«Ревель в огне. Шпионские игры» 2
Пожар в средневековом Ревеле, ч. 2: Встреча грамотеев на пепелище
Привет, Пикабу! В первой части
мы оставили порт Ревеля (Таллина) полыхающим, а элитный пожарный спецназ Братства Черноголовых — борющимся со смоляным адом.
Мало кто знает, что среди простых горожан, таскающих в ту ночь воду, был 19-летний местный парень Бальтазар Руссов — будущий автор знаменитой «Хроники провинции Ливония». Спустя годы он детально опишет этот ужас в своей книге.
В те безграмотные времена встретить на дымящихся руинах человека, который ищет не уцелевший товар, а буквы — было почти чудом. Ведь даже высокородные рыцари на Вышгороде чаще были безграмотны, ставя вместо подписи крест и доверяя бумаги наёмным писцам. Что произошло на следующее утро, когда на пепелище столкнулись двое по-настоящему грамотных людей? Погнали во вторую часть!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. РАЗГОВОР НА ПЕПЕЛИЩЕ
«...В лето 1555, в двадцать третий день мая, незадолго до заката, в гавани ревельской занялись великим пламенем пять смоляных амбаров. И был тот огонь столь лют и скор, точно поднесён был рукою злонамеренной разом со всех концов. Дым чёрный, от дёгтя исходящий, застил небо до самого Вышгорода, так что птицы падали замертво на кровли. И не было в тот час в нижнем посаде человека, от уличного бродяги до почтенного ратмана, кто не поспешил бы к воде, поднимая тяжёлые тридцатипятифунтовые вёдра, ибо страх объял всех, что сгорит город до основания, как то бывало в прошлые погубленные годы...»
— Из «Хроники провинции Ливония» Бальтазара Руссова, Ревель.
1
Утро 24 мая выдалось сырым и тяжёлым. Над ревельским портом висел жёлтый, пахнущий гарью туман. На месте пяти богатейших амбаров Нижнего города чернели лишь обугленные, дымящиеся костяки брёвен, уходившие прямо в ледяную воду Финского залива. Огонь отступил, оставив после себя едкую жижу из золы, недогоревшей смолы и морской воды.
Ганс Корд, дежурный писарь Братства Черноголовых, шёл по хлюпающему пеплу. Его длинный суконный плащ был забрызган грязью, а под глазами залегли глубокие тени — он не спал всю ночь. Пока остальные купцы отсыпались после тяжёлой битвы с огнем или подсчитывали колоссальные убытки в ратуше, Ганс искал. В его кармане лежал обгоревший клочок той самой подмётной записки с изящным, тонким наклоном букв — «рижским курсивом».
Ганс остановился у основания третьего амбара, где земля была выжжена особенно глубоко. Он присел на корточки, разгребая носком старого, но крепкого сапога угли.
Мало кто в городе знал, что ещё год назад этого писаря хотели выгнать из Братства за пьянство и долги. Спас его ключник Домского собора — старый священник, который разглядел в Гансе острый ум и настоял, чтобы долги списали за счёт церковной милостыни. А ещё была одна вдова, что тайно вздыхала по хмурому писарю и изредка подбрасывала ему монету на свечи и чистые носки в башмаки. Ганс об этом молчал, но чистые носки в его сапогах появлялись ровно раз в седмицу.
— Не там ищете, господин писарь, — раздался сзади глуховатый, сорванный на пожаре голос.
Ганс резко обернулся. Перед ним стоял давешний парень в прожжённой холщовой куртке. В те времена простой люд обычно шарахался от магистратского чина. Но этот малый не отводил глаз. Он смотрел на Ганса — а точнее, на свисающий с его пояса дорогой роговой прибор для чернил и торчащий из кармана край подмётного письма.
Для девятнадцатилетнего Бальтазара человек, владеющий искусством письма, на дымящихся руинах порта выглядел почти чудом. Обычный люд букв не знал. Даже надменные рыцари из замка на Вышгороде в большинстве своём были безграмотны, умея лишь рубить мечом да ставить грубый крест на хартиях, доверяя чтение наёмным монахам. А этот хмурый, трезвый писарь Братства был здесь единственным, кто искал не уцелевшие шкуры, а правду, зафиксированную на бумаге. Это была встреча двух грамотеев посреди хаоса и невежества.
2
Ганс Корд прищурился, узнавая парня. Вчера он видел его в живой цепи у самой кромки воды — тот без устали принимал тяжёлые, весом под два лиспонта, кожаные вёдра и передавал их матросам.
— А ты, гляжу, портовую жизнь по минутам считаешь, малый? — холодно буркнул Ганс, поднимаясь. — Чего не дома? Отец, небось, коней запрягает, а ты тут сажу ноздрями ловишь.
— Отец у ратуши, свозит бочки, что уцелели, — Бальтазар подошёл ближе, не боясь сурового писаря. Парень вытащил из-за пазухи кусок обгоревшей доски, с одного края облепленный странной, оплывшей сероватой массой. — Вы смолу ищете. Да только смола так не горит. Смоляная бочка сначала долго чадит, густо так, чёрным. А этот амбар, третий, полыхнул сразу, будто в него молния ударила. Я у воды стоял, мне видно было. До пожара из переулка пахло серой и селитрой. Наша кузница так пахнет, когда мастер порох для охоты мешает.
Ганс Корд замер. Медленно, словно боясь спугнуть догадку, он протянул руку и взял у парня деревяшку. Он поднёс её к носу, понюхал сероватый налёт и выругался сквозь зубы. Сера. Чистая очищенная сера и селитра — компоненты зажигательного состава, который использовали на военных кораблях.
— Ты цепкий на язык и глаз, Бальтазар, — тихо сказал Ганс, пристально глядя в глаза парню. — Другой бы радовался, что живой остался, а ты запахи считаешь. Зачем тебе это?
Молодой Руссов пожал плечами, хотя в его скачущем, внимательном взгляде уже угадывался будущий великий хроникер этой земли:
— Город жалко, господин Корд. Если сгорит Нижний посад — нам, извозчикам да ремесленникам, деваться некуда. Вышгородские господа за своими каменными стенами отсидятся, им плевать. А мы погорим. Я всё запоминаю, чтобы потом записать. Каждую деталь. Вчера вот видел, как вы письмо читали перед самым набатом. Лицо у вас было такое... будто вы имя поджигателя прямо на бумаге увидели.
3
Ганс Корд усмехнулся — горько и коротко. Он вытащил из кармана обгоревший лоскут бумаги, на котором уцелело лишь два слова: «...утихнет портовый шум».
— Имя я не увидел, Бальтазар. Но я увидел руку. Тот, кто это писал, учился в Риге. В Домской школе. Там учат ломать линии букв так, чтобы они ложились, как волны под балтийским ветром. Наш поджигатель — человек с образованием, знающий военное дело и умеющий обращаться с серой. И он всё ещё в городе.
Бальтазар внимательно посмотрел на буквы, его брови поползли вверх:
— Рижский курсив?.. Господин Корд, вчера в трактире «Хвост селёдки», аккурат за час до набата, сидел один человек. Плащ поношенный, на ногах обычные сапоги, ничем не приметные. А вот чернильный прибор у него был дорогой — из моржовой кости, с серебряной крышкой. Такие только у очень богатых людей или у тех, кто послан с важным поручением издалека. Он сидел в самом тёмном углу и что-то писал гусиным пером прямо на липком столе. А кабачник Каллас вокруг него ужом вился. Рыжий Каллас за талер родную мать продаст, а тут даже монету со стола не сразу взял — уважил гостя.
Ганс Корд резко схватил Бальтазара за плечо, забыв про его раненые ладони. Парень поморщился от боли, но взгляда не отвёл.
— Чернильный прибор из моржовой кости, говоришь? — голос Ганса упал до шепота. — Такие делают в Новгороде, но заказывают их для тайных людей московского царя. Ивана Грозного. Если этот «рижанин» — его человек, то пожар — не случайность, а разведка боем. Веди меня к Калласу, малый. Мы должны узнать, где он остановился, пока город не загорелся снова.
Они двинулись в сторону портовых переулков, оставляя позади дымящееся пепелище третьего причала. Начинался отлив, и обнажившиеся камни пирса были похожи на зубы старого дракона, готового сожрать город. Расследование Огненного следа началось.
Конец второй части.
Как вам такое завязывание сюжета? Два грамотных человека против шпионского заговора в средневековом городе, а за спиной у них — Москва и сам Иван Грозный.
Пишите в комментариях, как вам образ молодого Руссова и готовы ли вы отправиться вместе с героями на допрос к хитрому рыжему кабачнику Калласу в третьей части!
