Мистика

Глава 1. Последнее лето

Последнее лето в Сосновке. Мира ещё не знает своей силы — знает только, что дед предупреждал: счёт приходит всегда, просто не сразу видно, за что. Она всё равно решится. Ради подруги.

Волга в тот август обмелела так, что песчаные косы вылезали посреди русла, будто спины каких-то дремлющих животных. Мира с детства знала эту реку — знала, где холодные ключи бьют со дна даже в жару, где начинается яма, где мель, — и всё равно в этом августе смотрела на воду иначе, чем всегда. Через три недели — Москва. Через три недели ничего этого не будет: ни родового дома на Купеческой, ни скрипа знакомой калитки, ни этой особой сосновской тишины, в которой слышно, как на том берегу лает чужая собака.

Дом стоял, как стоял всегда — большой, потемневший от времени, с той тяжеловатой основательностью, какую имеют только очень старые постройки, пережившие не одно поколение. Дед сидел на веранде, чистил рыбу — неспешно, обстоятельно, как делал всё. Отец возился с мотоциклом в сарае, что-то там стучало и звякало. Мать, Ксения, развешивала бельё во дворе, и запах свежей простыни на ветру был последним, самым обычным, самым домашним запахом, какой Мира скоро будет вспоминать в Москве с каким-то удивившим её саму сожалением.

Люда пришла под вечер — и Мира сразу поняла: что-то не так. Люда всегда была шумной, порывистой, а тут села на ступеньку тихо, обхватила колени и долго смотрела на воду.

— Игорь опять не ночевал, — сказала она наконец, не глядя на Миру. — Третий раз за месяц. Все уже знают, весь город знает, кроме меня, будто я слепая.

Мира молчала. Она знала эту любовницу — Лена, продавщица из промтоварного, на пять лет старше, с той уверенной, немного вульгарной красотой, которая мужчинам вроде Игоря казалась глотком другой жизни.

— Мне бы только вернуть его, — сказала Люда тихо. — Чтобы одумался. Чтобы всё как раньше.

Она произнесла это буднично, без нажима — но что-то в её голосе заставило Миру насторожиться. Люда смотрела на неё не как на подругу, к которой пришла поплакаться, а как на что-то ещё.

— Ты же можешь, — добавила Люда так же тихо. — У вас же это… в роду. Бабка твоя умела, все говорили. И ты, наверное.

Мира не ответила. Она сама не знала толком, что умеет и умеет ли вообще, — в семье об этом не разговаривали прямо, только вскользь, полунамёками, как о болезни, про которую неприлично говорить при гостях.

Глава 2. Дед

Дед позвал её через два дня — просто сказал «сядь», когда она проходила мимо веранды. Чистил лук, и от этого щипало глаза, а может, и не от лука.

— Люда к тебе приходила, — сказал он не спрашивая, а утверждая.

Мира кивнула.

— Ты подумай, прежде чем что-то делать, — сказал дед, не отрываясь от лука. — Это не сказка про фею с волшебной палочкой. У нас в роду это было всегда, с прабабки твоей, может, и раньше — а сколько ещё, я и сам не знаю. Есть тетради, старые, ещё дедовы. Потом, если захочешь, покажу. Не сейчас.

— Что «потом»? — спросила Мира.

— Потом, если решишь, что это тебе нужно всерьёз, — сказал дед. — Не потому что подруге муж загулял. А по-настоящему. Тогда и расскажу больше — что можно, чего нельзя, откуда оно вообще берётся. — Он наконец поднял глаза, и Мира впервые увидела в его взгляде не строгость, а какую-то усталую прямоту. — А пока запомни одно: за это всегда платишь. Всегда. Не деньгами. И не сразу видно, чем. Иногда думаешь — обошлось, а оно только начинается.

— Плачу кому?

— Не знаю, кому, — сказал дед просто. — Знаю только, что счёт приходит. Всем приходил, кто пробовал. Мне тоже приходил, один раз, давно, и я запомнил на всю жизнь. Так что ты подумай. Хорошенько подумай.

Он снова опустил глаза к луку, будто разговор был окончен, и больше в то лето они об этом не говорили.

Глава 3. Ночь

Мира не пошла к деду снова — ни спрашивать разрешения, ни советоваться. Ей казалось, что раз он не сказал прямо «нельзя», то, значит, где-то в глубине допускает, что можно, если по-настоящему нужно. И потом — это же не ради корысти, не ради денег или зависти. Ради Люды. Ради дружбы, которая через три недели окажется за триста километров и вряд ли переживёт годы врозь, если сейчас, напоследок, не сделать хоть что-то.
Ночью, когда дом затих и только старые часы в зале продолжали свой неровный ход, Мира легла и стала думать об Игоре — как о человеке, а не о цели. Не «пусть заболеет», не «пусть накажут» — этого она себе даже не разрешала помыслить, ей казалось это низким, недостойным. Она думала только одно, просто и честно: пусть он вернётся к Люде. Пусть захочет вернуться сам.

Она не знала, как это делается — ни слов, ни жестов, ничему её не учили. Просто держала эту мысль в себе, как держат дыхание под водой, всё крепче, всё дольше, пока в груди не стало горячо, а потом — будто что-то беззвучно оборвалось, как нитка, натянутая до предела. По телу прошла странная лёгкая слабость, почти приятная, похожая на ту, что бывает после долгого плача. Она уснула быстро, без снов, и утром почти забыла, что вообще что-то делала — настолько это оказалось не похоже на то, что она себе представляла.

Глава 4. Игорь

Через четыре дня весь город уже пересказывал друг другу эту историю, посмеиваясь и качая головами. Игоря увезли на «скорой» прямо из дома Лены — ночью, с дикими болями, перепуганного до слёз, уверенного, что умирает. Простатит, да такой, что врачи только руками разводили — откуда что взялось у тридцатилетнего мужика. Лена, говорят, испугалась больше всех — примчалась было в больницу, но Игорь, вжавшись в подушку, только просил позвать жену, жену, ему нужна жена. С той поры её и видно не стало — ни в промтоварном за прилавком, ни на улице.

Люда сидела у его койки неделю, кормила с ложки, а когда он выписался — уже другой, тихий, испуганный собственной болезнью, — то первым делом попросил прощения, сам, без её слов. Люда прибежала к Мире вся сияющая, обняла крепко, до боли в рёбрах.

— Спасибо тебе, — шепнула она в самое ухо. — Не знаю, что ты сделала, и знать не хочу. Спасибо.

Мира смеялась вместе с ней, и на душе было легко — так легко, что даже сам страх перед тем, что она сделала что-то серьёзное, начал казаться напрасным, детским. Подумаешь, простатит. Даже забавно вышло.

Глава 5. Тишина

Следующие две недели были, наверное, самыми лёгкими за всё лето. Мира спала крепко, без снов, впервые за долгое время просыпалась не по будильнику, а сама, отдохнувшей, будто из неё вынули какую-то занозу, о существовании которой она раньше и не подозревала. Ела с аппетитом, хохотала по пустякам. О той ночи она не вспоминала вовсе — не потому что запрещала себе, а потому что попросту забыла, как забывают сон через час после пробуждения.

Собирали чемодан всей семьёй, по вечерам, с чаем на веранде: Ксения придирчиво пересчитывала вещи, отец ворчал про лишний груз, дед сидел рядом молча, но с удовольствием слушал, как они переругиваются. Один раз ходили с Людой на Волгу, последний раз перед отъездом, — сидели на тёплом песке до темноты, обе знали, что прощаются не на месяц, а по-настоящему, и оттого были особенно нежны друг с другом, особенно бережны в словах.

Мать в те дни стала непривычно ласковой — то вдруг обнимет посреди кухни ни с того ни с сего, то сядет рядом вечером и долго гладит Миру по волосам, как в детстве, то расскажет какую-нибудь давнюю историю, которую раньше не рассказывала. Мире казалось — это просто материнская тоска перед разлукой, желание надышаться дочерью впрок. Она принимала эту нежность легко, с благодарностью, и ни разу не спросила себя, откуда вдруг взялась эта не свойственная Ксении, почти лихорадочная теплота — будто тело уже что-то знало и торопилось успеть.

Дед в эти дни, наоборот, сделался тише обычного. Обычно словоохотливый за столом, теперь он подолгу молчал, чего раньше за ним не водилось, — просто сидел, глядя во двор, и один раз, когда Мира прошла мимо, вдруг взял и перекрестил дверной косяк дома, чего Мира прежде за ним никогда не замечала. Она удивилась мельком и тут же забыла — слишком была занята своим счастьем, чтобы вглядываться в чужую тревогу.

Глава 6. Плата

Началось буднично — головокружение, слабость, «полежу, само пройдёт». Но к вечеру мать не могла встать, а к ночи отец уже гнал машину в район, потому что своя «скорая» застряла где-то на другом конце Сосновки. В больнице говорили слова, которые Мира слышала и не слышала одновременно — «нужно обследование», «пока не ясно», «будем наблюдать» — и за каждым из этих слов чувствовалась какая-то неуверенность врачей, которая пугала больше любого прямого диагноза.

Мира сидела в больничном коридоре, и вдруг, без всякой причины, ей вспомнилась та лихорадочная нежность матери в последние дни, тихий дед с косяком двери, — и следом, будто сама собой, всплыла в памяти фраза: «Не сразу видно, чем. Иногда думаешь — обошлось, а оно только начинается».

Она не сказала этого никому. Даже отцу. Это было бы нелепо, стыдно — связывать материнскую болезнь с чужим простатитом, с той ночной мыслью про Люду и Игоря. Разум сопротивлялся этой связи изо всех сил, называл её суеверием, совпадением, глупостью. И всё же где-то глубже разума, там, где помещаются вещи, в которые не хочется верить именно потому, что они правдивы, — там Мира уже знала.

Дед пришёл в больницу на второй день — молча посидел у дверей палаты, ничего не спросил, ничего не сказал. Только один раз, когда Мира вышла в коридор, посмотрел на неё — не с укором, скорее с тяжёлым, узнающим сочувствием, как смотрят на человека, который наконец понял то, что ему давно пытались объяснить, но своими силами, на собственной шкуре.

Ксении стало легче через десять дней — не до конца, ещё долго потом она была слабой, бледной, быстро уставала, но опасность миновала. Врачи так и не смогли внятно объяснить, что это было.

В Москву Мира уезжала в начале сентября, с матерью, ещё бледной, но уже дома, уже способной сама проводить её на автобус. С Людой они не ссорились — Люда пришла проводить, обняла, обещала писать, и всё было как всегда, разве что в самом объятии Мире почудилась какая-то новая осторожность, будто Люда, сама того не сознавая, чувствовала: цена за возвращённого мужа была заплачена, но не ею.

Дед на прощание ничего не сказал — просто сжал ей руку чуть дольше обычного и кивнул, как кивают, когда слова уже не нужны.

В автобусе, глядя на удаляющуюся Сосновку, на купол недостроенной колокольни, на серебристую полоску Волги за домами, Мира думала о том, что дед оказался прав. И знала уже — где-то очень глубоко, в том же месте, где недавно поселилась память о горячей нитке, обрывающейся в темноте, — что однажды, когда-нибудь, ей всё равно придётся выбирать между чужой жизнью и новой платой. И что она выберет.

Последние полгода Максим Воронов почти перестал рисовать живых людей.
Скелеты в монашеских рясах, бледные фигуры на смертном одре, песочные часы — этим была завалена вся квартира. Заказ на иллюстрации к сборнику готических новелл давно закончился, деньги пришли, издатель остался доволен. Но Максим почему-то не мог остановиться.

Днём он рисовал обложки для книг и концепт-арты к инди-играм, ночью перечитывал Эдгара По, рассматривал гравюры Доре и ставил на повтор Bauhaus и The Sisters of Mercy. Тема смерти затянула его глубже, чем он сам готов был признать.

Друзья начали беспокоиться. Лёха, университетский приятель, заглянув как-то на чай, осторожно предложил съездить на море и отвлечься. Максим только отмахнулся.

Его завораживала граница между бытием и небытием. Но чем больше он об этом думал, тем сильнее становился страх. По ночам, оставаясь наедине с тиканьем настенных часов, он ловил себя на одной и той же мысли: а что, если прямо сейчас? Что, если сердце просто остановится без предупреждения?
Он вскакивал, включал везде свет, заваривал крепкий чай, пытался отвлечься работой. Мысли всё равно возвращались.

Та ночь ничем не отличалась от предыдущих. Середина октября, дождь барабанил по стеклу. Максим сидел за мольбертом и дорабатывал эскиз: женская фигура в тёмном плаще, в протянутой руке — увядшая роза. На часах было три.

Он потянулся, собираясь выключить лампу, и вдруг уловил незнакомый запах — воск и сухие осенние листья.
Максим обернулся.
У окна стояла женщина.
Он не слышал, как она вошла. Ни скрипа двери, ни шагов. Просто появилась — будто соткалась из ночного воздуха. Высокая, бледная, с тёмными волосами, падающими на плечи. Чёрно-красное платье мерцало в тусклом свете ночника, цвета словно перетекали друг в друга.
— Добрый вечер, Максим, — сказала она.
Голос был низким, с едва уловимым акцентом.
Максим попытался встать, но ноги не слушались.
— Кто вы?
— Неужели не догадываешься? — Она медленно двинулась по комнате, разглядывая рисунки на стенах. — Ты столько времени думал обо мне. Звал меня, сам того не осознавая.
Её длинные пальцы коснулись одного из эскизов.
— Неплохо получается. Хотя это лишь попытки живых представить то, что им пока не дано понять.
— Вы... — Максим сглотнул. — Мортис?
— У людей много имён для меня, — она повернулась к нему. — Я являюсь в том облике, который человек способен принять. Ты, судя по всему, предпочитаешь женщин.
— Это сон, — сказал Максим, пятясь к стене.
— Ты бодрствуешь.
Она прошла к креслу и села, медленно закинув ногу на ногу, словно когда-то подсмотрела этот жест у людей.
— Ты призывал меня своими мыслями, страхами, искусством. Я услышала и пришла. Ты готов?
— К чему?
— Пойти со мной.
Максим судорожно выдохнул.
— Я не хочу умирать.
— Странные слова от человека, который месяцами изучал смерть.
— Изучать и умирать — разные вещи! — Голос сорвался. — У меня полно планов. Я хочу увидеть Сикстинскую капеллу. Гулять под дождём. Спорить с друзьями о глупостях. Я хочу пожить ещё.
— Но ведь ты всё время думаешь о конце, — сказала Мортис спокойно. — Ты боишься меня, и именно эта неизбежность тебя притягивает. Смотришь в бездну, зная, что однажды шагнёшь в неё, и не можешь отвести взгляд.
— А вы? — неожиданно для самого себя спросил Максим. — Вы вообще что-то чувствуете? Или для вас это просто работа?
Мортис ответила не сразу, будто сам вопрос требовал от неё усилия.
Она отвернулась к окну. За стеклом лил дождь.
— Я существую столько же, сколько и жизнь, — сказала она негромко. — С первым вдохом появляется неизбежность последнего выдоха. Это не жестокость — это баланс. Без меня ваш мир потерял бы смысл. Именно конечность придаёт ценность каждому мгновению.
— Красивые слова, — Максим сжал кулаки. — Но когда стоишь на краю, они не утешают.
— Я знаю, — она обернулась, и что-то в её взгляде изменилось. — Я вижу страх, отчаяние, торг, смирение. Провожаю через это каждого. И да, Максим, — я чувствую. Каждый раз.

— Почему вы пришли сегодня? Я не болен, не попал в аварию.
— Ты был на грани. Между желанием узнать и желанием убежать. Я хотела посмотреть, что ты выберешь.
— И что же?
— Жизнь, — просто сказала она. — Несмотря на страх, несмотря на любопытство. Ты выбрал остаться.
Напряжение чуть отпустило. Ноги задрожали, и Максим медленно опустился на пол, прислонившись спиной к стене.
— Значит... не заберёте меня? Сегодня?
— А ты хочешь?
— Нет. — Ответ вырвался мгновенно. — Я хочу жить. Очень.
— Тогда почему ты провёл полгода, роясь в образах смерти? — Мортис подошла и опустилась рядом с ним на пол. Её платье растеклось по полу тёмным пятном. — Помнить о смерти — не значит быть одержимым ею. Спроси себя: твои мысли помогают тебе жить полнее или крадут радость каждого дня?

Максим вспомнил последние месяцы. Почти не выходил из дома. Отдалился от друзей. Перестал замечать что-либо, кроме мрачных набросков и собственного страха.
— Крадут, — признался он.
— Тогда пора отпустить.
— Куда уходят те, кого вы забираете? — спросил он после паузы. — Что там?

Мортис посмотрела на него.
— Я не знаю, — ответила она, и в голосе прозвучала удивительная честность. — Я провожаю до порога. Что за ним — тайна даже для меня.
— Вы не знаете? Но вы же — смерть.
— Я граница. Переход. Каждый идёт дальше сам. — Она ненадолго замолчала. — Я существую здесь, на пороге, и это моё место. Без права шагнуть дальше.
Максим попытался представить это — вечность на границе, провожать всех, но никогда не переступить черту. Странная судьба. Одинокая.
— Вы помните каждого?
— Каждого, — подтвердила она. — От первого до последнего. Нет двух одинаковых смертей, как нет двух одинаковых жизней. Я никогда не знаю, что скажет человек в последние минуты. Что вспомнит. О чём пожалеет. И когда придёт твоё время, Максим Воронов, ты будешь так же важен для меня, как и все остальные.

На глаза навернулись слёзы — от облегчения, от усталости, от всего сразу.
— Я не выбираю время, — продолжала Мортис. — Я прихожу, когда оно наступает. Но сегодня я пришла не за тобой. Я пришла к тебе. Тебе нужно было встретиться со своим страхом лицом к лицу.
Она поднялась и протянула ему руку.

Максим неуверенно взялся за неё. Пальцы оказались прохладными — как камень в тени. Она помогла ему встать.

— Ты не перестанешь бояться, — сказала она. — Страх естественен. Он заставляет вас беречь жизнь. Но не позволяй ему управлять тобой. Найди якорь — что-то, что привязывает тебя к жизни сильнее, чем страх тянет в сторону. Любовь, цель, творчество. Что угодно.

Максим подошёл к окну. Мокрый асфальт, редкие огни фонарей, одинокий прохожий с зонтом. Жизнь продолжалась — обычная, будничная.
— Я отпущу тебя, — сказала Мортис за его спиной. — Но и ты должен отпустить меня. Рисуй. Только не только смерть.

Он обернулся — но её уже не было. Ни силуэта у окна, ни шелеста платья. Только запах воска и осенних листьев ещё держался в воздухе, а рассвет уже красил небо над городом.
Максим подошёл к мольберту, взял кисть и добавил в руку фигуре вторую розу. Алую. Живую.

Прошло три года.
Максим сидел в небольшом кафе в Риме, пил эспрессо и делал наброски в блокноте. Рядом Елена листала ленту в телефоне и тихо смеялась над каким-то видео. Они познакомились год назад на выставке и с тех пор почти не расставались.

Мрачные рисунки давно лежали в дальнем шкафу. Они остались важной частью пути, но больше не определяли его. Теперь Максим рисовал детские книги, постеры, городские пейзажи — жизнь во всех её проявлениях.
Страх смерти никуда не делся. Иногда по вечерам, когда Елена уже спала, он лежал и думал о конечности всего. О том, что однажды не будет ни этого кафе, ни утреннего кофе, ни её смеха. Но теперь эти мысли не парализовали — они просто напоминали: цени это. Здесь и сейчас.
Memento mori. Memento vivere.

— Тебе сюрприз, — Елена достала из сумки небольшой конверт.
Внутри лежали билеты в Сикстинскую капеллу на завтра.
Максим посмотрел на неё, и что-то сжалось в груди — та особая благодарность, для которой не всегда находятся слова.
— Ты же хотел, — сказала она просто.
— Хотел, — кивнул он.
Три года назад он называл это среди причин остаться. Тогда казалось несбыточным. Теперь билеты лежали у него в руках.
— Спасибо, — сказал Максим.
В этом слове было больше, чем она могла знать.

Елена поцеловала его в щёку и вернулась к телефону. А он посмотрел на римскую улицу, на людей за соседними столиками, на свою чашку кофе.
И впервые за долгое время не подумал о том, что всё это когда-нибудь кончится.

Вместо этого он подумал: как хорошо, что это есть прямо сейчас.
Мортис вернётся в назначенный час, и тогда они закончат свой разговор. Но точно не сегодня.