В это время одним из важных моментов общения ребенка и близкого традиционно становится эмоционально выразительное чтение и рассказывание сказок. Набор сказок сначала ограничен, потому что малыш долго обживает полученные впечатления и требует их постоянного воспроизведения. Известно, что истории, которые его привлекают, подобно присказкам, сопровождавшим ранние ритмические игры, рифмованы и опираются на повторы. Они насыщены чувственными деталями и обращаются к знакомым бытовым ситуациям. В тоже время они начинают довольно быстро включать по-настоящему пугающие впечатления с отрицательным этологическим знаком - страшных животных, налетающих птиц, потерявшегося в лесу ребенка, наконец, просто угрозу: "Я тебя съем".

Эти впечатления его особенно захватывают. Раньше испуг от подбрасывания на руках веселил его, потому что перевешивало ощущение абсолютной уверенности в том, что взрослый поймает его. Теперь страшное перестает доминировать в его переживаниях, так как включается близким в контекст ритуала сказки, которая развивается по незыблемому закону: с маленьким, если он "хороший" и следует правилам хорошего поведения, ничего дурного не случится, и ребенок, переживая пугающий эпизод, заранее уверен, что все хорошо кончится. Яркие переживания опасности и избавления, введенные в смысловой контекст сказки, тренируют ребенка в овладении собственными страхами. Но самое главное - создается аффективный стереотип уверенности в безопасности под защитой уже не конкретного близкого взрослого, а общего правила: поскольку он сам "хороший", то автоматически (магически) является неуязвимым.

В отличие от собственных развлечений и шуток, вместе со взрослым малыш не просто переживает игровое нарушение и восстановление аффективного равновесия, но и получает постоянную опору, гарантии безопасности, которые становятся основой для более активных отношений с миром. Так, в русле саморегуляции идет интенсивное опробование аффективных механизмов третьего и четвертого уровней сознания, обеспечивающих активную самостоятельную адаптацию в неопределенных условиях и развитие социально адекватных, "правильных", форм поведения. Это является для малыша чрезвычайно актуальным, потому что он вступает в следующий этап своего развития и должен пройти через еще один неминуемый кризис становления системы аффективной организации отношений с миром, традиционно выделяемый как кризис трех лет. Мы постараемся доказать, что он, как и кризис первого года, связан с освоением механизмов индивидуальной аффективной адаптации к неопределенным, нестабильным условиям жизни.

Аффективная сфера человека. Взгляд сквозь призму детского аутизма / Никольская О.С. М.: Центр лечебной педагогики, 2000

В течение этого благополучного периода в результате развития индивидуальных форм адаптации к стабильным условиям жизни ребенок снова может стать более брезгливым и пугливым, что объясняется повышением впечатлительности в ситуациях плохого сенсорного качества и этологической угрозы. Как уже отмечалось, в это время вновь проявляются страхи. Переживание уязвимости, как мы видели в более раннем возрасте, стимулирует развитие индивидуальных форм саморегуляции и эмоционального взаимодействия ребенка с близкими. Он продолжает нуждаться в их эмоциональной поддержке для переработки своего нового, более сложного аффективного опыта взаимоотношений с миром.

Теперь, когда в укладе дифференцируется индивидуальный аффективный стереотип ребенка, эмоциональное взаимодействие становится все более важным связующим звеном общей жизни. Наряду с непосредственным пластичным усвоением эмоционального состояния друг друга все большее значение приобретают знаки эмоциональных переживаний, вербальное структурирование впечатлений, в том числе получают постоянную оценку проявления самого ребенка. Если раньше поведение малыша формировалось за счет его эмоциональной пластичности, структуры внешних влияний, сложившихся рельсов стереотипов взаимодействия, то теперь появляется возможность ввести непосредственные оценки "хорошо" и "плохо", "правильно" и "не правильно". Развитие самоощущения ребенка идет под эмоциональным контролем близких.

Можно сказать, что основными достижениями этого периода в развитии системы организации сознания и поведения являются становление механизмов индивидуального аффективного стереотипа (второй уровень) и закладка пока еще общих со взрослым механизмов эмоционального контроля (четвертый уровень). Таковы, если пытаться сформулировать это кратко, достижения ребенка в развитии отношений с миром на рубеже его трехлетия. Для того чтобы заглянуть вперед и понять, к какому новому шагу в их усложнении и активизации готовится ребенок, мы должны будем специально сосредоточиться на изменениях, которые происходят в это время в развитии средств его саморегуляции, поскольку предполагаем, что механизмы, позволяющие это сделать, созревают именно в этой области.

Аффективная сфера человека. Взгляд сквозь призму детского аутизма / Никольская О.С. М.: Центр лечебной педагогики, 2000

Почему так сложно человеку сегодня (возможно так было всегда) в социуме ощущать и принимать такой простой факт: "я есть"? А проще говоря- ценность самой жизни?
Как так выходит снова и снова, что "без бумажки я какашка, а с бумажкой человек"?

Эзотерики это объясняют глобальной сменой эпох и нынешняя Кали юга- это эпоха пользы.
И ценность человека измеряется пользой, которую он способен привнести в общество. 
Ценность жизни в этом случае низводится до исполнительной функции.
Человек только тогда ценен, когда он что-либо может, знает, умеет и на что-то влияет.
И это прям ловушка для ума, бесконечно измерять себя этой социальной линейкой пользы, славы, успеха (подставьте своё).

Да, слияние с деятельностью очень эффективно позволяет избегать любую экзистенциальную тревогу- конечность, несовершенство и не помню что ещё...
И для кого-то это выход. Вполне рабочий механизм, отточенный веками и предыдущими поколениями: "я создам что-то стоящее", "я воплощу свою жизнь в созидание".
Этот взгляд направлен в будущее, с мыслью: "они там, потом, будут в курсе, что я тут когда-то был, жил и творил" и в этом видится некое подобие бессмертия и утешения в настоящем.
Вам знакома такая мотивация к творчеству и работе?
Меня она вообще не вдохновляет ни на что. Гораздо более интересным мне представляется направить фокус внимания на качество жизни в настоящем.

Многие ли готовы встретиться с собой настоящим в настоящем, просто осознавая себя в ощущении "Я Есть"?  
Это ведь акт безусловного принятия себя и жизни. Хотите, назовите это смирением.
Вроде бы всё так просто, только есть одна проблема: тут же услужливый ум вам подкинет ваши привычные оценки себя:  "Кто я? Какой я?".  
Такое плюс-минус примерное описание СЛОВАМИ вашей Персоны.
Ум оперирует словами и прочими семантическими кодами. 
Пробовали сами себя описывать? Не напоказ в витринах соцсетей, а в личных дневниках?
Получилось? Что именно получилось? 
Я, такой-то, такой-то, жил, учился и работал там-то, женился-развёлся, родил потомство.
Хорошо, если что-то чувствовал при этом.

Рената Мюрез, ученица Карлоса Кастанеды, рассказывала, что он заставлял учеников писать все свои "мытарства" в дневники, и когда у Ренаты накопилось несколько томов этих описаний, она спросила Карлоса: "а что мне делать с этими записями?".  Он ответил ей, что теперь она может их выкинуть к чертям собачьим.
Для меня- это аллегория того, что почти всё жизнеописание, являясь записью пережитого опыта, не есть истинное Я.  

А что тогда есть Я?
Я просто есть.  Это всегда процесс здесь и сейчас, НЕПОСРЕДСТВЕННЫЙ опыт бытия.
Этот процесс не может быть полноценно описан умом, с его ограниченным набором кодов.
Он может быть только пережит и воспринят.
Через что он познаётся?
Тут любые практики саморегуляции к вашим услугам. И они все плюс-минус про одно и то же: фокус внимания на дыхании, на ощущения в теле, на состоянии сознания.
Это даёт ощущение полноценно проживаемой жизни, знания изнутри, благодаря хорошо отлаженному контакту с телом.  
Когда вы переключаете фокус внимания с "думания о" (оценочный механизм ума) на непосредственно переживаемый всем своим существом опыт. 
Простое осознавание "Я Есть" самоценно. Оно безоценочно. 
Оно опирается не на суждения ума, а на непосредственный факт существования.
И в нём очень много всего: новизна, изумление, радость от самого воспринимаемого процесса, целительная для ума и тела тишина. И в том числе знание, которое у Кастанеды именуется "безмолвным знанием".
Это та самая опора на себя, которая всегда с вами.

В тему анекдот:
Сидел как-то в лачуге Математик и жонглировал формулами в уме.
Подходит к нему Человек и говорит:
- О, ничоси, как ты тут круто со своим потолком разговариваешь! Ты, должно быть, человек учёный, очень умный.
- Конечно, отвечает Математик, сам не видишь?
- Вижу, говорит ему Человек. Будем дружить? Я- Человек.
- Нет, говорит ему Математик. Ты- не Человек, ты- Женщина, а у меня уже есть одна, к тому же я- математик, а математики для женщин - не люди. 

Человек принял все доказательства Математика и не стал с ним спорить. Он же учёный, ему виднее...

В то же время успехи в разработке средств эмоционального взаимодействия, развитие устойчивых форм индивидуальной привязанности делает ребенка и ранимее, как это происходило при формировании индивидуальных привычек в ситуациях кормления или купания. Однако в этом возрасте уязвимость проявляется еще острее. И если раньше беспокойство ребенка при нарушении привычных форм жизни в норме, как правило, достаточно легко купировалось близкими, то теперь тревогу вызывает даже временное нарушение эмоциональной связи с мамой. Это период, когда ее недолгая отлучка из дома может вызвать столь бурную реакцию ребенка, что подменить ее даже другому близкому бывает очень трудно.

Формирование индивидуальной привязанности оборачивается потерей пластичности в отношениях с другими людьми. Как известно, примерно к 7-8 месяцам малыш начинает бояться или чувствовать замешательство в присутствии незнакомых, особенно чем-то необычных людей (Maccoby Е., Masters J., 1970; Смирнова Е. О., Кондратович И. А., 1973; White В. L., 1975). Это происходит не только потому, что ребенок уже может отличать своих от чужих. Известно, что он гораздо раньше, уже до полугода, выделяет мать, и это проявляется в "положительном узнавании", в том, что в контакте с ней дети больше радуются и проявляют инициативу (Мазитова Г. X., 1979). Теперь болезненно воспринимается отсутствие близкого. Развитие эмоционально опосредованных форм взаимодействия со средой оборачивается дезадаптацией в ситуации нарушения их привычного стереотипа.

Благополучный выход из этого второго периода уязвимости, так же как и в первом случае, связан с дальнейшим совершенствованием способов саморегуляции, что происходит с помощью близких. Проявления тревожности, ранимости ребенка требуют от близких большей активности в противостоянии этим неприятным переживаниям, и ребенок перенимает от них действенные приемы самостимуляции.

Способы саморегуляции развиваются в это время по нескольким направлениям. Во-первых, ребенок обращается к уже имеющимся у него циркулярным реакциям и при этом получает удовольствие не только от самих приятных сенсорных и эмоциональных впечатлений. Воспроизведение ожидаемого стимулирует у ребенка переживание освоенности окружающего мира, контроля над средой, дают возможность почувствовать надежность и стабильность в отношениях с миром (при этом, в случаях нарастания тревоги, он временно возвращается и к более примитивным способам заглушения дискомфорта - сосанию пальца, уголка подушки, раскачиванию, и т. п.).

Во-вторых, важным средством повышения активности в это время становятся игры, воспроизводящие моменты взаимодействия взрослого и ребенка. Теперь они не просто играют вместе, а ребенка просят показать, как он играет: как указывает, где папа, как хлопает в ладоши, как прощается, как обнимает маму. Совершение действия по просьбе эмоционально подкрепляется близкими, и ребенок испытывает огромное удовольствие от демонстрации своих новых возможностей.

В-третьих, на основе тех же циркулярных реакций во втором полугодии развиваются новые, более активные формы саморегуляции. Теперь наибольшее удовольствие и ребенку, и взрослому доставляет игра с опасностью, связанная с нарушением равновесия, - подбрасыванием ребенка, его соскальзыванием с колен и т. п. Исходно нарушения равновесия оценивались младенцем как угроза и, как мы поманим, вызывали его первые отрицательные реакции, но на фоне общего эмоционального подъема ребенок опробует удовольствие от игрового риска.

Таким образом, он начинает активно осваивать аффективный механизм третьего уровня - экспансии, позволяющей воспринимать новизну без паники, активно осваивать неопределенную среду. Представляется, что именно подобная "тренировка" помогает ребенку пережить ситуацию нарушения стереотипа, испытать удовольствие о неожиданности, что важно для преодоления излишней зависимости ребенка от близкого.

Аффективная сфера человека. Взгляд сквозь призму детского аутизма / Никольская О.С. М.: Центр лечебной педагогики, 2000