжет – дело неблагодарное, тем более что, в общем и целом, Нолан даже манеру повествования (флешбеки внутри флешбеков, параллельные сюжетные линии и тд) позаимствовал у Гомера, так что, в общем и целом, вы и так все знаете. В гомеровской «Одиссее» царь Итаки Одиссей является хитрым, любопытным, самовлюблённым мудаком, что одновременно и загоняет его в безвыходные положение, но и помогает изобретать выход. И здесь важно понимать: согласно Гомеру главный грех Одиссея – ни что иное, как гордыня. Это ж надо было ему, уже УПЛЫВАЯ от Полифема, выкрикнуть ему свое имя, чтобы одноглазый знал, с кем связался. Разумеется, сын Посейдона пожаловался папочке, и уже ПОСЕЙДОН 10 с лишним лет полоскал Одиссея по Средиземному морю, пока тот не растерял всю свою команду одесситов (назову их по аналогии с аргонавтами). И, собственно, история Одиссея – это долгий путь домой, откуда тот был практически изгнан богами за нарушение божественного закона «ксении», регулирующего взаимоотношения между хозяевами и гостями. И у Гомера Одиссей, по сути, повращал богов на своем ксифосе, таки преодолев все их испытания. Нолан же решил уподобить Одиссея едва ли не Оппенгеймеру, который всю историю расплачивается за некий ГРЕХ: мол, обманом посредством Троянского коня пустил разъяренных солдат в Трою. Ну-у-у… Такое, знаете ли. Полководец на войне приблизительно чего-то такого и должен был добиться, более того – это завершение 10-летней осады, которая зае6ала всех и внутри и снаружи, так что, в целом… Непонятно, чего он так урефлексировался, что почти 7 лет старчивался с Калипсо на острове, прежде чем «себя простить». Но вот конкретно Одиссей Нолана получает по жопе главным образом за военные преступления, Троянского коня, погибших соратников и накопившиеся моральные долги.

Боги при этом почти полностью растворились в погодных явлениях, совпадениях, приступах безумия и Зендее, которая большую часть времени просто смотрит на Одиссея глазами срущей собаки. Не считая совершенно великолепно сдизайненного циклопа – по-настоящему страшного, абсолютно нечеловеческого хтонического создания, ужасающего одним лишь обликом – все остальные проявления божественного гнева имеют вид откровенно галлюцинаторный, появляются и пропадают так быстро, что можно подумать, будто их и вовсе не было. Если такова цель, то… оу велл, не это я бы хотел увидеть. То есть, да Сцилла получилась весьма жуткой, но присутствует на экране секунд… 15? Или даже меньше? И, скорее, воплощает моральный выбор, нежели что-то реальное. Сирены же и вовсе существуют где-то на границе зрения, в расфокусе и сообщают Одиссею… нечто абстрактное. Типа песня так прекрасна и бла-бла-бла… На деле же сирены заманивали моряков тайными знаниями, недоступными смертным. И Одиссей – единственный из живущих, кто этими знаниями причастился. Опять же хитростью. И движимый тщеславием (ведь по жизни они ему не пригодились). И вот это во всем. Моменты, которые могли бы быть наиболее зрелищными или эффектными – вроде прибытия одесситов на остров людоедов превратились в очень краткие эпизоды-врезки, не сыгравшие никакой роли в дальнейшем. В другом фильме каждому такому эпизоду отвели бы двадцать минут, подробно показали монстра, добавили три фазы боя. Нолан же демонстрирует мифологические чудеса обрывками. Тут, конечно, есть место для трактовки: возможно, циклоп и правда был циклопом, возможно, лестригоны были просто огромными воинами, а возможно, Одиссей сочиняет красивую легенду, позволяющую свалить собственные решения на богов, колдуний и людоедов. Из-за этого фильм продолжительностью почти три часа умудряется одновременно казаться громадным и обидно коротким. Мы едва успеваем войти в очередное царство, ощутить его запах, увидеть местных обитателей, после чего монтаж уже швыряет корабль к следующему острову. Отсутствие Эола, лотофагов, Навсикаи, феаков и нескольких важнейших мертвецов пережить можно, а вот то, что самая продолжительная часть каждой такой высадки – это очередной побег одесситов к кораблю, оу велл…

Это уже не говоря о том, что царица Цирцея здесь была превращена Ноланом в одинокую злобную ведьму, в то время как у гомеровской Цирцеи Одиссей отбыл почти год недобровольного фемдома. И Цирцея там была ОГОНЬ, так что про «недобровольность», полагаю, он уже своей жене Пенелопе приврал. Энивей, Нолан переиначил ОЧЕНЬ многое. И, конечно, это вроде как его право, он вроде как творец, но ЭЙ, НОЛАН, КАК НАСЧЕТ НАПИСАТЬ СВОЕ? И коверкать как тебе захочется?

Энивей, историческую точность здесь искать не приходится, создатели вообще размазали «Одиссею» аж по трём тысячелетиям: на ахейцах красуются штаны, поздние коринфские шлемы и фэнтезийно-гладиаторские доспехи, стальные мечи соседствуют с бронзой, вместо кораблей у них драккары, а вместо сирен – русалочки. По Агамемнону у меня вообще множество вопросов. Это тот чувак в черных доспехах с золотыми позвонками, который красуется на всех постерах. В фильме он такой же – дохера пафосный, невнятный и смотрится этаким античным Бэтменом. При этом первую половину фильма сюжет его старательно демонизирует – за счет построения кадра, окружающего его визуала, ну и… не мне вам объяснять, как в кино тизерят злодеев. А вы помните, что произошло с Агамемноном? Сорян за спойлер, но он… умер. Дома, в своей постели. Его зарезала любимая женушка. ВСЕ! Вот и весь Агамемнон, на которого трудились, видимо, все костюмеры, из-за чего сам Одиссей выглядит банальным гоплитом, а за это особенно обидно: в «Илиаде» подробно описывается принадлежавший ему шлем из кабаньих клыков, археологически подтверждённый между прочим; и вообще, после той памятной битвы с кабаном, оставившей Одиссею сюжетно-важный шрам, самого Одиссея Гомер нередко ассоциировал с могучим вепрем, как бы давая понять, что тот впитал его силу. Между прочим, вепрь выбран неслучайно: именно убитый без использования сети кабан отличал юношу от мужчины. Или от мертвеца: кабаны – твари живучие. Но Нолан предпочёл очередную железную кастрюлю, оставляющую лицо дорогого актёра открытым, а про кабаньи черты, видимо из прочтения ничего не уловил.

Вообще женщины у Нолана получили превосходные лица, костюмы и выходы, но значительную часть своей древней опасности растеряли. Калипсо больше не является бессмертной хозяйкой, годами удерживающей Одиссея в сексуальном плену, Цирцея не страпонит царя Итакии на глазах «освиненных» соратников, а Афина… сами узнаете. Ну и Пенелопа, а Пенелопа в финале просто принимает готового раскаявшегося мужа. Зато вот ксению, древний обычай гостеприимства под защитой Зевса, Нолан раздувает до главного закона цивилизации, но… вычитал он его, похоже, из Нагорной Проповеди. Более того – буквально ЦИТИРУЕТ ее, мол, «возлюби ближнего своего».

Скажу пару слов по поводу каста. Реперок Трэвис Скотт в качестве местного аэда как раз более чем уместен, и мог быть хоть мавром, хоть китайцем – в бродячие сказители кого только ни звали. А вот Лупита, чье лицо «отправило в плавание 500 кораблей» буквально ПРОТИВОПОЛОЖНА тому, как описывали Елену. Чтоб вы понимали, греки на своих амфорах всех людей рисовали черными – традиция такая была. А вот Елену отдельно ВЫБЕЛИВАЛИ, потому что считали важным подчеркнуть одну из ее главных черт: алебастрово-белую кожу. Какой чиркаш хотел оставить Нолан… спросите его сами. Элиот Пейдж в роли верного солдата Одиссея не вызывает у меня претензий как актер, но вызывает массу претензий как… Извините, как ЧЕЛОВЕК. Знаете, вот есть такой актер Хавьер Ботет. Он ввиду синдрома Марфана похож на что-то клиппотическое – длиннющие руки с такими же длинными пальцами, высокий рост и болезненная худоба. И вот Хавьер Ботет играет тех, на чью роль он лучше всего подходит – монстров, призраков, бледного людоеда из «Лабиринта Фавна». И Элиот Пейдж (бывшая Эллен), к сожалению, сделала со своей внешностью такое, что теперь играть СОЛДАТА АРМИИ ОДИССЕЯ банально не может. Он может играть больных и умирающих, оживших трупов (хотя, кстати…), монстров, призраков, мутантов. А вот героя Троянской войны… с натяжечкой. К Дэймону, Патинсону, Хэттуэй и Холланду вопросов ноль, на самом деле, Телемаха я так мысленно и представлял. Что касается остальных персонажей… оу велл, так как живут они по сюжету недолго, то нехер концентрироваться на их национальной принадлежности.

В общем, все плохо… да? Да нихера. К сожалению, Нолан и правда – гений. Несмотря на все эти недостатки, фильмы-то он снимать умеет. И, когда тетива Одиссеева лука была натянута во второй раз, зал прямо кончил. Ну или только я, я не проверял. Подача, драма, игра актеров – все это находится на привычно-высочайшем уровне. И даже вот это вот гуманистическое «новое прочтение» не выглядит минусом, особенно в сегодняшнем мире. Может, и до сильных мира сего дойдет мысль, что если искать врага достаточно долго, то рано или поздно, выйдешь на себя – Земля-то круглая.

И фильм охренительный. Его можно сколько угодно обвинять в упрощении Гомера, психотерапевтической морали, невнятной теологии, куцых женских линиях и доспехах из проката костюмов, однако Нолан умеет создавать изображения, после которых всё остальное кино еще несколько дней кажется снятым на коленке. Море здесь дышит неукротимой мощью, корабль скрипит, жертвенная кровь для мертвецов густа, как сгущенка, а Полифем… Ох уже этот Полифем! Стану богатым – найму парня, задизайнившего его для своих чудовищ. Когда на экране появлялось это великолепное чудовище, зал буквально затаивал дыхание. Жаль, конечно, что Нолан отнял у «Одиссеи» весёлую жестокость, сексуальность, страшную волю богов, а всю хитрость ГГ урезал до ненавязчивой изворотливости, зато превратил поэму в ПТСРный сон ветерана, плывущего домой. И если уж мне почти три часа будут объяснять, что «война- это плохо, пнятненько?» лучше уж пусть это делает Нолан. А то третий раз «Иди и смотри» я не вывезу. А «Одиссею» #БЕЗДНАрекомендует безоговорочно, бескомпромиссно, 100%-но. И смотреть такое нужно исключительно в кинотеатре, желательно Имах – ровно так, как это задумывалось создателями. И тогда, возможно, зрелище сработает на вас именно так, как оно сработало на меня. А потом обязательно побомбите здесь в комментах, что, мол, у коринфская форма Одиссеева шлема относится к значительно более поздней классической Греции. Я разрешаю.

Денис релоцировался в Рим из Воронежа. Думал, будет, как и на родине устраивать свадебные фотосессии и фоткать на свою широкоуголку всяких инстасамок на фоне фонтана Де Треви, но со всеми своими портфолио оказался нахрен никому не нужен. Сначала вместе с марокканцами торговал палью напротив Колизея, потом на все лето уехал батрачить на виноградных плантациях. В итоге, по знакомству кое-как устроился в фирму, занимавшуюся прочисткой канализаций – «непыльная работенка», как ее описали. Едва ли не половина римской канализации представляла собой нечто среднее между древней рухлядью и античным памятником, поэтому нередко приходилось «запачкать руки». Работа и правда оказалась не то чтобы пыльная, скорее грязная, блевотная, омерзительная, невыносимая, особенно летом, когда над нечистотами поднимался густой, почти физически ощутимый смрад – хоть ножом режь, но пыли и правда не было. Зато был провонявший изнутри и снаружи резиновый костюм и восемьдесят евро за каждый спуск. Если, конечно, не считать всякой мелочевки, которой щедро одаривали канализацию всякие криворучки: ювелирка, деньги, целые кошельки, гоу-про камеры и даже смартфоны. Сначала Дениса определили в бригаду к тому самому знакомому – бывшему земляку, но потом земляк где-то прокосячился. Его уволили, бригаду разделили, а Дениса определили к усатому и коренастому Марио, чья бригада обслуживала один из центральных районов Рима. Сходство Марио с знаменитым водопроводчиком бросалось в глаза, но, когда Денис на ломаном итальянском пошутил про «принцессу в другом замке», бригадир его не понял. Шутка приобрела новый слой, когда выяснилось, что перед спуском в древние коллекторы – те, что находились ближе к Пантеону и другим древностям – Марио бросал вниз двухевровую монетку. Денис однажды спросил, кому предназначается подношение.
— Это для синьоры Клоацины, — ответил Марио. — Она следит, чтобы Рим оставался чистым.
Дома Денис погуглил. Клоацина оказалась буквально древнеримской богиней канализации. Ее имя означало «Очищающая», и даже сохранилось что-то вроде фундамента святилища на Форуме прямо над старым входом в Великую Клоаку. На старинных денариях его изображали в виде ограды с двумя женскими статуями. Денис посмеялся над безобидными причудами бригадира и забыл. Но вскоре причуды стали напрягать: Марио жестоко отчитал Дениса, когда тот собирался прикарманить найденный в коллекторе новенький айфон, видимо, упавший в ливневку у незадачливой туристки.
— Все попавшее в Клоаку принадлежит синьоре, так что руки держи при себе.
Предупреждение Денис, очевидно, всерьез не воспринял, но в присутствии Марио приходилось игнорировать даже самый жирный улов.
Кольцо он нашел через неделю. Оно блестело в черном иле среди влажных салфеток, крысиного помета и женских прокладок. Денис оттер золото перчаткой и разглядел камень в пол-карата минимум. Марио работал далеко впереди, поэтому кольцо отправилось в нагрудный карман.
В скупке за кольцо предложили восемьсот евро. Торгаш-турок объяснил, что камень искусственный, и вообще это венчальное кольцо, а такие обычно берут в ювелирных салонах, и продать его будет непросто. Кое-как Денис выторговал себе еще полтинник сверху.
В ту же ночь он проснулся от сильной боли в животе. Добежал до туалета, уселся и услышал, как на дно унитаза со звоном упало что-то твердое. Среди жидкого кала лежал молочный зуб. Денис решил, что проглотил его вместе с купленной по дороге домой шаурмой. Если, конечно, предположить, что афганец из забегаловки на углу барыжит детским мясом. Объяснение получилось слабое.
Утром из него вышли две оливковые косточки, использованный презерватив и фигурка лего-человечка. После обеда Денис, едва не задохнувшись, выкашлял раздувшийся тампон. На следующий день к находкам добавились ржавый ключ, обертка от шоколадного батончика, половинка вареной луковицы и комок волос, перетянутый зубной нитью. А вскоре попытка сходить по-большому обернулась лишь струйкой темной крови из ануса. Никакое слабительное не помогало: Денис чувствовал, как трудится раздраженная перистальтика, но задница лишь поплевывала на фаянс дурно пахнущей водицей вперемешку с кровью. Уже ночью в панике Денис побежал в клинику. Там, перешучиваясь на своем, хирурги срочного отделения достали у него из прямой кишки пропитанный жидким дерьмом складной зонтик – спасибо, что закрытый и в чехле; но самочувствие Дениса все ухудшалось. После наскоро проведенного КТ выяснилось, что и желудок, и кишечник буквально под завязку набиты всяческим мелким мусором. Врачи тут же посерьезнели, спросили его по-английски, зачем он поглощает все эти вещи. Попросили его подождать, а сами принялись что-то нервно обсуждать на итальянском. В этом щебете Денис четко распознал слово «psichiatria». Решив не дожидаться, пока его сдадут в итальянскую психушку, Денис сбежал из клиники, оставив после себя на кушетке вонючее коричневое пятно. Отбежав на достаточное расстояние, Денис принялся дозваниваться Марио. Только после третьей попытки в трубке послышался его заспанный матерок. Денис, путаясь в словах, кое-как описал ситуацию, взмолился объяснить, что с ним происходит. Марио сразу посерьезнел:
— Ты брал что-то из Великой Клоаки?
Денис решил не отпираться, лишь покорно кивнул:
— Si!
— Клоацина очищает город. Вся грязь должна где-то остаться. Ты присвоил ее плату, значит, тебе и выполнять ее работу.
— Так что мне делать?
— Верни то, что присвоил.
Денис караулил у ломбарда до самого открытия. За это время он выблевал в переполненную урну несколько использованных влажных салфеток, сигаретный бычок и цветастый поп-ит. Из задницы после того, как хирурги достали зонтик, текло теперь постоянно, и в кроссовках уже хлюпало от мерзкой жижи. Воняло от Дениса, видимо, так, что турок из скупки, пришедший к открытию, сначала принял его за бомжа и замахал руками, пытаясь прогнать. Сам Денис вони уже не замечал. Узнав, однако, в нем недавнего клиента, турок хоть и морщась, но вступил с ним в диалог. Оказывается, кольцо купили на следующий же день: какая-то парочка, видимо, на романтическом порыве от прогулок по древнему городу решили связать себя узами брака. Порадоваться за будущую ячейку общества Денис не смог. Как не смог выпросить у торгаша ни описания парочки, ни номера телефона. Тот разве что сказал, что это были вроде как туристы – то ли из Швейцарии, то ли из Германии. Денис умолял помочь найти их, предлагал сперва две, потом три тысячи евро и свой телефон в придачу, цеплялся за рубашку торгаша, пока на работу не пришел охранник и не прогнал Дениса пинками подальше от ломбарда.
От работы Денис взял больничный, а через четыре дня перестал отвечать на звонки. А еще через неделю соседи пожаловались на запах, и вызванный с утра пораньше арендодатель открыл дверь своим ключом. Труп лежал посреди ванной в луже подсохших экскрементов. Изо рта тянулась спутанная лента презервативов, волос и драного полиэтилена. Живот Дениса раздуло настолько, что полиция битый час спорила с санитарами, кто и как должен был выносить тело – боялись, что этот гнойник в любой момент может лопнуть.
При вскрытии из Дениса извлекли сто семнадцать килограммов посторонних предметов. Среди них обнаружились сорок три непарных серьги, шесть вставных челюстей, детская кукла без головы, ключи от двадцати восьми гостиничных номеров и мраморная кисть руки. Впоследствии эксперты установили, что кисть эта предположительно принадлежала знаменитой статуе «Бородатый Геркулес» первого века нашей эры из собрания маркиза Винченцо Джустиниани, и была утрачена почти восемьсот лет назад. Кисть направили на экспертизу в национальный музей, однако окончательного заключения так и не опубликовали. Как утраченный фрагмент статуи начала прошлого тысячелетия оказался в желудке русского мигранта из Воронежа – так и осталось для всех загадкой.
Загадкой остался и тот факт, что обычно зловонные и заполненные до края нечистотами каналы возле Форума с рокового дня, когда Денис подобрал кольцо и вплоть до его смерти оставались чистыми, и впервые за столетия в коллекторы сливалась прозрачная чистая вода. Но никто, кроме бригады Марио, не заметил этой маленькой странности, а сам Марио предпочитал лишний раз не вспоминать о Денисе.

Любите ли вы одноглазых персонажей так, как их любит Шендеров? В таком случае, вы, конечно же, ждали, когда я доберусь до этой светлоокой mommy.

Начнем издалека. В сборнике Афанасьева есть короткая сказка о кузнеце, который никогда не знал настоящего горя и однажды решил его разыскать. Затея, безусловно, здравая. По дороге к кузнецу присоединился портной. Вместе они ушли в густой лес, долго блуждали, пока тропа не привела их к огромной избе. Внутри жила высокая, худая и кривая одноглазая женщина. Это и было Лихо.

Лихо схватило Портного, зарезало и сожрало, после чего собиралось заняться кузнецом. Тот спасся благодаря профессиональной этике: пообещал выковать хозяйке новый глаз. Для работы людоедку пришлось связать, а когда раскаленное шило было готово, кузнец приставил его к единственному глазу Лиха и вогнал внутрь ударом молота.
Далее кузнец планировал сбежать, но ослепленная великанша перегородила выход и начала выпускать из избы овец, ощупывая каждую. Тогда кузнец вывернул свою шубу мехом наружу, встал на четвереньки и проскользнул между ее руками вместе со стадом.
Казалось бы, самое время убегать из леса. Однако кузнец, выходя, заметил топор с золотой рукоятью, схватился за него и намертво к нему прилип. Лихо услышало крики и двинулось на голос. Чтобы вырваться, кузнецу пришлось отпилить себе кисть.
Домой он вернулся без товарища, без руки и без золотого топора, зато теперь точно знал, какое оно – Лихо.

На поверхности перед нами почти анекдотическая иллюстрация поговорки «не буди лихо, пока оно тихо». Кузнец отправился искать несчастье из чистого любопытства и получил именно то, что заказывал, вкупе с инвалидностью.

Однако внутри сказки простенькой сказки оказывается зашит едва ли не самый древний миф из существующих.

Давайте снимем с Лиха лапти, посконную рубаху и прочий национальный декор и взглянем на конструкцию. Человек покидает безопасный мир, забирается в пещеру, избу или горное логово и оказывается там заперт с опасным чудовищем. Хозяин этого места огромен, чудовищен и часто одноглаз. Он пожирает спутников героя, а герой раскаляет кол, вертел или кусок железа, лишает людоеда зрения, прячется под животным либо надевает его шкуру и выбирается наружу мимо ослепленного хозяина. Иногда следом к нему прилипает волшебное сокровище или выдает говорящее кольцо, и герою приходится пожертвовать частью себя.

Эта сказочная конструкция повторяется с такой исправностью, словно у людоедов от Ирландии до Алтая существовала некая единая методичка.

Фольклористы относят подобные истории к международному типу ATU 1137 — «Ослепленный людоед», или «Полифем». Его варианты записывали в Европе, на Кавказе, в Сибири, Средней Азии и на Русском Севере. Меняются религии, имена героев, пол и количество глаз чудовища, а пещера, стадо, ослепление, людоед, звериная шкура и плата плотью остаются неизменны.
Самая знаменитая версия этого мифа дошла до нас в девятой песни «Одиссеи».

Царь Итаки с двенадцатью спутниками загулял в пещеру циклопа Полифема и нашел там сыры, молоко и ягнят. Спутники предлагают забрать еду и немедленно уйти, однако Одиссей хочет дождаться хозяина и получить положенный гостевой дар. Кстати говоря, с точки зрения греческого этикета гость – почти святой, и к его ногам бросают все лучшее, что только есть у хозяина. Например, грех Данаид был наказан столь строго в том числе и потому, что обезглавили они женихов В СВОЕМ ДОМУ. Именно поэтому Полифем является одним из самых презренных персонажей греческого эпоса – он посмел нарушить главное табу, презрел законы гостеприимства, что с точки зрения древнего грека (да и не только) – непростительное деяние.
Энивей, мы знаем, что было дальше. Полифем возвращается, заваливает вход камнем и начинает ужинать гостями. К счастью, наелся он быстро, а Одиссей еще поил циклопа крепким вином. Кстати, еще примечательный момент: на просьбу представиться Одиссей называется именем «Никто». Запомним это. А когда Полифем засыпает, пленники раскаляют заостренный кол и вонзают его в единственный глаз. Циклоп, конечно, зовет на помощь, прибегают другие великаны и спрашивают:
- Кто же напал на тебя?
- Никто! – ответил Полифем, после чего соседи, ожидаемо, разошлись, оставив беднягу разбираться с белой горячкой самостоятельно.
Утром Полифем выпускает баранов на пастбище, но, зная, что дома притаились враги, ощупывает спину каждому животному на выходе. Одиссей же предусмотрел и это. Он привязывает спутников к брюхам животных, а сам цепляется за шерсть самого крупного барана. Таким образом, одесситы (или как-то так) покидают пещеру в буквальном смысле под овечьей шкурой.

Так вот, обратите внимание: часть своего путешествие Одиссей проводит, по сути, в некоем Нижнем Мире – на это указывает присутствие множества существ, которым в мире людей делать нечего. А людей, кстати, не считая Цирцеи, он на своем пути и не встречает. И, чтобы спастись от стража иного мира, Одиссей должен отказаться от имени и на время стать Никем. Однако, самолюбие подвело царя Итакии, и уже с корабля он, чтобы поиздеваться над Полифемом выкрикивает свое настоящее имя. Это позволило циклопу проклясть его и призвать на головы вторженцев гнев самого Посейдона, что и привело к дальнейшим их скитаниям.
Ну и погрузимся в совсем уж экзотику. В огузском (нет, Огузок здесь ни при чем, это тюркская народность) эпосе «Книга моего деда Коркута» одноглазого великана зовут Тепегез, то есть «глаз на темени». Кстати, круглое отверстие в верхней части юрты также называется Тепегёз

Он родился от того, что пастух изнасиловал спавшую в поле пери. Сначала Тепегез выглядел как бесформенная растущая масса, затем превращается в чудовищного ребенка. Младенцем он высасывает из кормилиц не только молоко, но кровь и жизнь, а позднее начнет откусывать другим детям уши и носы. А, став взрослым, начинает нападать на караваны, грабить и убивать людей. Противопоставить ему ничего не получается, так как единственное уязвимое место чудовища - это его глаз.
Тепегеза воспитывают среди людей вместе с Басатом, будущим героем сказания. Оба мальчика растут на границе человеческого и звериного мира, однако пересекают ее в противоположных направлениях. Басат был вскормлен львицей, но сумел вернуться к людям. Тепегез воспитывался людьми (предводителем земель, где был обнаружен), но окончательно превратился в зверя.
Повзрослевший великан поселился в горах и обложил огузов чудовищной данью: два человека и пятьсот овец. Одной из жертв оказался брат Басата, поэтому герой отправляется в его логово и-и-и… дальше вы знаете. Раскаленный вертел, ослепленье, баранья шкура.
Ослеплением все не кончается. Невидящий теперь Тепегез пытается погубить Басата при помощи проклятых даров, подкидывая то говорящее кольцо, то манящую сокровищницу и волшебный меч. Но Басат игнорирует все ловушки и в конце концов отрубает великану голову.
Интересно в этой истории следующее: Тепегез – не просто некое хтоническое пещерное чудовище, но сам является темным двойником Басата, его чудовищным молочным братом. Один герой прошел из животного мира в человеческий, другой проделал обратный путь.
Полифем, Тепегез и Лихо являются лишь самыми знаменитыми представителями этого чрезвычайно плодовитого семейства. Подобные мотивы есть и в  «Третьем путешествии Синдбада», и в скандинавской саге о Хрольве, и в латинском «Долопатосе», и в калмыцкой сказке о Старике-Силаче, и в украинском предании об одноглазых псоглавцах, в казахском сказании о Утым-батыре, и даже у казымских хантов есть сказание о людоеде Хула-Малы, где путник называет ему ложное имя, ошпаривает глаза горячей едой и сбегает, а ослепленный Хула-Малы стал божеством болезней.
Как вы понимаете, совпадениям тут не место. Пересказы разнятся, меняются в деталях: где-то у чудовища два глаза, или оно слепо с самого начала («Русским духом пахнет»), вместо раскаленного кола может быть использовано расплавленное железо или кипяток, а финальная жертва может уменьшиться до пальца. Но нам важен каркас: герой входит в нечеловеческое пространство, встречает там людоеда-хозяина животных, ослепляет его, сбегает посредством обманной потери идентичности и расплачивается необратимой утратой. Так на что же это аллюзия?

Ну? Все вместе? ОБРЯД ИНИЦИАЦИИ! Еще Владимир Пропп сопоставлял Полифема, Лихо и одноглазую Бабу-ягу с древними обрядами посвящения.
Во многих обществах взросление не считалось естественным явлением. Неважно, насколько ты выше батьки – чтобы стать полноправным мужчиной, подросток должен был символически умереть в прежнем качестве. Посетить «иной мир», оставить там свою детскую душу, заменить ее на взрослую, претерпеть страданий и преисполниться тайных знаний, которые и помогут ему в взрослых делах (чаще всего – в охоте).
Социальный смысл был совершенно практическим. После посвящения мальчик становился полноправным членом рода, получал право участвовать в охоте, владеть тайным знанием, присутствовать при мужских церемониях, вступать в брак и отвечать за жизнь общины. Чтобы новый статус ощущался настоящим, прежняя личность должна была не просто повзрослеть, а умереть. Родственники могли оплакивать уводимого так, словно его хоронили, а он сам должен был верить, что прежним домой уже не вернется.
Отрока забирали у семьи, уводили за пределы поселения, изолировали в лесу или специальном доме, где подвергали болезненным испытаниям (нередко под воздействием веществ). Внутри его держали в темноте, пугали голосами духов, ослепляли, морили голодом, подвергали боли, наносили рубцы, выбивали зубы или отсекали часть пальца. Его могли символически «жарить», «варить», «рассекать» и собирать заново. Затем юноше давали новое имя, знаки нового статуса, охотничьи навыки, мифы рода, правила поведения и представление о мире.
Телесные отметины закрепляли случившееся: старое тело не должно было выйти из обряда невредимым.

В некоторых традициях ритуальный дом изображал огромное животное, а вход оформляли как пасть. Посвящаемого будто проглатывало чудовище. Так, например, в Новой Гвинее неофитам наносят ритуальные шрамы, напоминающие следы от зубов крокодила, что символизирует, что они прошли «пасть» тотемной твари. Внутри прежний ребенок считался мертвым, переваренным и заново рожденным мужчиной, охотником и носителем тайного знания.
В этой реконструкции одноглазая великанша первоначально воплощала не абстрактное зло и не бытовую невезуху. Она наследует образ хозяина животных и распорядителя перехода между человеческим миром и миром смерти. В реальном обряде эту роль могли исполнять старшие посвященные, скрытые масками и говорившие от имени зверя, предка или лесного духа.
Именно памятью о такой мужской инициации Пропп объяснял столь стойкую  анатомию этого сюжета.

Лес, море и горы обозначают выход из человеческого пространства. Герой покидает землю живых и отправляется туда, где обычные законы больше не действуют, и лишь сакральные знания позволят выжить. Пещера или изба нередко несет на себе черты  могилы, пасти или желудка чудовища. Камень или запертая дверь закрывают посвящаемого внутри ритуального тела и временно исключают его из мира людей.
Одноглазый хозяин – это мутант-инвалид, а властитель животных и распорядителем границы. Подобно Бабе-яге, он владеет лесным стадом, знает дорогу к мертвым и решает, кто сможет вернуться. Один глаз здесь имеет множество смыслов, но в первую очередь он влияет на оптику: одноглазое существо видит мир иначе. Пропп связывал слепоту подобных персонажей с взаимной невидимостью живых и мертвых: обитатели иного мира не распознают человека обычным зрением, поэтому вынуждены искать его на запах, на ощупь и на слух. Также такое вот врожденное уродство (заметьте, что циклопы, что Лихо одноглазы ИЗНАЧАЛЬНО) дает понять, что мы имеем дело с существом нечеловеческим, иномирным, связанным с загробьем. Как, кстати, и костяная нога Яги. Пожирание спутников изображает ритуальную смерть. Кто-то из вошедших в логово должен остаться внутри, чтобы выживший вернулся уже не тем человеком, который отправлялся в путь. В русской сказке Портной буквально становится той прежней жизнью, которую Лихо пережевало и проглотило.
Ложное имя временно уничтожает прежнюю личность. Одиссей спасается, пока остается Никем. Новое имя можно получить лишь после возвращения, а преждевременно произнесенное старое имя снова отдает человека во власть иного мира.
Раскаленное железо хранит память о ритуальной боли, клеймении и телесной переделке. Не случайно в русской версии победителем становится кузнец: он владеет огнем и способен превращать бесформенное вещество в новую форму.
Ослепление чудовища. Во время некоторых реальных посвящений ослепляли самого неофита: ему завязывали или залепляли глаза, вводили в ритуальную хижину и тем самым делали «мертвым» для прежнего мира. В сказке действие направлено в обратную сторону. Ослепляют уже не юношу, а хозяйку обряда. Пропп называл это «обращением обряда»: прежняя форма сохраняется, однако получает противоположную оценку. Пока посвящение считалось необходимым, старшие символически мучили ребенка ради его будущего. Когда старый общественный уклад исчез, жестокость перестала восприниматься сакральной и сказка позволила жертве сопротивляться. Теперь дети сжигают ведьму в ее собственной печи, пленник убивает людоеда его вертелом, а кузнец вгоняет раскаленное шило в глаз Лиха.
Овечья или козлиная шкура становится новым телом. Чтобы пересечь границу обратно, человек должен перестать выглядеть человеком, сделаться зверем или мертвецом и заново родиться уже снаружи. Он входит в логово голым представителем человеческого рода, а выходит существом, заново собранным из шерсти, крови и обмана.
И финальный соблазн: сокровище. Оно принадлежат иному миру. Его нельзя просто вынести к живым: оно прилипает к руке, начинает кричать, звонить и звать хозяина. Человек может забрать знание мертвых, однако попытка прихватить еще и их имущество может стоить жизни. Это – последний урок метафизическому этикету.
Отрубленный палец или рука является физическим знаком пережитой смерти. Посвящение состоялось, и отметка об этом теперь навсегда останется с вчерашним неофитом, как «аттестат зрелости». Герой платит частью вместо целого и приносит домой доказательство того, что действительно находился там, откуда люди не возвращаются.

ЗАЧЕМ ЭТУ ИСТОРИЮ РАССКАЗЫВАЛИ?
Если принять пропповскую реконструкцию, первоначальный смысл мифа был вполне практическим: он объяснял и оправдывал страшную процедуру превращения ребенка во взрослого. Мальчика отнимали у матери не потому, что лесные чудовища проголодались, а потому, что он должен был покинуть детство. Миф сообщал посвящаемому главное правило: взросление является смертью прежнего человека, поэтому вернуться из него совершенно целым невозможно. И эта сказка была одновременно и инструкцией, и сценарием для «спектакля» и предупреждением. Чтобы юноши были заранее готовы к тому, что их ждет в одном из аналогов Большого Дома.
Когда же сами обряды исчезли, сказка продолжила жить, однако ее нравственная оптика перевернулась. Звериная маска жреца стала настоящей мордой людоеда, ритуальная изоляция превратилась в недобровольный плен, символическое пожирание стало буквальным. Прежний страшный наставник оказался злодеем, потому что истории живут дольше человеческой памяти, культов, обычаев и религий.
Разумеется, нельзя уверенно объявить все эти сказки неповрежденными обломками единого палеолитического мифа. Это лишь гипотеза, и одни варианты могли влиять друг на друга, другие — впитывать Гомера, а третьи и вовсе не связаны с первоисточником. Лихо можно назвать выродившимся инициатором. Когда обряд был жив, чудовище проглатывало ребенка по правилам и обязано было выпустить мужчину. Когда смысл обряда исчез, осталось лишь воспоминание о лесном доме, боли, слепоте, людоедстве и власти старших. Священный распорядитель превратился в злодея, потому что люди больше не помнили, какое благо он должен был дать взамен страдания. Обряд умер, память о нем исказилась, но вот главный посыл остался, потому что сказка помнит о взрослении то, что мы очень стараемся забыть: из тьмы можно вернуться живым, однако прежним, целым и невинным – никогда.

З.Ы. – приблизительно этой информации посвящена шикарная игра «Лихо одноглазое» от студии Morteshka. Обзор тут.

Массовая культура нехило так затаскала образ криповых кукол; разновсяческих Чаки и Аннабелей расплодилось столько, что, видя подобный троп, мы машинально закатываем глаза. Впрочем, чего бы и нет, если педиофобия (боязнь кукол) как и коулрофобия (боязнь клоунов) – весьма распространенные явления. Но почему? Чего мы так привязались к этим несовершенным изображениям себя? Может, потому что куклы изначально и не предназначались для игры? Что пришло в голову человеку, который вдруг решил уподобиться Богу и приделал комку глины ножки и ручки?

И первый вариант: кукла – это заместитель человека. Один из примитивнейших и древнейших видов симпатической магии. «Вуду-куколки» - ярчайший пример, кстати, хотя к вуду имеет весьма опосредованное отношение, ведь человеческие фигурки использовали для воздействия на людей в самых разных культурах. В Шотландии, например, существовало «глиняное тело» — corp creadha. Колдун лепил подобие жертвы, после чего фигурку оставляли под струей воды. Глина понемногу таяла, а вместе с ней, как считалось, должен был чахнуть и прототип.

Иногда же кукла наоборот создавалась, чтобы спасти оригинал и пострадать вместо него. Древний Рим настолько уважал умерших, что у них в году было аж 7 (!!!) праздников в честь разного рода покойников, и все они длились по несколько дней. В основном, они посвящались ларам – духам-хранителям очага (они же духи предков), самые крупные из них – например, Патерналии. Однако, существовали и другие, злые и голодные духи –  лемуры, и если ты не хотел, чтобы тебя, вышедшего ночью поглядеть на звезды (табак тогда еще в Европу не завезли) обескровили досуха, лемуров тоже нужно было задабривать, и часть праздников в честь умерших посвящалась им. Так, во время Компиталий римляне развешивали на святилищах перекрестков шерстяные фигурки по числу свободных членов семьи, а рабов обозначали клубками шерсти. Думаю, смысл этого действия понятен сам по себе: лемуры должны были пощадить живых и удовлетвориться их копиями. Притом, обычай этот был настолько массовым и повсеместным, что сборщики податей даже использовали этих кукол для учета жильцов. Впрочем, иногда «куклы» становились отголоском куда более кровавого ритуала: согласно Макробию римский император Тарквиний Гордый после слов оракула Аполлона что потребовал принести «за головы головы» (pro capitibus capitibus) ввел новое правило и предложил приносить хтонической праматери духов Мании головы первенцев, чтобы сохранить жизни остальным членам семьи. восстановил игры Компиталий, проходившие на перекрестках в честь Ларов и их матери Мании. Долго традиция не продержалась, Тарквиния изгнали, а человеческие головы заменили головками чеснока и мака. Кстати, отголоски этой традиции доползли и до нас: вспомните, каким растением обычно отпугивали нечистую силу, и вампиров в частности? Корни этого суеверия растут именно отсюда – чеснок предлагают ночным тварям как замену человеческим головам, а значит – жизням.

Но мы же не верим в колдовство и вампиров, верно? Поэтому копнем еще глубже, туда, где куклы замещали не живых, а мертвых. У хантов и манси после смерти родственника изготавливали иттарму — небольшую фигурку, считавшуюся вместилищем одной из душ покойного (да, у многих северных народов считалось, что душа состоит из слоев, как лук). Для нее шили одежду, готовили меховую постель и деревянный ящичек, клали рядом личные вещи и угощения. Иттарму кормили, сажали на любимое место умершего, брали с собой на охоту и разговаривали с ней как с человеком. Считалось, что душе требуется некоторое время, чтобы примириться со своей смертью, и примиряли ее именно таким образом. Так продолжалось несколько лет, после чего фигурку сжигали, закапывали в лесу, подвешивали на дереве либо оставляли в специальном домике вместе с вещами покойного. В традиционной культуре биологическая смерть не всегда равнялась социальной. Душе еще предстояло добраться до мира мертвых, присоединиться к предкам или вернуться в род, воплотившись в новорожденном. Переход мог занимать годы, и все это время умерший оставался опасной недоделкой: уже не человек, но еще не предок. Кукла предоставляла ему временное тело, позволяла живым кормить его, задабривать и удерживать рядом в безопасной форме.

Поэтому найденная в лесу кукла – это вам не бесхозная игрушка, а новое тело для неупокоенной пока души. Трогать ее, а тем более тащить домой, означало привести с собой потревоженную сущность. Во многих традициях, кстати, таким фигуркам не делали лица. По одному из хантыйских поверий, если нарисовать иттарме глаза, она начнет ходить. И русские сказки, которые, как известно, не только ложь, но и намек, донесли до нас отголосок этой традиции. В «Василисе Прекрасной» перед смертью мать отдает дочери куколку и велит кормить ее всякий раз, когда понадобится помощь. Оказавшись в беде, девушка приговаривает: «На, куколка, покушай, моего горя послушай», — после чего та оживает и дает совет. Зная, что это на самом деле за кукла, мы можем наблюдать самое прямое отображение традиции обращения к духам предков за помощью. Да-да, русские сказки сохраняют информацию о древних ритуалах лучше любого музейного каталога.

Самые впечатляющие временные тела оставила таштыкская культура Южной Сибири. В Оглахтинском могильнике в Хакасии нашли погребальные куклы-манекены III–IV веков нашей эры. Их сшивали из кожи, набивали свернутой травой, наряжали в настоящие шубы и сапоги, а в области живота помещали кожаный футляр с пережженными человеческими костями. Под голову клали подушку, набитую оленьей шерстью. Получался практически собранный заново человек: кожа снаружи, растительная плоть и его же собственные кости внутри.
Так что детская привычка кормить куклу, укладывать ее спать и беседовать с ней выглядит чуть менее невинно, если знать историю вопроса. Ребенок проделывает ровно то, что веками делали с изображениями умерших взрослые: берет безжизненную человеческую форму и обращается с ней так, будто внутри кто-то есть. Вероятно, именно поэтому куклы так легко перекочевали в хоррор-культуру: наша культурная память до сих пор содрогается в ужасе при мысли, что пластиковый пупс вдруг отмочит что-то более осмысленное чем «Ма-ма!»

***

Автор - Герман Шендеров

Больше постов здесь и здесь

Колян умер в пятницу, а в субботу мы уже кололись из него.

Он барыжил хмурым из расселенной коммуналки возле мясокомбината. Воду давно перекрыли, поэтому ссали в раковину, а говно выбрасывали из окна. Повсюду валялись гондоны, клей и баяны со сточенными под корень иглами. Для света использовали обычные карманные фонарики.

В пятницу Колян принял товар и принялся дегустировать. Он уже был под кайфом, пока ставился и впаял себе цельный грамм. Когда мы поняли, что он не дышит, под ним уже натекла лужа. Скоряк вызывать не стали. Подтянулись бы менты, да и не давала покоя мысль о целом грамме внутри покойника, на который мы все – Ржавый, Толик-Анаболик, безносая Ленка, Васян и я – рассчитывали. Ржавый – его так прозвали из-за частых темных веснушек, будто кто-то серанул ему на лицо с подливой – сказал, что из трупа можно вытянуть обратку: пока кровь в венах не свернулась, она полна растворенного в ней стаффа.

Мы перенесли Коляна в ванную. На руках у него чернели «колодцы», запаянные гноем – ни одной живой вены. Кое-как отыскали целую в паху. Рыжий всадил шприц возле посиневшего хуя и наполнил цилиндр густой темной кровью.

Колоться из покойника никто не хотел, все забздели. Кто-то предложил слить с Коляна кровь и выварить, как делают с вторяками, но меня ломало уже вторые сутки, так что я вызвалась добровольцем. Поставилась в вену между пальцами ног, чтоб не палиться: наркоманок клиенты считали СПИДозными и крутили носом. Баян вонзился в уже наметившуюся язву; обратка входила тяжело, как манная каша. Приход накрыл почти сразу. Я легла на пол, закрыла глаза и сказала, чтоб меня не кантовали. Но почти тут же кто-то затряс меня за плечо.
Разлепив зенки, я обнаружила возле себя мертвого Коляна. Я точно знала, что жмур лежит в ванне, сама помогала его утрамбовывать, но покойник жадно смотрел на меня и облизывал черные губы. Просипел:

— Поделись кайфом, Людок.

Я помотала головой, прогоняя галюны, но Колян никуда не делся. Выпрашивал, откашливая сгустки засохшей рвоты:

– Людок, ну поделись, а? А я тебе нычку сдам. Девять чеков, а?

Я разрешила. Колян прижался ртом к моей стопе, холодный язык проник между пальцев. Приход ослаб, зато покойник нашептал: за неплотно лежащим кирпичом над унитазом. Когда кумар отпустил, я проверила – и правда, за кирпичом оказалось девять свертков.
После Колиной крови жмуров начаинали видеть все. Покойники присасывались к свежему уколу, чтобы на несколько секунд хапнуть чужого кайфа, и с каждым приходом их было все больше: видать, Колян растрезвонил на все посмертие о такой необычной мазе. Жмуры просачивались сквозь двери, свешивались с потолка, лезли из-под половиц. Конченые торчки, они подслушивали ментов и барыг, а после – сдавали нычки и полезную инфу за возможность «подсосаться».

Мы начали устраивать аукционы. Покойники делали «ставки» – говорили, кто что может предложить, и жмура с самой жирной наводкой допускали к колодцу. Витька-Седой, сгнивший в ЦРБ в прошлом году, показал гараж с прикопанным там пакетиком «первого»; Тамань, которая, убегая от чертей, сиганула в окошко с девятого этажа, предупредила о ментовской облаве. Старый узбек, видимо, бывший барыга с торчащим из черепа куском арматуры, привел к трупу племянника, у которого в жопе вскрылась «торпеда». Рыжий вспорол ему кишку и достал товар. С ним он и скрылся, закрысив почти полкило.

Я больше не рассчитывалась пиздой за чек. Жмурики шли толпой и сливали нам нычки. В коридоре стояли утопленники, погоревшие ханыги и безымянные мужики с бирками на ногах. Они шептали адреса хат, которые можно без лишнего геморроя выставить.
Колян тем временем гнил в ванной. Слезшая кожа забила слив, живот раздулся до бортиков, изо рта лезли личинки. Кровь его, конечно, уже свернулась, но теперь стоило поставиться обычным товаром, как мертвые набрасывались на колодцы. Их становилось все больше, и они высасывали весь кайф, оставляя только очередную инфу – где, у кого и как добыть еще товара.
У Толика-Анаболика – когда-то тот был спортсменом, но подсел на препараты – загноился последний рабочий колодец. Кое-как залезли внутрь пинцетом и подцепили вену, чтобы ввести в нее баян. Толик в это время грыз свой носок, чтобы не орать от боли и не спалить тем самым хату. Стоило ему наконец поставиться, как он зажал рукой язву и отказался делиться с жмурами столь тяжко доставшимся кайфом. Мертвяки обрабатывали его всю ночь, и, похоже, доконали. Иглу из вены Толик не вынимал и, на измене, что жмуры могут каким-то образом украсть его чеки, вмазал сразу пять кубов, чтобы им ничего не досталось. Когда тело остыло, уже Толик поднялся с пола и попросил у меня дозу.

— Чем оплатишь? — спросила я.

Толик сдал хату сестры; сказал, что запасной ключ лежит в электрощитке. Мы вынесли телек, обручальное кольцо и деньги на операцию племяннице Толика – у той были какие-то проблемы с сердцем. На следующий день за три секунды возле моего колодца он слил и хату матери.
Наводки жирели, а мы вмазывались все чаще. Умерли Васян, безносая Ленка и еще пятеро. Тела мы складывали поверх Коляна, штабелями, а жмуры скапливались в коридоре и все ждали, когда кто-то уколется. Наконец, из живых в хате осталась я одна и поняла – надо уходить, иначе мне тоже пизда.

Продержалась я четыре дня. Ломало зверски, а жмуры преследовали меня: липли в метро и на улице, шептали из-под шконки в общаге и всю ночь обещали рассказать, где можно замутиться – только поделись. На пятые сутки я не выдержала.
Все знакомые барыги либо присели, либо скопытились, да и не нужны они были нам, если жмуры готовы сдать любую нычку. Кое-как через знакомых нашла нового барыгу. Денег у меня не было, пришлось дать в жопу за дозняк. Он положил меня мордой в хрустевший от спермы матрас, но хуй у него все никак не вставал. С горем пополам я высосала из него, полувялого, пару капель. В баяне было еще меньше, а жмуры уже шептали, где у барыги нычки. Недолго думая, я ебнула разомлевшего барыгу – пепельницей в висок – разрыла нычку и поставилась дозой, которой можно было убраться втроем. Жмурики обещали склады, лавэ и чистый белый. Колян шептал, что сдаст килограмм, если я впущу его первым.

Я впустила всех.

Прихода не почувствовала. Тело будто перестало мне принадлежать. Не пошевелить ни рукой, ни ногой. Вдруг в дверь вошел Ржавый, быстро оценил обстановку, обыскал хату, пошарился по моим карманам, пересчитал опустошенные мной чеки и свалил на кухню, а я так и осталась лежать в луже собственной блевотины. Вскоре с кухни вернулся Рыжий с свежим баяном и начал стягивать с меня штаны.

Теперь я стою в очереди. Кумар у мертвых хуже обычного: нельзя уснуть, отрубиться или отъехать еще раз, зато ломает по-настоящему, постоянно. Чтобы хапнуть хотя бы несколько секунд возле чужого колодца, нужно слить жирную наводку.

Своих нычек у меня не осталось. Денег тоже. Сегодня я вспомнила, что мать хранит похоронные в банке из-под крупы.

Когда Ржавый снова зарядит баян, я назову ему адрес.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь