Кабинет на четырнадцатом этаже. В просторном московском кабинете пахло полиролью, французским одеколоном и тихой бюрократической истерикой. Профессор Владимир Гутин — главный куратор программы «Автономная роботизация и инновационная утилизация» — нервно барабанил золотым «Паркером» по столешнице из мореного дуба.

Перед ним на мониторе мигали тревожные отчеты:

— В Сколково робот Т-800 «Тёмыч» вместо презентации нано-алгоритмов отобрал у бригады строителей электронный дальномер, обозвал их белоручками и научил класть силикатный кирпич строго на глаз и по ГОСТу 1982 года.

— В Африке, куда его сбагрили месить бокситы в расчёте на поломку приводов, он помирил китайцев с «Русалом», наладил экспорт глины и заставил экскаваторщиков петь хором «Марш монтажников».

— В Баку его напоили чаем с чабрецом из хрустальных стаканов, а местный автомеханик-виртуоз так проникся уважением к советскому титану, что собрал ему в гараже из хромированных деталей 21-й «Волги» роботизированную подругу и горячо уговаривал остаться насовсем!

— В Ереване он наотрез отказался принимать подозрительный кофе, заставил правительственный кортеж выгружать щебень и лично перекатал асфальт на центральной площади!

— Вы в своем уме?! — Гутин сорвался на фальцет, сверля глазами побледневшего референта. — У меня коллегия министерства через две недели! Задача была элементарная: доказать, что проект морально устарел, тихо списать полмиллиарда и отчитаться об успешной утилизации! А этот ходячий монумент советскому Госплану становится национальным героем в каждом городе! У него что, вообще предохранителей нет?!

— Профессор, у него литой корпус, титановые шарниры и прямоточный медный теплообменник Челябинского тракторного, — виновато развел руками референт Дмитрий Волков — Его даже гвинейская красная глина не взяла.

Гутин нервно подошел к огромному настенному глобусу, близоруко прищурился и ткнул ногтем в самый низ шара — в ослепительно белое ледяное пятно, где сходились все земные меридианы.

— Сюда его. Станция «Восток», купол «С». Самый южный юг планеты Земля. Полярная ночь, ураганный шторм, минус восемьдесят два по Цельсию. Посмотрим, как его реле щелкать будут, когда внутри замерзнет смазка ЦИАТИМ-201. Оформить накладную как «Сверхсекретный эксперимент по выравниванию ледового панциря планеты». И отправьте спецбортом, пока он в Москве профсоюз строителей не возродил!

Стройка века на куполе «С»

Когда транспортный МИ-8 с ревом и снежным вихрем сгрузил Тёмыча в полутораметровый сугроб возле станции «Восток», начальник зимовки Михалыч выронил из рукавицы зажженную папиросу.

Тёмыч выбрался из сугроба, стряхнул наст с оранжевого жилета, поправил строительную каску и критически оглядел бескрайнее ледяное безмолвие.

— Оптический датчик фиксирует вопиющее нарушение СНиП, — загудел робот через внешний мегафон. — Где паспорт объекта? Почему котлован под фундамент не огорожен сигнальной лентой? Где журнал инструктажа по охране труда?

Из модульного вагончика выскочили трое полярников в тулупах и с обледеневшими бородами:

— Слышь, терминатор... Ты откуда свалился? Тебя кто сюда заслал?

— Согласно сопроводительной ведомости, заказчик работ — профессор Гутин. Задача: возведение модульного коровника с глубинным подогревом грунта. Приступаю к геодезической разметке.

Михалыч схватился за голову:

— Какой коровник, железяка ты бешеная?! Тут минус восемьдесят два! Тут чистый спирт в кисель превращается, а солярку топором рубят! Айда в бытовку, мы тебе хоть машинного масла кружку погреем на буржуйке, а то звенеть перестанешь!

— Употребление спиртосодержащих жидкостей на рабочем месте ведет к снижению производительности труда и нарушению техники безопасности, — сухо отчеканил Тёмыч. — Работаем строго по графику ударной пятилетки.

Робот достал из набора лом и штыковую лопату. Первый же удар по вековому торосу высек сноп белых искр. Монолитный антарктический лед запел, как броня линкора.

На металлический грохот с побережья подтянулась стая императорских пингвинов. Птицы плотно обступили площадку и с величайшим удивлением уставились на двухметрового великана, методично крушившего ледник.

Тёмыч повернул визоры к птицам и переключился в режим «Инструктаж субподрядчиков»:

— Так, черно-белая бригада, почему без средств индивидуальной защиты? Где строительные каски? Опять на спецодежде сэкономили?

Пингвины дружно выдали трубный крик и синхронно переступили с лапы на лапу.

— Ответ принят, квалификацию подтверждаю, — удовлетворенно кивнул Тёмыч. — Вожак с желтой шеей — назначаешься бригадиром. Задача: транспортировка ледяных фракций на сорок метров левее по азимуту. Остальным — держать периметр и под стрелу воображаемого крана клювы не совать. За перекур без команды — лишение тринадцатой зарплаты!Пингвины,загипнотизированные ровным металлическим ритмом, строем пошли за роботом след в след.

К вечеру Михалыч с ребятами прильнули к иллюминатору и потеряли дар речи: посреди полярной пурги советский строительный нейромодуль вместе с организованной колонной из сорока пингвинов идеально по лазерной струне срезал ледяной бугор, выровнял полукилометровую взлетно-посадочную полосу и сложил из прозрачных блоков аккуратный ветрозащитный забор с ровной надписью: «Слава труду! Гутину пламенный привет!».

— Михалыч... — шепотом выдохнул молодой метеоролог. — Он же их в профсоюз записал. Они ему даже гальку клювами подают...

— Молчи, — выдохнул Михалыч. — Не дай бог Гутин увидит — нас всех заставит нормы перевыполнять...

Высшая формула тепла

Буря утихла ближе к полуночи. Пингвины, уставшие после ударной смены, отправились на ночлег к воде.

Тёмыч сидел на промерзшей бочке с криогеном. Полярный ветер слегка шевелил старенький шерстяной шарф, который ему еще днем заботливо намотал на шею механик со станции. В глубоком темном небе над его строительной каской полыхало изумрудно-фиолетовое полярное сияние, а вдалеке мерцала падающая звезда.

В ста метрах, у дверей светящегося модуля, стояли трое зимовщиков. Они не решались шуметь и молча, с глубоким уважением смотрели на остывающего исполина.

Внутри процессора гулко и редко щелкали реле.

[Внешняя среда: -85.1°C]

[Вязкость гидросистемы: критическая]

[Напряжение конденсаторов: 2%]

[Бортовой компьютер переходит в аварийный спящий режим]

Тёмыч положил тяжелые металлические ладони на колени. Иней серебром лег на его титановые суставы.

Он знал имя человека, подписавшего накладную. В логах стояло: «Инициатор — проф. Гутин». Но в логических цепях советского робота не было модуля злости или обиды.

Перед затухающими оптическими окулярами Тёмыча в обратном порядке развернулась вся его невероятная дорога:

Молодой рабочий на стройке в Сколково, протянувший половину горячей сайки хлеба прямо из кармана телогрейки.

Темнокожий парнишка из гвинейского карьера, который под палящим солнцем лил прохладную воду на раскаленный теплообменник Тёмыча, спасая его микросхемы от перегрева.

Старый бакинский дворик, хрустальный стаканчик армуду с чабрецом и искренние, уважительные слова старших: «Ты наш гость, Тёма. А гость в доме — это благословение. Отдохни душой, брат».

Уставший ереванский асфальтоукладчик, разломивший свежий, пахнущий печью лаваш и тепло улыбнувшийся железному гостю.

И в самой глубине кремниевого кристалла зажглась мысль, которой не было ни в одном учебнике кибернетики.

— Ошибка в формуле профессора Гутина, — негромко произнес Тёмыч в морозную тишину, и динамик выдал мягкий, глубокий звук. — Наша планета летит сквозь ледяную космическую тьму и не срывается в бездну вовсе не из-за сухого притяжения масс. И крутится этот шарик не по законам небесной механики Ньютона...

Он бросил прощальный взгляд на маленькое светящееся окно станции.

— Землю держат люди. Только они. Своим простым, незаметным, упрямым теплом. Они делятся последним куском хлеба, строят дома в вечной мерзлоте, шутят сквозь усталость и прощают удары в спину. Именно такие люди когда-то создали тот самый мультфильм про белую медведицу и маленького Умку, который смотрел на льдины и учился дружить. Пока на этой планете есть хоть одно доброе сердце — этот мир никогда не остынет.

На внутреннем дисплее замигала финальная строка:

[Температура контура в норме. Высшая формула выведена: планету держит человеческое тепло]

Оранжевые огоньки в окулярах Тёмыча мягко дрогнули, вспыхнули ровным прощальным светом и медленно угасли. Голова в строительной каске тихо опустилась на грудь.

Советский робот уснул на самом южном краю планеты — именно там, куда его и обещали отправить из Еревана. Вот только никто не предупредил, что этот обещанный юг окажется самым южным югом на Земле.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЭПОПЕИ

на обложке видео: французский хронист (выходец из Фландрии) Жан Фруассар (1333/37 - между 1410 и 1410) - автор наиболее ценной хроники по истории первых этапов Столетней войны

Содержание видеолекции на канале Исторические путешествия во времени на Рутубе

Жанр средневековой хроники - уникальный исторический источник эпохи европейского Средневековья. Постепенная эволюция исторических хроник от "всемирного характера" (от Сотворения мира и потопа до эпохи, в которую жил хронист) до описания исторических событий в тех странах, где жил хронист и где протекала его карьера (при дворе, в государственном аппарате, церкви и т.д.). Разное социальное происхождение французских хронистов эпохи первых этапов Столетней войны и его влияние на оценку описываемых событий в их исторических сочинениях.

Хроники времен начала и середины Столетней войны: Фруассара, Жана де Венетта и автора анонимной "Хроники первых четырех Валуа" (от Филиппа VI Валуа до начала правления Карла VI Безумного, события 1328-1393 гг.).

Автор "Хроники первых четырех Валуа" - аноним, его личность до сих пор не установлена историками-медиевистами. Возможно, происходил из зажиточных горожан, с сочувствием относившийся к "добрым городам Франции". Детально описал историю Нормандии с 1350 г., битву при Пуатье 1356 г., Жакерию и Парижское восстание 1358 г., городские и крестьянские восстания первых лет правления Карла VI в 80-х гг. XIV в. и многие другие события первых двух этапов Столетней войны. С сочувствием относился к народному движению во Франции против англичан, развернувшемуся после битвы при Пуатье и продолжившемуся при Карле V в 1360-х - 1370-х гг., проявил патриотические чувства по отношению к войне Англии и Франции.

Жан де Венетт (1307 - 1369 или 1370) - выходец из французских крестьян, впоследствии приор монастыря кармелитов в Париже, с сочувствием относился к испытаниям, выпавшими на долю простого народа в 1340-х - 1370-х гг., осуждал предательскую позицию многих французских сеньоров по отношению к англичанам, сочувствовал участниками Парижского восстания 1358 г. и Жакерии. Хроника Жана де Венетта - ценный источник по истории народного движения во Франции при Карле V, во второй период Столетней войны.

Жан Фруассар - выходец из фламандских зажиточных горожан, сделавший придворную карьеру при английском дворе (при Эдуарде III), а затем при французском дворе (при Карле V) и дворах ряда других французских сеньоров, в конце жизни принял сан священника. Восхищался рыцарскими подвигами английских и французских сеньоров во время Столетней войны, красочно описал многие ее знаковые сражения (при Креси, Пуатье и т.д.). Национальной и патриотической окраски его хроника не имела, хронист выражал только интересы своих покровителей при английском и французском дворах. Ценность его хроники - солидное количество использованных источников, включая свидетельства очевидцев описываемых событий и официальных документы из придворных и государственных архивов разных средневековых европейских стран. Особое внимание при описании сражений и военных действий англичан и французов Фруассар уделял вооружению, тактике, численности войск обоих противников в Столетней войне, что весьма существенно для изучения истории англо-французских военных столкновений. В хрониках духовных лиц эти подробности полностью отсутствуют (главное в их сочинениях - "промысел Божий" и справедливая война со стороны Англии или Франции (в зависимости от места жительства того или другого хрониста).

Страница ВКонтакте (ссылки на лекции на канале)

https://vk.com/idhistorian

Страница в Одноклассниках (ссылки на выпуски канала)

https://ok.ru/profile/244725744180?utm_campaign=mobile_share...

Канал Исторические путешествия во времени на Рутубе

https://rutube.ru/u/historiantimetravel/

Сайт Исторические путешествия во времени на Гугл

https://sites.google.com/view/mem-78/

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. РАЗГОВОР НА ПЕПЕЛИЩЕ

«...В лето 1555, в двадцать третий день мая, незадолго до заката, в гавани ревельской занялись великим пламенем пять смоляных амбаров. И был тот огонь столь лют и скор, точно поднесён был рукою злонамеренной разом со всех концов. Дым чёрный, от дёгтя исходящий, застил небо до самого Вышгорода, так что птицы падали замертво на кровли. И не было в тот час в нижнем посаде человека, от уличного бродяги до почтенного ратмана, кто не поспешил бы к воде, поднимая тяжёлые тридцатипятифунтовые вёдра, ибо страх объял всех, что сгорит город до основания, как то бывало в прошлые погубленные годы...»

— Из «Хроники провинции Ливония» Бальтазара Руссова, Ревель.

1

Утро 24 мая выдалось сырым и тяжёлым. Над ревельским портом висел жёлтый, пахнущий гарью туман. На месте пяти богатейших амбаров Нижнего города чернели лишь обугленные, дымящиеся костяки брёвен, уходившие прямо в ледяную воду Финского залива. Огонь отступил, оставив после себя едкую жижу из золы, недогоревшей смолы и морской воды.

Ганс Корд, дежурный писарь Братства Черноголовых, шёл по хлюпающему пеплу. Его длинный суконный плащ был забрызган грязью, а под глазами залегли глубокие тени — он не спал всю ночь. Пока остальные купцы отсыпались после тяжёлой битвы с огнем или подсчитывали колоссальные убытки в ратуше, Ганс искал. В его кармане лежал обгоревший клочок той самой подмётной записки с изящным, тонким наклоном букв — «рижским курсивом».

Ганс остановился у основания третьего амбара, где земля была выжжена особенно глубоко. Он присел на корточки, разгребая носком старого, но крепкого сапога угли.

Мало кто в городе знал, что ещё год назад этого писаря хотели выгнать из Братства за пьянство и долги. Спас его ключник Домского собора — старый священник, который разглядел в Гансе острый ум и настоял, чтобы долги списали за счёт церковной милостыни. А ещё была одна вдова, что тайно вздыхала по хмурому писарю и изредка подбрасывала ему монету на свечи и чистые носки в башмаки. Ганс об этом молчал, но чистые носки в его сапогах появлялись ровно раз в седмицу.

— Не там ищете, господин писарь, — раздался сзади глуховатый, сорванный на пожаре голос.

Ганс резко обернулся. Перед ним стоял давешний парень в прожжённой холщовой куртке. В те времена простой люд обычно шарахался от магистратского чина. Но этот малый не отводил глаз. Он смотрел на Ганса — а точнее, на свисающий с его пояса дорогой роговой прибор для чернил и торчащий из кармана край подмётного письма.

Для девятнадцатилетнего Бальтазара человек, владеющий искусством письма, на дымящихся руинах порта выглядел почти чудом. Обычный люд букв не знал. Даже надменные рыцари из замка на Вышгороде в большинстве своём были безграмотны, умея лишь рубить мечом да ставить грубый крест на хартиях, доверяя чтение наёмным монахам. А этот хмурый, трезвый писарь Братства был здесь единственным, кто искал не уцелевшие шкуры, а правду, зафиксированную на бумаге. Это была встреча двух грамотеев посреди хаоса и невежества.

2

Ганс Корд прищурился, узнавая парня. Вчера он видел его в живой цепи у самой кромки воды — тот без устали принимал тяжёлые, весом под два лиспонта, кожаные вёдра и передавал их матросам.

— А ты, гляжу, портовую жизнь по минутам считаешь, малый? — холодно буркнул Ганс, поднимаясь. — Чего не дома? Отец, небось, коней запрягает, а ты тут сажу ноздрями ловишь.

— Отец у ратуши, свозит бочки, что уцелели, — Бальтазар подошёл ближе, не боясь сурового писаря. Парень вытащил из-за пазухи кусок обгоревшей доски, с одного края облепленный странной, оплывшей сероватой массой. — Вы смолу ищете. Да только смола так не горит. Смоляная бочка сначала долго чадит, густо так, чёрным. А этот амбар, третий, полыхнул сразу, будто в него молния ударила. Я у воды стоял, мне видно было. До пожара из переулка пахло серой и селитрой. Наша кузница так пахнет, когда мастер порох для охоты мешает.

Ганс Корд замер. Медленно, словно боясь спугнуть догадку, он протянул руку и взял у парня деревяшку. Он поднёс её к носу, понюхал сероватый налёт и выругался сквозь зубы. Сера. Чистая очищенная сера и селитра — компоненты зажигательного состава, который использовали на военных кораблях.

— Ты цепкий на язык и глаз, Бальтазар, — тихо сказал Ганс, пристально глядя в глаза парню. — Другой бы радовался, что живой остался, а ты запахи считаешь. Зачем тебе это?

Молодой Руссов пожал плечами, хотя в его скачущем, внимательном взгляде уже угадывался будущий великий хроникер этой земли:

— Город жалко, господин Корд. Если сгорит Нижний посад — нам, извозчикам да ремесленникам, деваться некуда. Вышгородские господа за своими каменными стенами отсидятся, им плевать. А мы погорим. Я всё запоминаю, чтобы потом записать. Каждую деталь. Вчера вот видел, как вы письмо читали перед самым набатом. Лицо у вас было такое... будто вы имя поджигателя прямо на бумаге увидели.

3

Ганс Корд усмехнулся — горько и коротко. Он вытащил из кармана обгоревший лоскут бумаги, на котором уцелело лишь два слова: «...утихнет портовый шум».

— Имя я не увидел, Бальтазар. Но я увидел руку. Тот, кто это писал, учился в Риге. В Домской школе. Там учат ломать линии букв так, чтобы они ложились, как волны под балтийским ветром. Наш поджигатель — человек с образованием, знающий военное дело и умеющий обращаться с серой. И он всё ещё в городе.

Бальтазар внимательно посмотрел на буквы, его брови поползли вверх:

— Рижский курсив?.. Господин Корд, вчера в трактире «Хвост селёдки», аккурат за час до набата, сидел один человек. Плащ поношенный, на ногах обычные сапоги, ничем не приметные. А вот чернильный прибор у него был дорогой — из моржовой кости, с серебряной крышкой. Такие только у очень богатых людей или у тех, кто послан с важным поручением издалека. Он сидел в самом тёмном углу и что-то писал гусиным пером прямо на липком столе. А кабачник Каллас вокруг него ужом вился. Рыжий Каллас за талер родную мать продаст, а тут даже монету со стола не сразу взял — уважил гостя.

Ганс Корд резко схватил Бальтазара за плечо, забыв про его раненые ладони. Парень поморщился от боли, но взгляда не отвёл.

— Чернильный прибор из моржовой кости, говоришь? — голос Ганса упал до шепота. — Такие делают в Новгороде, но заказывают их для тайных людей московского царя. Ивана Грозного. Если этот «рижанин» — его человек, то пожар — не случайность, а разведка боем. Веди меня к Калласу, малый. Мы должны узнать, где он остановился, пока город не загорелся снова.

Они двинулись в сторону портовых переулков, оставляя позади дымящееся пепелище третьего причала. Начинался отлив, и обнажившиеся камни пирса были похожи на зубы старого дракона, готового сожрать город. Расследование Огненного следа началось.

Конец второй части.

Как вам такое завязывание сюжета? Два грамотных человека против шпионского заговора в средневековом городе, а за спиной у них — Москва и сам Иван Грозный.

Пишите в комментариях, как вам образ молодого Руссова и готовы ли вы отправиться вместе с героями на допрос к хитрому рыжему кабачнику Калласу в третьей части!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПИР НАВИГАЦИИ И «ОГНЕННЫЙ СЛЕД»

**23 мая 1555 года, Ревель**

**1**

Майское солнце едва прогрело ледяную воду Финского залива. Ревельская гавань оживала: лёд сошёл, начинался судоходный период — время огромных денег и глухого страха перед штормами и пиратами. Но прежде чем первый когг поднимет паруса, Братство Черноголовых справляло свой главный праздник в зале на улице Пикк 26 (Длинная 26)

У дубовых дверей стояли два дюжих стражника. Каждый гость, будь он хоть сыном бургомистра, обязан был выложить на специальный стол своё оружие — кинжал-рондель или бытовой резак. В зал входили «голыми». Черноголовые — парни молодые, горячие, а пиво лилось рекой. Без ножей максимум, что грозило забиякам в случае ссоры, — разбитые в кровь носы. Мясо приходилось рвать руками и зубами либо полагаться на общих резчиков.

На столах громоздились огромные кабаньи окорока, запечённые с можжевеловыми ягодами, солёная сельдь в бочках, серая гороховая каша со шкварками и — для чистого форса — лебеди, запечённые целиком и поданные прямо в перьях. И, конечно, шиффунты плотного, тёмного ревельского пива.

Старейшина поднял огромную серебряную чашу Святого Маврикия. Она пошла строго по часовой стрелке — задавая внутренний ритм и закон. Пролить хотя бы каплю на дубовый пол — штраф в кассу Братства. Посреди стола на глубоком железном блюде с морским песком жгли кусок старой корабельной пакли — гадали по дыму на успех навигации.

Один из молодых черноголовых тайком выплеснул часть пива под стол — не хотел напиться , завтра важная сделка. Старейшина это заметил, но лишь понимающе прищурился и не стал штрафовать парня.

**2**

За столом сидели двое молодых купцов. Их зритель различил бы сразу.

Иоганн фон Гален — резкий, с глубоким шрамом на брови после старой дуэли.

Дитрих Розен — пришлый немецкий приказчик, в ухе которого поблёскивала серебряная моряцкая серьга. (реальные персонажи из хроники, между ними произошла дуэль).

Они уже изрядно выпили и были взвинчены слухами. В воздухе пахло скорой войной с Москвой, перемирие шло на исход. Они шумно спорили, кто больше пакостит Ливонии — шведы, литовцы или московиты.

— Да кому нужен наш порт, кроме царя Ивана? — рявкнул фон Гален, стукнув кружкой. — Ты слышал, что в Дерпте делается? Русские купцы уже поговаривают о заставах.

— Московиты — лесные люди, у них кораблей нет, — отмахнулся Розен. — А вот шведский король свой флот показал в устье. Это его почерк — поджечь склады, чтобы чужие когги стояли без товара.

— Ты просто шведов не видел, пришелец. А я в Стокгольме торговал — они смолу уважают, но жечь не дураки.

Спор набирал хмельную злость, когда снаружи раздался шум. К воротам дома Черноголовых кто-то швырнул записку. Служка внёс её в зал — на плотном листе виднелись следы уличной грязи. Свидетель на входе шепнул старейшине, что видел лишь быструю тень в тёмном суконном плаще без опознавательных знаков.

Фон Гален выхватил письмо из рук служки, хмуро пробежал глазами — его лицо побледнело. Он наклонился к Розену и быстро прошептал текст. Весь зал затих, глядя только на их ошарашенные лица.

В записке было: *«Ревель сгорит с четырёх концов, как только утихнет портовый шум»*.

**3**

Пока зал начинал паниковать, из-за дальнего конца стола поднялся дежурный писарь Братства — Ганс Корд.

Он сидел абсолютно трезвым посреди пьяного хаоса и записывал ход пирушки. Над ним посмеивались, но Ганс был завязавшим пьяницей. Год назад он по пьяни профукал учёт целого судна с товаром, едва не пошёл под суд, и теперь для него эта трезвость и точный счёт были единственным способом выжить и остаться при деле.

Ганс забрал «огненное письмо», поднёс бумагу к свече, разглядел наклон букв и понюхал чернила. Он не торопился. Весь зал молча смотрел на писаря — того самого, которого обычно не замечали за бочками.

— Это не нищий бродяга писал ради выкупа, — холодно сказал Ганс. — Чернила дорогие, привозные. А наклон букв — чистый «рижский курсив». Так пишут те, кто заканчивал соборную школу при Домском соборе в Риге. Писал наш, ливонец. Кто-то из своих. Кто продался…

Фон Гален недоверчиво хмыкнул:

— Ты откуда знаешь про их курсив, Ганс? Ты ж тут только пустые бочки считаешь.

Ганс Корд посмотрел на него ледяным взглядом:

— А я три года в Риге готовился стать королевским писцом, пока меня не выгнали за драку. Я почерки и людей различаю так же хорошо, как вы, господин фон Гален, сорт пива в своей кружке.

В тот же самый час, пока в ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПИР НАВИГАЦИИ И «ОГНЕННЫЙ СЛЕД»

**23 мая 1555 года, Ревель**

**1**

Майское солнце едва прогрело ледяную воду Финского залива. Ревельская гавань оживала: лёд сошёл, начинался судоходный период — время огромных денег и глухого страха перед штормами и пиратами. Но прежде чем первый когг поднимет паруса, Братство Черноголовых справляло свой главный праздник в зале на улице Пикк 26 (Длинная 26)

У дубовых дверей стояли два дюжих стражника. Каждый гость, будь он хоть сыном бургомистра, обязан был выложить на специальный стол своё оружие — кинжал-рондель или бытовой резак. В зал входили «голыми». Черноголовые — парни молодые, горячие, а пиво лилось рекой. Без ножей максимум, что грозило забиякам в случае ссоры, — разбитые в кровь носы. Мясо приходилось рвать руками и зубами либо полагаться на общих резчиков.

На столах громоздились огромные кабаньи окорока, запечённые с можжевеловыми ягодами, солёная сельдь в бочках, серая гороховая каша со шкварками и — для чистого форса — лебеди, запечённые целиком и поданные прямо в перьях. И, конечно, шиффунты плотного, тёмного ревельского пива.

Старейшина поднял огромную серебряную чашу Святого Маврикия. Она пошла строго по часовой стрелке — задавая внутренний ритм и закон. Пролить хотя бы каплю на дубовый пол — штраф в кассу Братства. Посреди стола на глубоком железном блюде с морским песком жгли кусок старой корабельной пакли — гадали по дыму на успех навигации.

Один из молодых черноголовых тайком выплеснул часть пива под стол — не хотел напиться , завтра важная сделка. Старейшина это заметил, но лишь понимающе прищурился и не стал штрафовать парня.

**2**

За столом сидели двое молодых купцов. Их зритель различил бы сразу.

Иоганн фон Гален — резкий, с глубоким шрамом на брови после старой дуэли.

Дитрих Розен — пришлый немецкий приказчик, в ухе которого поблёскивала серебряная моряцкая серьга. (реальные персонажи из хроники, между ними произошла дуэль).

Они уже изрядно выпили и были взвинчены слухами. В воздухе пахло скорой войной с Москвой, перемирие шло на исход. Они шумно спорили, кто больше пакостит Ливонии — шведы, литовцы или московиты.

— Да кому нужен наш порт, кроме царя Ивана? — рявкнул фон Гален, стукнув кружкой. — Ты слышал, что в Дерпте делается? Русские купцы уже поговаривают о заставах.

— Московиты — лесные люди, у них кораблей нет, — отмахнулся Розен. — А вот шведский король свой флот показал в устье. Это его почерк — поджечь склады, чтобы чужие когги стояли без товара.

— Ты просто шведов не видел, пришелец. А я в Стокгольме торговал — они смолу уважают, но жечь не дураки.

Спор набирал хмельную злость, когда снаружи раздался шум. К воротам дома Черноголовых кто-то швырнул записку. Служка внёс её в зал — на плотном листе виднелись следы уличной грязи. Свидетель на входе шепнул старейшине, что видел лишь быструю тень в тёмном суконном плаще без опознавательных знаков.

Фон Гален выхватил письмо из рук служки, хмуро пробежал глазами — его лицо побледнело. Он наклонился к Розену и быстро прошептал текст. Весь зал затих, глядя только на их ошарашенные лица.

В записке было: *«Ревель сгорит с четырёх концов, как только утихнет портовый шум»*.

**3**

Пока зал начинал паниковать, из-за дальнего конца стола поднялся дежурный писарь Братства — Ганс Корд.

Он сидел абсолютно трезвым посреди пьяного хаоса и записывал ход пирушки. Над ним посмеивались, но Ганс был завязавшим пьяницей. Год назад он по пьяни профукал учёт целого судна с товаром, едва не пошёл под суд, и теперь для него эта трезвость и точный счёт были единственным способом выжить и остаться при деле.

Ганс забрал «огненное письмо», поднёс бумагу к свече, разглядел наклон букв и понюхал чернила. Он не торопился. Весь зал молча смотрел на писаря — того самого, которого обычно не замечали за бочками.

— Это не нищий бродяга писал ради выкупа, — холодно сказал Ганс. — Чернила дорогие, привозные. А наклон букв — чистый «рижский курсив». Так пишут те, кто заканчивал соборную школу при Домском соборе в Риге. Писал наш, ливонец. Кто-то из своих. Кто продался…

Фон Гален недоверчиво хмыкнул:

— Ты откуда знаешь про их курсив, Ганс? Ты ж тут только пустые бочки считаешь.

Ганс Корд посмотрел на него ледяным взглядом:

— А я три года в Риге готовился стать королевским писцом, пока меня не выгнали за драку. Я почерки и людей различаю так же хорошо, как вы, господин фон Гален, сорт пива в своей кружке.

оме Черноголовых ходила по рукам серебряная чаша, в портовом трактире «Хвост селедки» стоял привычный полумрак. Из узкого, затянутого бычьим пузырём окна падал блеклый луч, в котором медленно кружилась серая пыль. Пахло здесь вековечно: прогорклым китовым жиром, солёной треской, дешёвым кислым элем и мокрой паклей.

За стойкой лениво елозил грязной суконной тряпкой по оловянному боку кружки хозяин — Кабачник Каллас (берег ручья эст.) Он был огромен, широк в кости и абсолютно, вызывающе рыж. Его густая растрёпанная борода и шапка жёстких волос отливали медью. В порту шутили, что роду Калласов ночью не нужны лучины — от их голов и так светло.

Каллас стоял так, словно сам был частью береговой скалы. На веку его семьи менялись и умирали шведские короли, орденские рыцари уступали замки чужеземцам, старые ратманы доживали свои двухлетние сроки и уступали кресла новым, — а Калласы, сменяя друг друга в четвёртом поколении, всё так же наливали эль матросам и рыбакам.

В самом дальнем углу, под рваной рыбацкой сетью, сидел гость. Он не был похож на портовую шваль, но кутался в поношенный рыцарский плащ так, чтобы воротник закрывал подбородок. Это был Каспар фон Кленк. Он сидел спиной к залу, и его правая рука, привыкшая к тяжелой рукояти кавалерийского меча, сейчас аккуратно держала гусиное перо. На пальцах фон Кленка, помимо старых мозолей, виднелся серый налёт селитры и серы — следы утренней работы со смоляными бомбами.

На щербатом, липком столе прямо между тарелкой с костями костлявой сельди и дорожной чернильницей лежал лист дорогой, плотной бумаги. Фон Кленк писал. Он намеренно кривил пальцы, стараясь сделать почерк уродливым, но многолетняя выучка соборной школы выдавала себя. Буквы выходили тонкими, с характерным изящным наклоном — чистым «рижским курсивом».

*«…Ревель сгорит с четырёх концов, как только утихнет портовый шум»*, — выводило перо на нижненемецком.

Рядом с Кленком, переминаясь с ноги на ногу, стоял швед Нильс — портовый бродяга в грязной суконной куртке. Он нервно комкал в руках засаленную шапку и косился на рыжего трактирщика.

— Записку бросишь к воротам дома Черноголовых, когда у них начнется обряд с круговой чашей, — тихо, со стальным акцентом произнес Кленк, не поднимая глаз. — Они будут пьяны и испуганы за свои корабли. Паника всё сделает за нас.

— А если стража Магистрата перехватит? — хрипло выдохнул Нильс, зыркнув на дверь.

Фон Кленк криво усмехнулся, аккуратно дуя на свежие чернила:

— В Магистрате в этот год сменился совет. Оба ратмана сидят по домам, им запрещено торговать, им плевать на портовые склады. А бургомистр будет до утра подписывать ордер на сбор ночной стражи. Пока эти жирные мешки раскачаются — портовая смола сделает своё дело. Иди.

Кленк сложил лист вчетверо, прижал ладонью и пододвинул шведу. Туда же со звоном лёг увесистый кошелёк с серебром. Нильс сцапал добычу, сунул бумагу за пазуху и бесшумно, как крыса, выскользнул в туманную сырость улицы.

Оставшись один, Кленк не торопясь закрыл чернильницу. Направляясь к выходу, он бросил на стойку тяжёлый 3 шиллинга за кислый эль.

Рыжий Кабачник Каллас даже не посмотрел на монеты. Он ловко накрыл её своей огромной веснушчатой ладонью, смахнул в карман фартука и проводил шпиона равнодушным взглядом. Каллас прекрасно понимал, что честные люди в его углу писем не пишут. Но он свято чтил главное правило своего рода, вырезанное прадедом на дубовой балке над стойкой: *«Пока гость платит звонкой монетой и не ломает столы — он может орать песни, стоять на голове писать письма самому дьяволу»*.

**5**

Слова писаря Ганса Корда о «рижском курсиве» и заговоре потонули в утробном, страшном грохоте.

Звук пришёл со стороны Нижнего города — резко, срываясь на глухой, частый хрип, забил колокол церкви Святого Олафа. Набат. Спустя удар сердца ему отозвался тяжёлый медный язык колокола Святого Духа.

Пророчество из подметного письма сбылось: над крышами нижнего посада, в стороне гавани, в грязно-белое майское небо со свистом вырвался жирный столб чёрного дегтярного дыма. Горели портовые смоляные склады — самое уязвимое и самое дорогое место Ревеля.

Зал дома Черноголовых взорвался криками. Хмель вышибло за секунду. Молодые купцы опрокидывали тяжёлые дубовые столы, лебеди в перьях летели на пол, серебряная чаша Святого Маврикия с грохотом покатилась по доскам, заливая пол недопитым пивом. Но никто не думал о штрафах.

В 1555 году Братство Черноголовых утвердило свой пожарный устав — *Brandordnung*. Они были не просто кутилами и торговцами. Они были элитой города, его самым обученным и технически оснащённым пожарным спецназом. Каждый из них под страхом колоссального штрафа и позора был обязан явиться на пожар.

Слуги уже распахивали тяжёлые двери цейхгауза во дворе Братства. Черноголовые ломились туда, на ходу сдирая нарядные бархатные кафтаны и оставаясь в холщовых рубахах и кожаных жилетах. Там хранилась их гордость — закупленный в Аугсбурге новейший пожарный инвентарь. За эти медные машины было уплачено столько, сколько стоили два новеньких, полностью снаряжённых морских когга.

**6**

Выход со двора превратился в сущий затор.

Иоганн фон Гален и Дитрих Розен, чья хмельная злость из-за подметного письма никуда не делась, одновременно рванули к стойке с личным оружием, которое стража свалила в кучу при входе.

В тесноте и панике фон Гален со шрамом на брови намертво вцепился в кованую рукоять кинжала-ронделя с серебряной всечкой.

— Отдай, пришелец! Моё железо! — рявкнул он, дёргая клинок на себя.

— Глаза пивом залил, дуэлянт хренов?! — взревел Дитрих Розен, дёргая рукоять в свою сторону. Это был его кастомный моряцкий нож.

Оружие застряло в ножнах. И тогда Розен, не выпускавший из левой руки тяжёлую серебряную пивную кружку, со всего размаха впечатал её фон Галену в челюсть.

Серебро звякнуло о кость. Фон Гален отлетел назад, спиной сшиб деревянную стойку, и десятки чужих мечей, тесаков и резаков с грохотом посыпались на каменные плиты, заблокировав узкий проход. Братья по оружию, вместо того чтобы бежать к гавани, сцепились в яростном махаче прямо на крыльце, перекрывая дорогу остальным купцам с вёдрами.

Старшине Братства пришлось разнимать забияк древком багра, пинками вышвыривая их в сторону портовых ворот.

**7**

Когда передовой отряд Черноголовых наконец долетел до доков, у гавани уже полыхал ад.

Пять огромных бревенчатых амбаров были объяты пламенем снизу доверху. Горели портовые смоляные склады. Горящий дёготь вырывался из лопнувших бочек, растекался по земле чёрными бурлящими реками, шипел, попадая в ледяную воду залива, и затягивал пирс едким, ядовитым туманом, от которого слезились глаза и перехватывало дыхание.

Против огненной стихии Черноголовые развернули свою «тяжёлую артиллерию».

Четверо дюжих купцов вытащили на пирс массивный ящик ручной помпы-шприца — *Handspritzen*. Это был тяжеленный метровый цилиндр из литой немецкой меди с толстым поршнем внутри. Никаких гибких брезентовых шлангов в XVI веке ещё не существовало — на конце цилиндра торчало лишь узкое, намертво припаянное медное сопло-брандспойт.

— Воды в бадью! Быстрее, портовые крысы! — орал Розен, вытирая кровь с разбитой губы.

Тут же выстроился «водяной конвейер». Десятки слуг, матросов и пригнанных городских нищих встали в живую цепь от кромки залива до пожарной бадьи. Из рук в руки полетели тяжёлые, пятнадцатикилограммовые вёдра — *Ledereimer*, сшитые из толстой бычьей кожи. Швы вёдер были густо промазаны воском и дёгтем, а на боках красовалось выжженное клеймо — лик Святого Маврикия, чтобы портовая шваль не вздумала припрятать дорогое снаряжение под шумок.

Вода с плеском заполняла деревянную бадью. Фон Гален и ещё один купец опустили нос медного шприца в воду, с силой потянули деревянный Т-образный рычаг поршня назад. Раздалось глухое, сытое хлюпанье — цилиндр всосал в себя три ведра воды.

— Целься в стропила! Наваливайся! — скомандовал фон Гален.

Они подняли тяжёлую, раскалившуюся от близости пожара медную дуру, направили сопло в основание крыши соседнего склада и втроём, навалившись на рычаг всей массой тела, вдавили поршень внутрь. Медный шприц издал короткий, мощный плевок. Плотная струя воды ударила метров на двенадцать, сбив пламя с сухих досок.

Но через три секунды вода внутри цилиндра кончилась.

— Сухо! Набирай снова! — хрипел фон Гален.

Поршень неожиданно заклинило.

В спешке и суматохе после драки они забыли смазать внутреннюю кожаную манжету поршня свиным салом. От адского жара кожа внутри медного цилиндра мгновенно высохла, сжалась и намертво застряла. Помпа лишь беспомощно зашипела, выпуская струю пара из щелей. Хайтек подвёл.

— К чёрту шприцы! Смолу водой не удержать! — заорал Дитрих Розен, оценив обстановку. Кипящий дёготь уже подбирался к причальным канатам его когга. — Багры сюда! Ломайте навес!

Понимая, что спасти горящие амбары не удастся, Черноголовые перешли к тактике полного разрушения — единственному способу локализовать портовый пожар. Розен вместе с десятком матросов схватил огромный шестиметровый пожарный багор — *Feuerhaken* — с тяжёлым кованым крюком на конце. Они с разбегу всадили железо под стропила ещё не занявшегося деревянного навеса, соединявшего склады.

— И-и-и-раз! Ещё раз! — командовал Розен, срывая голос.

Купцы, чьи руки были стёрты в кровь о кожаные вёдра, впряглись в пеньковую верёвку, привязанную к багру. С треском и грохотом вековые брёвна поддались, навес рухнул, похоронив под собой сухую щепу и создав мёртвую зону, через которую огонь не мог перешагнуть к кораблям.

В это же время фон Гален, забыв про сломанную помпу, руководил другой группой: они швыряли в залив огромные куски старой парусины, вытаскивали мокрый тяжёлый брезент наружу и буквально облепляли им борта стоящих у пирса коггов. Мокрая парусина бешено шипела, принимая на себя град летящих со складов углей и искр.

**8**

Из темноты портового переулка, закопчённого и безмолвного, за их работой наблюдал Каспар фон Кленк.

Он видел, как черноголовые задыхались в дыму, как заклинило их немецкий чудо-шприц, как Розен рухнул на колени, отбивая багром горящие брёвна, как фон Гален сдирал кожу с ладоней о мокрую парусину. Он видел всё это и улыбался.

Рядом с ним, пригнувшись, стоял швед Нильс — тот самый, что бросил письмо.

— Смолы было в самый раз, — прошептал Кленк. — Пять складов — пять костров. Пока они тушат, третий причал стоит без охраны.

— А что на третьем? — шёпотом спросил Нильс.

— Завтра узнаешь, — Кленк повернулся и скрылся в переулке, даже не взглянув на пожар ещё раз.

Он знал, что ночь только начинается.

Через два часа портовые склады догорали дотла. Столетний трактир «Хвост селедки» чудом уцелел среди летящих искр — чтобы через сто лет другой рыжий Каллас точно так же прятал талеры в карман фартука и делал вид, что ничего не видел.

А Ганс Корд, писарь Братства, стоял у пепелища, сжимая в руке обгоревший клочок бумаги. Он поднёс его к свету догорающей головни и долго всматривался в уцелевший фрагмент буквы — тот самый наклон, тот самый «рижский курсив».

— Это не последнее письмо, — тихо сказал он сам себе. — Тот, кто это писал, ещё объявится.

Ревель готовился к долгой ночи.

**Конец первой части.**

Спасибо всем, кто дочитал! Старался максимально достоверно воссоздать детали материальной культуры — от структуры Братства до нюансов работы пожарных помп XVI века. Пожарные из Ливонии — тема вообще незаезженная.

Как вам завязка новеллы? Стоит ли выкладывать продолжение (утро после пожара, детективное расследование завязавшего писаря Ганса Корда и загадка того самого третьего причала)? Буду рад вашим мнениям и конструктивной критике в комментариях!

Тут и быль, и легенды. Кому что ближе — https://author.today/u/pavelgroznov/works/