Bakubloger

1. Закон памяти и пыль

У каждого человека есть прошлое, которое со временем покрывается пылью.

Некоторые воспоминания исчезают бесследно. Другие всплывают за вечерним чаем, обрастают подробностями, становятся семейными историями, которые рассказывают так часто, что уже никто не помнит, как всё было на самом деле.

Но есть события другого рода.

Они не забываются. Не потому, что человек придаёт им особое значение, а потому, что однажды они нарушают привычный порядок вещей. После этого жизнь продолжается, часы идут, на смену зиме приходит весна, однако где-то внутри остаётся небольшая трещина. И всякий раз, когда человек пытается вспомнить случившееся, трещина снова начинает светиться.

Для Профессора таким событием стала встреча с советским строительным роботом по имени Тёмыч.

Это произошло много лет назад, в Антарктиде.

Тогда Профессор был молодым метеорологом. Он ещё не привык к тому, что здесь обычный порыв ветра способен превратиться в угрозу, а ошибка в расчётах иногда обходится дороже, чем ошибка в жизни обычного человека. Он изучал атмосферу, строил прогнозы, записывал наблюдения и постепенно учился уважать вещи, которые не нуждались в его уважении, чтобы оставаться опасными.

Антарктида не интересовалась человеческими представлениями о разумном и возможном.

Она просто была.

Лёд. Ветер. Низкое небо. Белизна, в которой расстояние теряло привычный смысл. Скрип снега под ногами. Металлический привкус мороза во рту.

Всё это молодой метеоролог постепенно научился принимать как норму.

Странности начались не с погоды.

На станции появился робот.

Не просто машина, которую можно было включить, запрограммировать и отправить выполнять работу. У него был голос, характер и собственное представление о том, как следует разговаривать с окружающим миром. Он рассуждал о жизни с прямотой человека, который всю жизнь провёл на стройке, а абсурд объяснял так, словно тот являлся обычным производственным недоразумением.

Иногда казалось, что его собрали из железа, проводов и старых советских инструкций, а потом забыли сообщить, что инструкции больше не действуют.

Молодой метеоролог наблюдался за ним с любопытством.

Кто его создал? Каким образом машина научилась так говорить? Почему за металлическим корпусом чувствовалось нечто большее, чем сложная программа?

Вопросов было много. Ответов почти не было.

Но жизнь на полярной станции редко оставляла время на философию. Нужно было работать, следить за приборами, проверять данные, готовиться к следующей смене.

А потом Тёмыч исчез.

Не было ни внятного объяснения, ни доказательств того, что он вернулся туда, откуда пришёл. История оборвалась так неожиданно, словно кто-то выключил свет посреди разговора.

Прошли годы.

Молодой метеоролог стал учёным. Он изучал атмосферную физику, необычные сигналы, распространение радиоволн и те случаи, когда приборы сообщали исследователю нечто, не укладывавшееся в привычные схемы.

Он научился не доверять первому впечатлению.

И всё же иногда, в редкие минуты тишины, вспоминал металлического спорщика из Антарктиды.

Вспоминал — и не находил этому воспоминанию подходящего места в своей научной биографии.

Некоторые факты трудно опровергнуть.

Ещё труднее бывает объяснить, почему они вообще оказались фактами.

2. Кабинет и цифра пятьдесят восемь

В пятьдесят восемь лет Профессор не любил говорить о возрасте.

Не потому, что боялся старости. Просто цифра казалась ему слишком грубым инструментом для описания человека. Она сообщала, сколько времени прошло с момента рождения, но ничего не говорила о том, сколько вопросов осталось без ответа.

Его кабинет занимал небольшую комнату в научном институте. На стенах стояли книжные шкафы, на столе соседствовали современные приборы и стопки журналов, а возле окна находился радиоуголок, постепенно превратившийся в музей личного упрямства.

Там были старые приёмники, катушки, провода, самодельные антенны и один аппарат, который любой здравомыслящий человек давно отправил бы на пенсию.

Профессор оставил его из уважения к конструкции.

— Пока прибор выполняет свои функции, списывать его только за возраст — это не наука, а дискриминация по техническому признаку, — однажды заметил он коллеге.

Коллега решил, что это шутка.

Профессор не стал его разубеждать.

На столе стояла чашка чая. На мониторе медленно менялись графики. За окном город жил своей обычной жизнью: двигался транспорт, загорались окна, люди спешили домой, не подозревая, что в одном из кабинетов человек пытается услышать то, чего, согласно всем разумным ожиданиям, услышать не должен.

У Профессора было правило, которое он повторял молодым исследователям:

— Природа не обязана соответствовать нашим представлениям о ней. Но и наши фантазии не становятся законами природы только потому, что нам очень хочется в них поверить.

Он не искал чудес. Он искал объяснения.

Разница между этими занятиями казалась ему принципиальной.

Впрочем, прошлое иногда возвращается именно тогда, когда человек окончательно решает, что сумел его объяснить.

В тот вечер Профессор ещё не знал, что его старый антарктический эпизод готовится перейти из памяти в действительность.

Он просто пил остывающий чай и слушал эфир.

3. Помеха в эфире

Радиоприёмник тихо потрескивал.

Профессор проверял несколько диапазонов, сравнивал показания и время от времени делал пометки. Ничего необычного: случайные помехи, обрывки сигналов, шумы неизвестного происхождения.

Эфир вообще не отличался молчаливостью. Даже когда людям казалось, что вокруг тишина, пространство продолжало заполняться сигналами — одни проходили сквозь приборы незамеченными, другие рассыпались в помехах, третьи уносили информацию туда, где её никто не ждал.

На одной из частот возник слабый звук.

Профессор сначала не обратил на него внимания. Потом звук повторился.

Он придвинулся к приёмнику, изменил настройку, убрал часть фильтрации. Из общего шума выделился ритм. Неустойчивый, словно источник находился далеко или сигналу приходилось преодолевать препятствия, которых не предусматривала схема распространения радиоволн.

— Ну что же, — пробормотал Профессор, надевая наушники. — Посмотрим, кто там решил нарушить радиотишину.

Из динамика донеслось шипение.

Потом голос:

— Алло! Проверка связи! Есть кто-нибудь на этой частоте? Раз, два, три! Приём!

Профессор замер.

Он знал, что слух способен обманывать. Знал, как легко память достраивает услышанное, подгоняя случайные звуки под знакомые образы. В лаборатории подобные ошибки называли эффектами восприятия. В обычной жизни люди называли их чем угодно — от интуиции до мистики.

Голос снова прокашлялся помехами.

— Если меня кто слышит, отзовитесь! А то я тут скоро сам себе доклад прочитаю. Хотя, если честно, слушатель из меня хороший, а вот докладчик я без особой охоты!

Профессор медленно снял наушники.

Посмотрел на приёмник.

Снова надел их.

Он не слышал этот голос десятилетиями, но узнал его раньше, чем успел придумать объяснение.

— Нет… — тихо произнёс он. — Этого не может быть.

— Эй! На том конце провода! Или эфира, как у вас тут правильно называется? Приём!

Профессор почувствовал, как холодеют пальцы.

За окном продолжал шуметь город. На экране двигались графики. Часы отсчитывали секунды.

Мир не подавал никаких признаков того, что только что произошло нечто невозможное.

И именно это пугало сильнее всего.

4. Антарктида отвечает

Память вернула его туда мгновенно.

Не было ни плавного перехода, ни постепенного восстановления картины. Только ветер, снежная пыль, низкое серое небо и станция, укрытая среди льдов. Он снова был молодым метеорологом, который ещё не знал, сколько раз ему предстоит ошибиться, прежде чем научиться осторожности.

И где-то рядом находился тот самый робот.

Профессор наклонился к микрофону.

— Ты?..

Он не решился произнести имя. Имя было бы признанием, что память уже вынесла свой приговор раньше рассудка.

В динамике повисла пауза.

— Так, стоп, — наконец сказал голос. — А вы кто такой? И почему разговариваете так, будто меня знаете?

Профессор закрыл глаза на секунду.

— Мы встречались много лет назад. В Антарктиде. Я тогда был молодым метеорологом. Ты, вероятно, меня не запомнил.

Сначала в эфире слышалось только шипение.

Затем голос оживился:

— Антарктида… А ведь точно! Холодрыга там была такая, что даже железу хотелось взять больничный. Погодите, погодите… Вы тот самый молодой специалист, который за мной наблюдал?

Профессор невольно улыбнулся.

— Похоже, память у тебя лучше, чем я предполагал.

— А вы, я смотрю, изменились. Голос другой, а интонация вроде знакомая. — Робот на мгновение замолчал. — Я и сам не думал, что когда-нибудь снова буду разговаривать с людьми, которых считал оставшимися в прошлом.

В этих словах не было привычной шутки.

И Профессор впервые задумался о том, что всё это время задавал себе неправильный вопрос.

Он спрашивал, что случилось с Тёмычем.

Но почти никогда не думал о том, что могло случиться с самим Тёмычем за прошедшие годы.

— Подожди, — сказал он. — Ты действительно тот самый робот со станции?

— А сколько ещё роботов вы знаете, которые умеют жаловаться на антарктическую погоду и спорить с начальством по вопросам производственной необходимости?

— Тёмыч…

— Во! Теперь другое дело. А то «ты», «вы»… Я уж подумал, что связь установлена с каким-нибудь бюрократическим отделом.

Профессор рассмеялся. Коротко, почти беззвучно.

Он не смеялся надолго. Научная привычка возвращалась быстрее, чем хотелось бы. Перед ним было явление, требовавшее объяснения, и он пока не располагал даже исходными данными.

Но голос был настоящим.

Или, по крайней мере, настолько убедительным, что различие между настоящим и убедительным требовало отдельного исследования.

5. Внутри живого завода

— Тёмыч, — сказал Профессор, — мне нужно понять, что произошло. Где ты находишься? Что с тобой случилось? Как тебе удалось выйти на связь?

— Вот это, гражданин учёный, целая история. Причём такая, что без вашей помощи я, пожалуй, ещё долго буду чесать затылок, которого у меня, между прочим, нет.

— Ты всегда умел начинать рассказ с места, где заканчивается терпение слушателя.

— А вы всегда умели задавать три вопроса одновременно. Давайте по порядку, а то я сейчас сам запутаюсь в показаниях.

Профессор откинулся на спинку кресла.

Знакомая интонация приносила странное облегчение. Мир хотя бы на несколько секунд становился прежним. Но за этим облегчением уже поднималась тревога: Тёмыч исчез много лет назад, а теперь объявился через радиоприёмник, не объяснив ни своего местонахождения, ни способа передачи сигнала.

— Хорошо, — сказал Профессор. — Начнём с главного. Я хочу, чтобы ты рассказывал только то, что действительно знаешь. Если чего-то не понимаешь, так и говори. Не будем подменять наблюдения догадками.

— Вот это правильный подход. На стройке тоже сперва проверяют фундамент, а потом уже рассуждают о высоте здания. Хотя некоторые умудрялись делать наоборот. Потом у них получались такие сооружения, что даже обрушение выглядело как закономерный этап строительства.

— Где ты находишься, Тёмыч?

На этот раз ответ последовал не сразу.

В эфире прошёл низкий треск. Сигнал ослаб, затем восстановился. Профессор взглянул на шкалу, проверил уровень приёма и отметил показания на полях блокнота.

Он не хотел торопить собеседника. Даже если собеседник был машиной.

— Вот тут-то и начинается самое интересное, — наконец произнёс Тёмыч. — Я нахожусь в месте, которое трудно назвать обычным.

— Что значит «трудно назвать»?

— Значит, если бы я знал, как это правильно называется, я бы так и сказал. Вокруг меня движется какая-то жидкость. Повсюду мелькают клетки, какие-то образования переносятся с бешеной скоростью. Одни объекты сталкиваются, другие разделяются, третьи словно патрулируют территорию. И всё это происходит в пространстве, которое, судя по моим наблюдениям, имеет внутреннюю организацию.

Профессор взял ручку.

— Ты наблюдаешь всё это непосредственно?

— А как же ещё? Я, конечно, могу иногда пофантазировать, но стараюсь не включать фантазию в технический отчёт.

— Хорошо. Продолжай.

— Судя по совокупности признаков, гражданин профессор, я нахожусь внутри живого организма.

Ручка остановилась над бумагой.

— Что?

— То и слышали. Внутри человека. И должен вам сообщить: объект весьма сложный. Тут такое хозяйство, что любой советский завод показался бы мне образцом производственной простоты.

Профессор медленно положил ручку.

В голове немедленно возникли десятки объяснений. Ошибка приёма. Искусственно сформированный сигнал. Чья-то сложная мистификация. Необычный эксперимент, о котором он не знал. Нарушение работы аппаратуры. Наконец — собственная усталость, которая порой заставляла мозг соединять несовместимые фрагменты опыта.

Любая из этих версий была предпочтительнее той, которую только что предложил Тёмыч.

Но предпочтительность объяснения не делала его верным.

— Ты хочешь сказать, что находишься внутри человеческого тела?

— Именно. Хотя, если честно, я пока не уверен, что понимаю устройство этого места целиком. Мои наблюдения ещё не дают полной картины.

Профессор посмотрел на экран.

На графике сигнала появлялись короткие импульсы. Они повторялись с определённой закономерностью, но не совпадали с тем, что он ожидал увидеть при обычной радиопередаче. Он сделал ещё одну пометку.

— Тёмыч, я должен задать тебе один неприятный вопрос.

— Задавайте. Я, знаете ли, железный. Хотя после всего пережитого предпочитаю не делать из этого медицинское заключение.

— Ты уверен, что правильно определил своё местонахождение?

— Уверен в том, что наблюдаю. В выводах оставляю место для ошибки. Вы сами только что потребовали не путать одно с другим.

Профессор поднял глаза.

Вот теперь он услышал не просто знакомый голос. Перед ним — если это выражение вообще подходило к происходящему — был прежний Тёмыч: прямой, упрямый, способный рассуждать и одновременно посмеиваться над собственными затруднениями.

И всё же обстоятельства были совершенно другими.

— Хорошо, — произнёс Профессор. — Давай разбираться. Опиши всё, что видишь, по порядку. Не торопись. Начни с того, что можешь подтвердить.

— Есть, профессор. Начинаю доклад с места событий.

В эфире послышался короткий щелчок.

— Только предупреждаю: отчёт будет длинный. Тут, похоже, целая вселенная внутри нас.

Профессор не ответил.

Он смотрел на движущуюся линию сигнала и думал о том, что наука начинается не с ответа. Она начинается с момента, когда привычный ответ перестаёт работать, а исследователь всё-таки не отворачивается.

За окном гасли последние полосы вечернего света.

В кабинете тихо потрескивал старый приёмник.

Много лет назад на краю Земли исчез робот, которого Профессор так и не сумел объяснить. Теперь робот вернулся — или, во всяком случае, его голос вернулся — из места, которое ещё предстояло исследовать.

На мониторе снова вспыхнул импульс.

Маленький, отчётливый, настойчивый.

Профессор придвинул к себе чистый лист бумаги и написал сверху:

«Тёмыч. Первичный протокол наблюдений».

Затем добавил дату, время и параметры сигнала.

Чуть ниже, после короткой паузы, он вывел ещё одну строку:

«Местонахождение источника предположительно связано с внутренней средой человеческого организма. Требуется проверка».

Он перечитал запись.

Потом посмотрел на микрофон.

— Тёмыч, я слушаю.

— Ну наконец-то, — ответил робот. — А то я уж подумал, что опять попал на совещание, где все присутствуют, но никто не работает.

Профессор улыбнулся.

За пределами кабинета мир оставался прежним.

Но теперь у этого мира появился новый адрес.

И никто из них пока не знал, насколько далеко он простирается.

Комната была странной.

Не было ни дверей, ни часов.

За одним столом сидели четверо.

Ленин — чуть подавшись вперёд, будто спор уже начался до его прихода.

Сталин — неподвижно, с трубкой в руке.

Брежнев — откинувшись на спинку стула, внимательно рассматривая остальных.

Горбачёв — с папкой перед собой.

Тёмыч стоял у стены.

Некоторое время никто не говорил.

Наконец Брежнев посмотрел на Ленина:

— И это вы всё начали

Ленин усмехнулся.

— А вы всё закончили?

Сталин медленно поднял глаза.

— Никто ничего не начинает и не заканчивает один.

— Хорошо сказано, — заметил Тёмыч.

Сталин посмотрел на него.

— Я не тебе сказал.

— Понял. Записывать не буду.

Брежнев тихо засмеялся.

Даже Ленин улыбнулся.

Только Горбачёв не улыбнулся.

Он перелистнул бумаги.

— Всё было сложнее.

Сталин посмотрел на него:

— У тебя всегда всё было сложнее.

Горбачёв поднял голову.

— А у вас всё было проще?

— Нет.

Пауза.

— Но я не объяснял это каждому встречному.

Тёмыч повернул голову к Горбачёву.

— Это, пожалуй, первое разумное замечание за вечер.

— Почему за вечер? — спросил Брежнев.

— Я не знаю, сколько здесь длится вечер.

Все посмотрели на него.

— Вот, — сказал Тёмыч. — Наконец-то хоть что-то я действительно не знаю.

На столе вдруг появился старый снимок.

Баку.

Четыре человека посмотрели на него.

Горбачёв первым отвёл взгляд.

Тёмыч ничего не сказал.

Он достал второй снимок.

Аллея Шехидов.

Тишина стала другой.

Брежнев нахмурился.

Ленин смотрел долго.

Сталин не прикоснулся к фотографии.

Горбачёв тихо сказал:

— Я пытался сохранить страну.

— А страна? — спросил Тёмыч.

Ответа не было.

— Иногда, — продолжил Тёмыч, — сохранить что-нибудь означает не только удерживать стены. Иногда надо понимать, что происходит внутри людей.

Сталин усмехнулся:

— Ты теперь понял?

Тёмыч посмотрел на него.

— Нет.

Сталин впервые улыбнулся.

— Хорошо.

Ленин положил ладонь на стол.

— Мы все хотели построить будущее.

Брежнев вздохнул:

— А люди хотели просто жить.

— И что в этом противоречивого? — спросил Ленин.

— Иногда очень много, — ответил Брежнев.

Горбачёв закрыл папку.

— Я думал, что если дать людям больше свободы говорить, система станет сильнее.

Сталин посмотрел на него:

— А если она уже не хотела становиться сильнее?

Горбачёв ничего не ответил.

Тёмыч подошёл к окну.

Ночной Кремль.

Снег.

Москва.

На башне часы.

Тёмыч посмотрел наружу.

— Вот теперь время вернулось.

Никто не спросил, какое.

Потому что все уже знали.

25 декабря 1991 года.

Поздний вечер.

В Кремле снимали красный флаг.

Четверо продолжали сидеть за столом.

Никто из них уже не выглядел победителем.

Ленин смотрел на пустую чашку.

Сталин медленно набивал трубку.

Брежнев поправил пиджак.

Горбачёв смотрел в окно.

Тёмыч стоял рядом.

— Ну что? — спросил он.

Ответил Брежнев:

— А что теперь говорить?

Тёмыч немного подумал.

— Ничего.

Он выключил свет.

В темноте остался только прямоугольник окна.

Красный флаг исчез.

Над Кремлём поднялся другой.

Тёмыч посмотрел на четверых.

— Кажется, ваша история закончилась.

Ленин тихо сказал:

— Истории не заканчиваются.

Сталин добавил:

— Заканчиваются государства.

Брежнев посмотрел на них.

— А люди остаются.

Горбачёв ничего не сказал.

И впервые за всё время Тёмыч тоже промолчал.

За окном была Москва.

А где-то далеко, на берегу Каспия, уже наступало другое время.

Historia est magistra vitae («История — учительница жизни»)

КОНЕЦ ЧЕТВЕРТОЙ ЭПОПЕИ

Москва. Кремль. Поздний вечер.

В кабинете было непривычно тихо. Не та тишина, которая бывает ночью в пустой квартире. Здесь тишина была другой — служебной. Как будто даже стены привыкли ждать распоряжений.

На столе стояли бумаги. Много бумаг. Некоторые были аккуратно сложены в папки, другие лежали раскрытыми. На одном листе виднелись подчёркнутые строки. Рядом стоял стакан минеральной воды.

Горбачёв сидел за столом и читал. Потом снял очки, потёр глаза.

— Опять двадцать пять, — пробормотал он.

Из угла комнаты донеслось:

— Двадцать пять — это ещё неплохо.

Горбачёв резко поднял голову:

— Кто здесь?

— Тёмыч.

— Как вы вошли?

— Дверь была открыта.

Горбачёв посмотрел на дверь. Она действительно была открыта.

— Я вас не слышал.

— Это моя профессиональная особенность.

Горбачёв некоторое время разглядывал робота.

— И чего вам надо?

— Ничего.

— Тогда почему вы здесь?

— Посмотреть.

— На что?

Тёмыч оглядел кабинет:

— На то, как выглядит конец большой работы.

Горбачёв усмехнулся:

— Слишком драматично.

— Я могу сказать проще.

— Давайте.

— Как выглядит кабинет человека, которому уже нечего подписывать.

Горбачёв посмотрел на него:

— Вот теперь ещё драматичнее.

Тёмыч сел напротив.

— Вода хорошая?

— Минеральная.

— Я заметил.

— Вы всё замечаете?

— Не всё.

— Это хорошо.

— Иначе было бы скучно.

Горбачёв впервые за вечер улыбнулся.

— Чай будете?

— Нет.

— Странно.

— Я недавно ел кутабы.

— Кутабы?

— Да.

— В Москве?

— В Баку.

— Когда?

— Не так давно.

Горбачёв пожал плечами:

— Вы быстро перемещаетесь.

— Бывает.

Несколько секунд они молчали. Горбачёв снова взял бумаги.

— Вы пришли поговорить о Советском Союзе?

— Наверное.

— Или обо мне?

Тёмыч посмотрел на него:

— А вы разве разделяете эти два вопроса?

Горбачёв остановил руку.

— Интересно.

Он отложил папку:

— Хорошо. Поговорим.

— О чём?

Горбачёв усмехнулся:

— Вы же пришли.

— Да.

— Тогда спрашивайте.

Тёмыч посмотрел на него, но ничего не спросил.

— Ну?

— Думаю.

— О чём?

— С чего начать.

Горбачёв откинулся в кресле:

— Значит, всё-таки не подготовились.

— Подготовился.

— А теперь?

— Теперь понимаю, что подготовка была лишней.

Горбачёв засмеялся:

— Хорошо. Это мне нравится.

Он налил себе воды.

— Знаете, что мне всегда было трудно объяснить?

— Что?

— Что я не хотел разрушить страну.

Тёмыч молчал.

— Все потом говорят: вы начали перестройку, открыли это, разрешили то, ослабили другое... — Он пожал плечами. — А дальше всё понеслось.

Тёмыч посмотрел на него:

— А вы думали, что этого не произойдёт?

Горбачёв задумался:

— Я думал, что контролирую процесс.

— А контролировали?

Горбачёв не ответил, снова взяв стакан. — Наверное, нет.

— Наверное?

— Хорошо. Нет.

Тёмыч кивнул:

— Вот это уже разговор.

— Вам нравится, когда человек признаёт ошибку?

— Нет.

— Почему?

— Потому что после этого обычно начинается самое интересное.

— Что?

— Надо выяснить, какую именно ошибку он признал.

Горбачёв посмотрел на него:

— Вы неприятный собеседник.

— Мне уже говорили.

— Кто?

— Разные люди.

— Многие?

— Достаточно.

Горбачёв улыбнулся, потом вдруг стал серьёзным.

— Вы ведь знаете, что обо мне говорят.

— Знаю.

— Что именно?

— Много чего.

— Например?

Тёмыч задумался:

— Что вы хотели изменить страну.

— Это правда.

— Что вы хотели спасти социализм.

— Тоже правда.

— Что вы хотели сохранить Союз.

Горбачёв посмотрел на него:

— Да.

— Что вы не справились.

Долгая пауза.

— Это уже оценка.

— Да.

— А вы что думаете?

Тёмыч посмотрел на него:

— Я думаю, что вы были человеком, которому досталась страна, в которой слишком много всего накопилось одновременно.

— Это почти оправдание.

— Нет.

— А что?

— Констатация сложности.

Горбачёв кивнул:

— Вот это мне ближе.

Тёмыч посмотрел на его стол:

— Но есть вещи, которые сложностью не отменить.

Горбачёв ничего не сказал. Тёмыч не продолжил, а вместо этого спросил:

— Вы когда-нибудь встречали человека, которого уже нет, но которого всё равно продолжают с вами сравнивать?

Горбачёв нахмурился:

— Кого вы имеете в виду?

— Пока никого.

— Тогда зачем спросили?

— Просто интересно.

Горбачёв покачал головой:

— Вы действительно странный робот.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я понял.

Горбачёв снова посмотрел на бумаги.

— Вы говорили, что недавно были в Баку?

— Да.

— Что там?

— Баку.

— Это я понимаю.

— Значит, вопрос был хороший.

Горбачёв усмехнулся:

— Нет, серьёзно.

Тёмыч посмотрел в окно:

— Город меняется.

— Все города меняются.

— Да.

— И что вас удивило?

Тёмыч немного подумал:

— Как быстро человек может привыкнуть к новой стране и одновременно продолжать помнить старую.

Горбачёв посмотрел на него внимательнее:

— Вы опять говорите загадками.

— Наверное.

— Вы там родились?

— Нет.

Горбачёв удивился:

— А где?

— В другом месте.

— Тогда почему Баку?

Тёмыч улыбнулся:

— Потому что у меня там есть друзья.

— Хорошие?

— Один особенно.

— Кто?

— Мамед Микаилов.

Горбачёв слегка пожал плечами:

— Не знаю такого.

— И не обязаны.

— Чем он занимается?

— Блогер.

— Блогер?

— Да.

— Это теперь профессия?

— В каком-то смысле.

Горбачёв усмехнулся:

— Мир сильно изменился.

— Согласен.

— И что же ваш блогер вам рассказывал?

Тёмыч задумался:

— Не мне.

— А кому?

— Мне рассказывал один шестнадцатилетний пацан.

Горбачёв удивлённо посмотрел на него:

— Шестнадцатилетний?

— Да.

— И где вы с ним познакомились?

— В Баку.

— И что он вам рассказывал?

Тёмыч улыбнулся:

— Мы ели кутабы.

Горбачёв посмотрел на него несколько секунд:

— И во время кутабов обсуждали политику?

— Нет.

— Тогда что?

— Он рассказывал, как в шестнадцать лет оказался далеко от Баку.

Горбачёв стал серьёзнее. Тёмыч продолжил:

— Гвинейская Республика. Донка. Советские преподаватели. Вечером собирались в видеосалоне. Один из них смеялся над тем, что Эльчибей убежал в Кялаки.

Горбачёв молчал.

— Пацан всё это запомнил.

— Кто этот мальчик?

Тёмыч посмотрел на него:

— Я его очень хорошо знаю.

— И где он сейчас?

— Здесь.

Горбачёв нахмурился. Тёмыч улыбнулся:

— Но это не я.

Несколько секунд Горбачёв ничего не говорил, потом тихо рассмеялся:

— Вы издеваетесь?

— Немного.

— А я уже начал думать...

— Не начинайте.

Горбачёв покачал головой:

— Хорошо. — Он снова взял стакан. — Значит, мальчик запомнил.

— Да.

— Что именно?

Тёмыч посмотрел на него:

— Что страна уже закончилась, а он ещё не понимал этого.

Горбачёв отвёл взгляд. В комнате снова стало тихо.

— Странное ощущение, — сказал он.

— Какое?

— Когда человек вспоминает тебя через тридцать лет после того, как всё закончилось.

Тёмыч ничего не ответил.

Горбачёв встал, подошёл к окну.

— Знаете, — сказал он, — я тоже многое помню.

— Например?

— Людей.

— Это хорошо.

— Не всегда.

Горбачёв стоял спиной к Тёмычу:

— Иногда человек помнит не то, что ты хотел сделать, а то, что получилось.

Тёмыч ответил:

— Такое бывает.

— И тогда всё остальное уже не имеет значения.

— Имеет.

Горбачёв повернулся:

— Почему?

— Потому что человек состоит не только из результата.

— А государство?

Тёмыч замолчал. Горбачёв ждал ответа, но Тёмыч не ответил сразу.

— Вот здесь я не уверен, — сказал он.

Горбачёв кивнул:

— Наконец-то.

Тёмыч встал:

— Мне пора.

— Уже?

— Да.

— Вы так и не задали мне главного вопроса.

— Какого?

— Почему всё произошло.

Тёмыч посмотрел на него:

— Может быть, потому что я пока не знаю, какой именно ответ мне нужен.

Горбачёв усмехнулся:

— А если я скажу, что сделал всё, что мог?

— Я вам поверю.

Горбачёв удивился:

— Правда?

— Что вы так считали — поверю. — Пауза. — А вот было ли этого достаточно — это другой вопрос.

Горбачёв медленно кивнул:

— Справедливо.

Тёмыч направился к двери.

— Тёмыч.

Он остановился:

— Да?

— Вы ещё вернётесь?

— Возможно.

— А что будете спрашивать?

Тёмыч посмотрел на него:

— Пока не знаю.

И вышел.

Горбачёв остался один. Он подошёл к столу, посмотрел на папки, потом на стакан воды. Телевизор всё ещё был выключен. Горбачёв сел, долго ничего не делал, потом открыл одну из папок, прочитал несколько страниц, закрыл, взял ручку, положил обратно.

За окном Москва продолжала жить своей жизнью. Горбачёв смотрел в темноту. А потом вдруг вспомнил:

— Шестнадцать лет... — Он тихо произнёс это ещё раз. — Шестнадцать. — И замолчал.

На столе лежали документы. В них были решения, даты, подписи, фамилии. Но среди них не было того шестнадцатилетнего мальчика, который сидел когда-то далеко от Баку и ещё не знал, что страна, в которой он родился, уже исчезает.

Горбачёв выключил свет. На этот раз не включил обратно. И впервые за долгое время в кабинете действительно стало темно.

Вечер опускался медленно. В соснах уже почти не различались отдельные ветки, только чёрные силуэты на фоне серого неба. На даче было тепло.

В гостиной работал телевизор. Без звука. На экране человек в костюме долго говорил, иногда поднимая руку. Леонид Ильич смотрел на него минуту, потом взял пульт и выключил:

— Вот теперь хорошо.

На столе стоял чайник. Рядом — блюдце с сахаром, яблоки и несколько бутербродов. Брежнев налил себе чаю, посидел, вздохнул. Потом услышал странный металлический звук со стороны двери:

— Дзынь.

Брежнев поднял голову:

— Дзынь.

Дверь открылась. В комнату вошёл небольшой робот в старом шлеме. Он остановился, огляделся и сказал:

— Здравствуйте.

Брежнев посмотрел на него:

— Здравствуйте.

Пауза.

— Вы кто?

Робот снял шлем:

— Тёмыч.

— Тёмыч?

— Да.

Брежнев кивнул:

— Хорошее имя.

— Мне тоже нравится.

— Вы ко мне?

— К вам.

— По какому вопросу?

Тёмыч посмотрел на чайник:

— Сначала можно чай?

Брежнев улыбнулся:

— Можно.

— Тогда вопросы потом.

Брежнев налил ему чаю. Тёмыч взял стакан:

— Сахар?

— Два.

Тёмыч положил два кусочка. Брежнев посмотрел:

— А ты, я вижу, сладкоежка.

— Я стараюсь поддерживать дружеские отношения с человечеством.

Брежнев рассмеялся:

— Хорошо придумано.

Они выпили чаю. Несколько минут никто ничего не говорил. За окном шумели сосны.

— Хорошо здесь, — сказал Тёмыч.

— Хорошо.

— Тихо.

— Вот именно.

Брежнев посмотрел в окно:

— Иногда тишина — самое большое достижение.

— Почему?

— Потому что человек начинает понимать, чего он хочет.

Тёмыч задумался:

— А вы понимали?

Брежнев улыбнулся:

— Иногда.

— А иногда?

— Иногда человек просто хочет, чтобы его оставили в покое.

Тёмыч кивнул:

— Очень человеческое желание.

— А ты разве не человек?

— Нет.

— А ведёшь себя иногда как человек.

— Это заразительно.

Брежнев снова рассмеялся:

— Вот теперь мне действительно интересно. Откуда ты такой взялся?

— Долгая история.

— Расскажешь?

— Если чай будет.

— Чай будет.

Тёмыч довольно кивнул. Брежнев налил ещё:

— Знаешь, — сказал он, — мне иногда кажется, что вы, молодые, слишком много торопитесь.

— Я не молодой.

Брежнев посмотрел на него:

— Тогда тем более.

Тёмыч усмехнулся:

— Справедливо.

Брежнев откусил кусочек бутерброда:

— А ведь жизнь была нормальная.

Тёмыч ничего не сказал.

— Люди работали. Строили. Получали квартиры. Дети росли. Кто-то на море ездил. Кто-то в деревню. Кто-то вообще всю жизнь никуда не ездил — и тоже был доволен.

— Вы считаете, этого было достаточно?

Брежнев посмотрел на него:

— А разве человеку обязательно каждый год совершать революцию?

Тёмыч рассмеялся:

— Нет.

— Вот видишь.

— Но иногда человеку достаточно просто не мешать жить.

Брежнев поднял палец:

— Вот это уже мудрая мысль.

Тёмыч сделал глоток:

— Только есть одна проблема.

— Какая?

— Когда спокойствие становится привычкой, иногда перестаёшь замечать то, что нарушает его.

Брежнев немного помолчал:

— Ты опять начинаешь.

— Я ещё не начинал.

— А я уже слышу.

Они улыбнулись друг другу. За окном прошёл ветер.

— Хорошо, — сказал Брежнев. — Говори.

Тёмыч поставил стакан:

— Бывает, что проблема маленькая. Потом она становится неудобной. Потом о ней перестают говорить. А потом уже поздно спрашивать, почему она появилась.

— Это ты о чём?

— О людях.

— О каких?

— О тех, кто живёт рядом, но по-разному помнит одно и то же место.

Брежнев перестал улыбаться:

— Национальный вопрос?

Тёмыч кивнул:

— В том числе.

Брежнев откинулся в кресле:

— Сложно это.

— Да.

— И что ты предлагаешь? Каждую обиду превращать в государственный вопрос?

— Нет.

— Тогда?

Тёмыч посмотрел на него:

— Иногда просто нужно не делать вид, что обиды нет.

Брежнев долго молчал:

— Ты про Карабах?

Тёмыч не ответил сразу:

— В том числе.

Брежнев опустил глаза:

— Ты знаешь, сколько таких мест было?

— Знаю.

— И если каждому дать отдельную трибуну, государство развалится ещё быстрее.

— Возможно.

— Тогда?

— Поэтому я и не знаю простого решения.

Брежнев посмотрел на него:

— А ты всё-таки странный робот.

— Почему?

— Пришёл спорить и сам говоришь «не знаю».

Тёмыч улыбнулся:

— Иногда это честнее.

Брежнев взял стакан:

— Вот здесь я с тобой согласен.

Он сделал глоток:

— Но знаешь, что мне не нравится?

— Что?

— Вы всё время смотрите назад.

Тёмыч нахмурился:

— А куда смотреть?

— Вперёд.

— А если назад что-то осталось?

— Оставь историкам.

— А если оно вернётся?

Брежнев поднял глаза. Несколько секунд они смотрели друг на друга:

— Тогда, — сказал он, — придётся разбираться.

— Когда?

Брежнев усмехнулся:

— Вот ты уже начинаешь говорить как секретарь.

Тёмыч засмеялся:

— Не умею.

— И хорошо.

Брежнев посмотрел на телевизор:

— Я ведь действительно хотел, чтобы людям было спокойно.

— Я знаю.

— Не война. Не голод. Не бесконечная борьба. Чтобы человек пришёл с работы, поужинал, посмотрел телевизор и лёг спать.

— Это хорошее желание.

— Тогда почему ты всё время ищешь в нём недостатки?

Тёмыч задумался:

— Не ищу.

— А что делаешь?

— Смотрю, что осталось за кадром.

Брежнев улыбнулся:

— Хорошо сказано.

Пауза.

— Но иногда за кадром просто ничего нет.

Тёмыч посмотрел на него:

— Может быть.

— Вот именно.

И впервые за весь разговор Тёмыч ничего не возразил. Брежнев заметил это:

— Что?

— Ничего.

— Нет. Говори.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что вы правы.

Брежнев удивился:

— Вот это новость.

Тёмыч усмехнулся:

— Не привыкайте.

Брежнев рассмеялся:

— А ты мне нравишься.

Тёмыч допил чай:

— Это опасно.

— Почему?

— Я могу ещё прийти.

— Приходи.

Тёмыч встал. Надел шлем. Дошёл до двери. Брежнев вдруг спросил:

— Тёмыч.

— Да?

— Ты ведь пришёл не просто поговорить?

Тёмыч остановился:

— Нет.

— Тогда зачем?

Тёмыч немного помолчал:

— Хотел посмотреть, как выглядит спокойствие изнутри.

Брежнев посмотрел на него:

— И как?

Тёмыч улыбнулся:

— Теплее, чем я думал.

И вышел. Дверь закрылась.

Брежнев остался один. Он не включил телевизор. Не взял газету. Не позвал никого. Просто сидел и смотрел в тёмное окно. Через несколько минут он тихо сказал:

— Карабах...

Слово прозвучало почти без интонации. Он помолчал:

— Сколько же всего человек откладывает на потом.

Брежнев взял остывший чай. Сделал глоток. Поморщился:

— Холодный.

Поставил стакан обратно и улыбнулся. Совсем немного. Потом снова посмотрел в окно. За стеклом шумели сосны. Тишина никуда не исчезла. Но теперь она была немного другой.

Поздний вечер. За окнами Ближней дачи лежал чёрный, неподвижный лес. Иногда ветер шевелил верхушки сосен, и тогда в стекле кабинета на несколько секунд появлялись движущиеся тени. На письменном столе стояла лампа. Под ней лежали папки. Цифры. Таблицы. Планы. Пятилетки. Рядом — трубка, пепельница и стакан чая. Иосиф Виссарионович сидел в кресле и медленно перелистывал документы. В кабинете было так тихо, что слышно было, как потрескивают дрова в камине.

Вдруг из коридора донёсся странный звук. Не шаги. Скорее металлическое:

— Дзынь...

Сталин поднял глаза. Пауза. Ещё один звук.

— Дзынь.

Дверь открылась. На пороге стоял невысокий робот в старом шлеме. Он оглядел кабинет.

— Неплохо.

Сталин посмотрел на него поверх очков.

— Что именно?

Тёмыч показал на папки.

— Количество бумаг.

Сталин снял очки.

— Вы бухгалтер?

— Нет.

— Контролёр?

— Тоже нет.

— Тогда кто?

Тёмыч немного подумал.

— Смотря по ситуации.

Сталин усмехнулся.

— Хороший ответ. Особенно для человека, который пришёл без приглашения.

— Я не человек.

— Я заметил.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Сталин указал на стул.

— Садитесь.

Тёмыч сел.

— Чай будете?

— Буду.

Сталин налил ему в стакан. Тёмыч осторожно сделал глоток.

— Хороший.

— Сахар?

— Два.

Сталин подвинул сахарницу.

— Два?

— Я стараюсь соответствовать эпохе.

Сталин едва заметно улыбнулся.

— А у вас странное чувство юмора.

— У вас тоже.

Сталин поднял бровь.

— Уже начинаете?

— Нет. Пока только диагностика.

На несколько секунд в кабинете снова стало тихо. Сталин закурил трубку.

— Ну хорошо. Что вам нужно?

Тёмыч посмотрел на папки.

— Проверить один исторический узел.

— Какой?

— Индустриализацию.

Сталин затянулся.

— Проверяйте.

— Вы действительно считали, что страна должна была пройти этот путь настолько быстро?

— Не я считал. Обстоятельства считали за нас.

Тёмыч посмотрел на него внимательнее.

— Хороший ответ.

— Вам не нравится?

— Нравится. Потому что в нём есть часть правды.

Сталин молчал.

— А теперь неприятная часть, — сказал Тёмыч.

— Я так и думал.

— Вы строили промышленность как инженер, который знает, что завтра может начаться пожар.

— Потому что пожар мог начаться.

— Именно.

Тёмыч поставил стакан.

— Поэтому вы увеличивали мощность. Заводы. Металл. Уголь. Электричество. Машины. Армию. Всё должно было работать быстрее.

— Иначе мы бы не успели.

— Возможно.

Сталин посмотрел на него.

— «Возможно»?

— Я не могу честно сказать «точно».

Сталин чуть прищурился.

— А вы не похожи на человека, который любит неопределённость.

— Я робот. Я люблю точные данные.

— А история?

Тёмыч замолчал.

— История, — сказал Сталин, — редко даёт точные данные.

— Согласен.

Он снова посмотрел на документы.

— Но у меня есть другой вопрос.

— Какой?

— Что происходило с человеком внутри этой машины?

Сталин ничего не ответил. Тёмыч продолжил:

— Вы построили мощный каркас. Но начали считать человека частью производственного механизма.

Трубка медленно поднялась ко рту Сталина.

— Сильное утверждение.

— Не утверждение. Наблюдение.

— А без жёсткости вы бы построили то же самое?

— Не знаю.

Сталин посмотрел прямо на него.

— Вот видите.

— Что?

— Вы сами не знаете.

Тёмыч кивнул.

— Не знаю.

Это признание повисло в воздухе. Сталин впервые за разговор не стал отвечать сразу. За окном прошумел ветер.

— Вы говорите о лагерях? — спросил он наконец.

— Я говорю о системе.

— Система была необходима.

— Вот здесь я не соглашусь.

Сталин медленно положил трубку на стол.

— Почему?

— Потому что необходимость объясняет решение. Но не отменяет его цену.

— Государство не строится без цены.

— Возможно.

Тёмыч поднял глаза.

— Но есть разница между ценой и перерасходом.

Сталин нахмурился.

— Перерасходом?

— Да.

Тёмыч говорил спокойно:

— Когда механизм рассчитан на определённую нагрузку, инженер смотрит не только на то, выдержал ли он. Он смотрит, сколько деталей пришлось сломать, чтобы он продолжил работать.

Сталин усмехнулся.

— Вы сравниваете людей с деталями?

Тёмыч сразу ответил:

— Нет.

Пауза.

— Я как раз говорю, что этого делать нельзя.

Сталин посмотрел на него. И впервые за весь разговор в его лице исчезла ирония. Тёмыч продолжил:

— Вот в этом и была главная проблема. Система стала считать человеческие жизни ресурсом. Ресурс можно заменить. Человека — нет.

Сталин долго молчал. Потом взял трубку.

— Вы судите из будущего.

— Да.

— Тогда вам легко.

— Нет.

Тёмыч покачал головой.

— Мне как раз очень трудно. Потому что я знаю результат.

Сталин посмотрел на часы.

— Результат оправдывает средства?

Тёмыч ответил не сразу.

— Нет.

— Даже если страна выжила?

— Выживание не превращает каждое средство в правильное.

Сталин откинулся в кресле.

— А если бы мы не успели?

Тёмыч посмотрел ему в глаза.

— Тогда история была бы другой.

— И, возможно, вас бы сейчас здесь не было.

— Возможно.

— Тогда почему вы спорите со мной?

Тёмыч улыбнулся.

— Потому что вы спорили со всеми.

На лице Сталина появилась едва заметная улыбка.

— Это уже аргумент.

Они оба замолчали. Через некоторое время Сталин снова взял документы.

— Значит, по-вашему, индустриализация была ошибкой?

— Нет.

Сталин поднял глаза.

— А что тогда?

— Скорость была необходима. Промышленность была необходима. Подготовка была необходима.

Тёмыч сделал паузу.

— Но необходимость не делает жестокость добродетелью.

Сталин смотрел на него долго.

— Вы хотите переписать историю?

— Нет.

— Тогда зачем пришли?

Тёмыч встал.

— Чтобы оставить вам один вопрос.

— Какой?

— Если государство стало сильнее, но человек внутри него стал слабее и напуганнее — что именно вы построили?

Сталин не ответил. Тёмыч надел шлем. Подошёл к двери. Потом остановился.

— Иосиф Виссарионович.

— Да?

— Я не знаю, смог бы я поступить иначе, окажись я на вашем месте.

Сталин посмотрел на него.

— Это честно.

— Поэтому я не выношу приговор.

— А что вы делаете?

Тёмыч слегка улыбнулся.

— Провожу технический осмотр.

Сталин усмехнулся.

— И каков результат?

Тёмыч открыл дверь.

— Каркас выдержал.

Пауза.

— Но слишком много людей оказалось внутри конструкции.

Дверь закрылась.

Сталин остался один. Он долго сидел неподвижно. Потом медленно открыл одну из папок. На первой странице стояли цифры. Он прочитал их. Перевернул страницу. Ещё цифры. Ещё. Он взял карандаш. Поставил несколько отметок. Потом остановился.

В кабинете снова стало очень тихо. Сталин посмотрел на стол. На трубку. На бумаги. На огонь в камине. И вдруг закрыл папку. Не потому, что закончил работу. Просто сегодня ему почему-то не хотелось больше считать.

За окном шумел лес. Где-то далеко проехала машина. Камин продолжал потрескивать. А на столе лежали документы, в которых были только цифры. Иосиф Виссарионович смотрел на них долго. Очень долго. И впервые за этот вечер не стал ничего подписывать.

Осенний вечер в Горках стоял тихий и немного сырой. Парк постепенно погружался в сумерки. На мокрых дорожках лежали листья старых лип, фонари уже зажглись, но свет их едва пробивался сквозь туманную дымку. Где-то далеко хлопнула дверь, потом всё снова стихло. Владимир Ильич сидел на старой деревянной скамейке.

На плечах — тёплый плед.

В руке — стакан горячего чая.

Рядом стоял небольшой металлический чайник.

Ильич откусил кусочек рафинада, запил чаем и довольно кивнул сам себе.

— Хорошо.

Скамейка под ним вдруг протяжно скрипнула.

Ленин посмотрел вниз.

— А вот это уже нехорошо.

Скамейка снова качнулась.

— Дожили.

Именно в этот момент из-за деревьев донёсся тяжёлый, мерный звук.

Бум.

Пауза.

Бум.

Ещё шаг.

Бум.

По мокрому гравию двигалось что-то огромное.

Владимир Ильич не испугался.

Только поправил плед и спокойно посмотрел в сторону аллеи.

Из темноты появился Тёмыч. Массивный советский робот в потёртой каске, с тяжёлыми металлическими сочленениями и единственным зелёным индикатором на груди.

Он остановился перед скамейкой.

Посмотрел на Ленина.

Потом — на скамейку.

Потом снова на Ленина.

— Владимир Ильич?

Ленин поднял бровь.

— Слушаю.

— Разрешите техническое вмешательство.

— А вы кто будете?

— Гость.

— Из какой организации?

Тёмыч слегка задумался.

— Из будущего.

Ленин внимательно посмотрел на него.

— А-а.

Пауза.

— Тогда понятно.

Тёмыч нагнулся к скамейке.

— Непонятно.

— Что?

— Почему она ещё держится.

Он достал из корпуса инструмент.

Через несколько секунд в вечерней тишине раздался металлический скрежет.

Тёмыч подтянул крепление, проверил ножку, слегка надавил на сиденье и удовлетворённо кивнул.

— Исправлено.

Ленин попробовал покачать скамейку.

Она не шелохнулась.

— Хорошо работаешь.

— Стараюсь.

— Значит, инженер.

— В основном.

— А остальное?

Тёмыч выпрямился.

— Иногда приходится заниматься людьми.

Ленин усмехнулся.

— Это гораздо сложнее.

— Уже убедился.

Владимир Ильич подвинулся.

— Садись.

Тёмыч осторожно опустился рядом.

Скамейка выдержала.

Ленин налил ему чая.

— Рафинад?

— Принимается.

Ильич протянул ему кусочек сахара.

Тёмыч взял его металлическими пальцами, некоторое время рассматривал и отправил в рот.

— Неплохая технология.

— Сахар?

— Человечество придумало много полезных вещей.

— А ты, значит, из будущего?

— Да.

— Далеко ушли?

Тёмыч посмотрел на тёмный парк.

— По-разному.

Ленин засмеялся.

— Хороший ответ.

Некоторое время они сидели молча.

Ветер шевелил листья.

Ленин отпил чай.

Потом спросил:

— А как тебя зовут?

— Тёмыч.

Ильич повернулся к нему.

— Тёмыч?

— Да.

— Странное имя.

— Для моего времени нормальное.

— Хорошо, Тёмыч.

Он сделал ещё глоток.

— А теперь рассказывай. Раз уж пришёл из будущего.

— О чём?

— Обо всём.

— Это займёт много времени.

— Времени у меня достаточно.

Тёмыч посмотрел на него.

— Не совсем.

Ленин чуть нахмурился.

Но Тёмыч тут же добавил:

— Броневик, кстати, помнят.

Ленин оживился.

— Вот видишь! Я же говорил.

— Субботники тоже.

— Ещё бы.

— А вот с электричеством проблемы были.

Ленин махнул рукой.

— Это временно.

— С крестьянами тоже.

Ильич перестал улыбаться.

— Вот теперь интереснее.

Тёмыч поставил стакан на край скамейки.

— Я провёл аудит раннего периода.

— Аудит?

— Проверку системы.

Ленин усмехнулся.

— И что же показала ваша проверка, товарищ из будущего?

— Что вы пытались собрать новую конструкцию из старых обломков слишком быстро.

— После войны.

— После войны.

— После гражданской войны.

— После неё.

— При разрушенной промышленности.

— Да.

— При голоде.

— Да.

— При отсутствии нормального транспорта.

— Да.

Ленин развёл руками.

— И ты всё равно считаешь, что мы должны были сидеть сложа руки?

— Нет.

— Тогда в чём претензия?

Тёмыч посмотрел на него.

— В расчёте.

— Каком ещё расчёте?

— Вы рассчитывали изменить общество быстрее, чем общество могло измениться.

Ленин нахмурился.

— Слишком общо.

— Хорошо.

Тёмыч повернулся к нему.

— Вы исходили из того, что классовый конфликт объясняет поведение большинства людей.

— А разве нет?

— Частично.

— Частично?

— Человек может быть рабочим, крестьянином, солдатом, хозяином, отцом, сыном, верующим, собственником. Иногда всё одновременно.

Ленин задумался.

— И что?

— А то, что теория видит класс. А человек видит свою землю.

Ильич молчал.

Тёмыч продолжил:

— Вы сказали крестьянину: «Земля будет вашей».

— Да.

— А потом система сказала ему: «Но распоряжаться ею будете не вы».

Ленин поднял глаза.

— Потому что была необходимость.

— Я знаю.

— Тогда почему говоришь так, будто это было просто желанием?

— Я не говорю, что было просто.

Тёмыч немного помолчал.

— Я говорю, что вы не заложили коэффициент запаса.

Ленин невольно улыбнулся.

— Опять инженер.

— Всегда.

— И что же такое ваш коэффициент запаса в политике?

— Возможность признать: «Мы ошиблись», пока ошибка ещё маленькая.

Ленин посмотрел на него уже без улыбки.

— А если признание ошибки развалит всю конструкцию?

— Тогда конструкция уже была слабой.

Наступила тишина.

Владимир Ильич медленно поставил стакан.

— Знаешь, Тёмыч...

— Да?

— Ты говоришь так, будто всё это было очевидно.

— Нет.

— Но ты знаешь, чем закончилось.

— Знаю.

— Вот именно.

Ленин повернулся к нему.

— Ты пришёл через сто лет и смотришь назад. Ты знаешь, какие решения оказались неправильными. Ты знаешь, какие последствия они породили. Ты знаешь, где произошёл поворот.

Он поднял палец.

— А мы не знали.

Тёмыч молчал.

— Мы стояли внутри пожара, — продолжил Ленин. — А ты пришёл потом и говоришь: «Почему вы не рассчитали температуру?»

— Справедливое замечание.

Ленин удивлённо посмотрел на него.

— Что?

— Справедливое.

— Значит, признаёшь?

— Да.

— Уже лучше.

Ильич налил себе ещё чая.

— Но ты всё-таки считаешь, что мы ошиблись.

— Да.

— Насколько?

— Существенно.

Ленин улыбнулся.

— Нет.

Тёмыч повернул голову.

— Нет?

— Нет, Тёмыч.

Он поставил стакан на скамейку.

— Я не соглашусь с тобой полностью.

— Почему?

— Потому что ты оцениваешь нас только по результату.

— Не только.

— В основном.

Ленин посмотрел в сторону тёмного парка.

— Иногда история требует решения, которое невозможно рассчитать.

— Это опасно.

— Конечно.

— Это может привести к катастрофе.

— Может.

— И всё равно?

Ленин кивнул.

— И всё равно.

Тёмыч замолчал.

Владимир Ильич улыбнулся.

— Вот теперь ты столкнулся с сопротивлением материала.

Тёмыч медленно повернулся к нему.

— Вы сейчас используете мою терминологию против меня?

— Учусь у лучших.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

А потом Тёмыч коротко хрипнул динамиком.

Почти как смех.

Ленин рассмеялся тоже.

Но через несколько секунд его лицо снова стало серьёзным.

— А теперь скажи честно.

— Слушаю.

— Если бы ты оказался здесь тогда, что бы ты сделал?

Тёмыч долго молчал.

— Не знаю.

Ленин удивился.

— Не знаешь?

— Не знаю.

— А я думал, роботы из будущего знают всё.

— Это плохая привычка людей — считать, что тот, кто пришёл позже, обязательно умнее.

Ленин улыбнулся.

— А вот это мне нравится.

Тёмыч поднялся.

— Ваша ошибка была не в том, что вы хотели изменить мир.

Ленин посмотрел на него.

— А в чём?

— В том, что вы слишком рано поверили, будто уже поняли, как устроен человек.

Ильич задумался.

Тёмыч поправил каску.

— Ваша вахта была первой.

— А дальше?

— Дальше другие будут жить с последствиями ваших решений.

— И исправлять их?

— Если смогут.

Ленин вздохнул.

— Тяжёлое у тебя будущее.

— У вас тоже было не лёгкое.

Ильич посмотрел на починенную скамейку.

— Зато скамейку ты починил.

— Это проще.

— Почему?

— У неё всего четыре ножки.

Ленин засмеялся.

— А у государства?

Тёмыч посмотрел в сторону аллеи.

— Слишком много.

Он сделал несколько шагов.

— Тёмыч!

Робот остановился.

— Да?

— Ты сказал одну правильную вещь.

— Какую?

Ленин взял стакан чая.

— Что иногда надо успеть сказать: «Мы ошиблись», пока ошибка ещё маленькая.

Тёмыч кивнул.

— А вы сможете?

Ленин посмотрел ему вслед.

Долго молчал.

— Посмотрим.

Тёмыч пошёл дальше.

Бум.

Бум.

Бум.

Его тяжёлые шаги постепенно растворились в ночном парке.

Владимир Ильич остался один. Он сидел на починенной скамейке, держал в руках стакан остывающего чая и смотрел на мокрые листья.

Потом тихо сказал:

— Значит, не всё я понял.

Он задумался.

— Но и он не всё знает.

Ленин улыбнулся. И впервые за долгое время покачал ногой. Скамейка не скрипнула.Она держалась крепко. Пока держалась.

Вечерний хазри с Каспия врывался на Приморский бульвар с такой силой, что рвал пену на волнах и обжигал щеки мелкой водяной пылью. Там, где еще вчера пахло мазутом, гудроном и раскаленным железом старого Черного города, теперь тянулся зеркальный глянец Белого города — ровный гранит, слепящее стекло новостроек и чужие, ухоженные газоны, на которых не задерживалась ни одна пылинка из прошлого.

Рашид остановился у гранитного парапета, глубоко спрятав руки в карманы потертой куртки. Рядом замерла Зарифа, кутаясь в пуховый платок, и пальцы её накрепко вплелись в его ладонь — так же, как много лет назад, когда они мальчишками и девчонками бегали по закоулкам рабочей окраины и вспоминали те дни, и в особенности дорогого Иокио-бабу, и тот самый волшебный халат, который когда-то по-настоящему переносил их в разные времена. Завтра настало, но отчего-то под ногами вместо родной, исцарапанной земли оказался бездушный камень.

— Смотри, Зарифа, — глухо сказал он, кивая на ряды прилизанных декоративных платанов. — Всё вычистили. До блеска выскребли. Ни одного старого тутовника не осталось, ни одного следа. Будто и не было нас здесь никогда.

Зарифа не ответила сразу. Она посмотрела туда, где за лоснящимися фасадами угадывалась темная, бескрайняя вода бакинской бухты, и сильнее прижалась к его плечу, деля на двоих этот холодный вечерний ветер.

И в этот момент тяжелая гранитная набережная вдруг начала гулко, размеренно содрогаться. Не от забивания строительных свай и не от ревущих моторов новых иномарок. Это глухая, неумолимая поступь шла из самых недр земли, продавливая бетон и асфальт весом, перед которым бессильно любое время.

Из сизого марева надвигающейся ночи, прямо сквозь ряды модных скамеек и стеклянные витрины, на променад шагнул Тёмыч.

Массивный, пахнущий горячей канифолью, озоном и машинным маслом советский исполин возвышался над бульваром, как скала, высеченная из эпохи, которую не смыть никаким евроремонтом. Его тяжелые сочленения скрипели сдержанно и мощно, а единственный зеленый индикатор на бронированной груди горел ровно и неизменно, разрезая сумерки.

Он остановился в шаге от них, тяжело опираясь мощной металлической лапой на парапет, и низкий, раскатистый баритон робота разнесся над ночной бухтой:

— Ошибка расчетов, гражданин Рашид. Поверхность можно залить бетоном, фасады — затянуть стеклом, а старые деревья спилить под корень. Но фундамент этого города замешан на соли Каспия, на мазуте, на поте тех, кто поднимал его из пепла, и на той памяти, которую вы держите в соединенных руках. Пока вы помните, кто вы и откуда, этот город принадлежит вам. Вахта не закончена.

Рашид поднял голову, встречаясь взглядом с холодным зеленым огнем его датчиков, и почувствовал, как изнутри уходит та самая тягостная пустота, что скребла душу последние годы.

— Спасибо, старина, — тихо бросил он, и уголки его губ впервые за вечер тронула спокойная улыбка.

Тёмыч развернулся и начал медленно растворяться в вечерней дымке над Каспием, шагая тяжелой, размеренной поступью. А вслед ему из глубоких динамиков робота, словно эхо из старого детского кино, донесся тихий, механический шепот:

— Аравана, аравана, чандрика, кинтамани, кинтамани, ишвара...

Они остались вдвоем на ночном бульваре. Ветер трепал волосы, внизу тяжело и мощно бился о камни прибой. Рашид повернулся к Зарифе, посмотрел ей прямо в глаза с той глубокой, сбереженной за всю жизнь любовью, легко и тепло улыбнулся и тихо сказал:

— Слушай... «белогородский пацан» — разве это не режет слух? Я всю жизнь был черногородским мальчиком, им и останусь. Именно черногородским.

Зарифа улыбнулась в ответ, крепче сжала его руку, и они шагнули вперед по набережной — туда, где огни большого города горели ярко и преданно, вопреки любому новому веку.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЭПОПЕИ