Я по-прежнему возражаю: это отнюдь не "чёрный" новогодний рассказ. Однако всё действительно случилось в подходящих числах и опередило историю в американском городке Амитивилль на два года.

Я был отмечен за активную научную работу путёвкой на юга. Страдая дефицитной гипоксией с войны, получил в пользование не номер в санатории, а мансарду в лесных домиках около моря. Я занимал второй микроэтаж (с отдельным выходом-лесенкой), на первый же заехала семья. Томно-грациозная обкомовская дочка, вечно недовольный зять большого начальника и ребятишки-погодки. Мальчик с девочкой, восьми и девяти лет.

Я всех их не особенно слышал и видел. Только в новогоднюю ночь немного обратил внимание на соседей - они пришли в домик под утро. Дети плакали и ныли, уставшие, жена урезонивала мужа. А он не останавливался в излияниях. В подпитии объяснял, что они все украли его жизнь и бессовестно делают это дальше. Но он разберётся с проблемой... Хотите честно? Я тогда подумал одно: проспаться надо мужчине.

Он ведь не казался опасным. Больше слезливым и жутко скучным. Затянутая драма его сытного мещанства меня не тронула. Как только тон голоса мужа стал ниже, а ребята утихли, я заснул под их слабый лепет снизу. А глубоким уже утром я уехал к моим городским приятелям в этих курортных местах. Вернулся поздней ночью через трое суток, когда погода испортилась.

Упал спать замертво и дёрнулся только от хлопающего ветра, в начале седьмого утра. Подошёл босыми пятками, протирая глаза, плотнее вбить шпингалет на окне. Циклон с моря усиливался, летел мокрый снег вперемежку с дождём. В оконце мансарды я и увидел отца, который нёс двоих детей, что твои кули с мукой... На каждом плече по висящему ребенку. Он очень быстро и пластично двигался к морю с этим бесшумным и недвижным (так во всяком случае казалось) грузом.

Я слетел вниз по своей скользкой лесенке, завернул к главной двери в дом. Дверь была приоткрытой из-за тела его жены. Тела с невероятно обезображенной об косяк головой... Именно эти аж ржавые подтёки на косяке мне и снятся почему-то по сей день. Хотя я - ребёнок войны и повидал всяких бед с детства.

Чудо, что местная линия связи была ещё цела, в такую-то непогоду! Я обложил руганью заспанную администраторшу, заорав про милицию и вызвав людей, какие нашлись. И побежал к морю, а бегун из меня никудышный, задыхающийся. Застал на берегу, где волны шли уже валами, его одного. Он умывался, фыркая, черпая пенистую воду прямо из волн, заливавших его до пояса...

Если бы не мои уверенные показания о его поведении в ночь на первое января, возможно, всё было бы иначе. В плане приговора, медэкспертиз и прочего процедурала. Он же плёл потом, что себя не контролировал и слышал команды в голове. Он был достаточно просвещён и хитёр, чтобы симулировать некоторые аспекты глубоких психиатрических диагнозов. Болезней-дрём, спящих в человеке до поры. Нашлись и выдержки из школьной характеристики, документов комсомольских организаций: тогда-то, мол, был неожиданно гневлив.. Глупости - я слышал его за несколько дней до этого ада, гневом или аффектом те речи и не пахли! А он, кстати, забыл про меня, что я вообще живу наверху, так и сказал в суде.

Ложный Амитивилль, говорю вам. Он был зверем в клетке обеспеченного снабжения. Тигром, возжелавшим на волю, в пампасы.. Беспринципным и бездушным чудовищем, а не чокнутым загадочным фанатиком или одержимым неведомыми силами. Но и пятьдесят лет спустя я переживаю не о нём или о своей решающей роли в его судьбе и в расстрельном вердикте. Я скорблю лишь о невинных!