Чего только люди не продают, попалось такое объявление

К нему есть описание

Отзывы тоже имеются

https://m.avito.ru/moskva/mebel_i_interer/osinovyy_kol_33105...

Начало: Девушка из провинции едет покорять Москву

Тишина в приёмной. После того, как Ленку и Веру увезла скорая, их столы пустовали. Мониторы погашены. Лишь кружки с засохшим кофе напоминали о том, что здесь ещё недавно кто-то сидел. Врачи развели руками: «Чистое переутомление. Нужны как минимум три дня отдыха». Но Настя знала, что никакое это не переутомление, а три капли наговорной жидкости, превратившие яд в сон.

Теперь она сидела одна, расправив косу по плечу, и чувствовала себя королевой. Болото в кадке шевелилось, Клава довольно булькала, а по стенам, невидимые для остальных, ползали пауки-шептуны, принося вести из каждого угла. Кузя вылез из чемодана и устроился на принтере, свесив ноги в лаптях. Он зевнул и сказал:

— Тишина-то какая. Без этих двух болтушек благодать настоящая. Может, так и оставим? Подсыплешь им ещё снотворного в кофе и будут спать вечно. А мы тут без сплетен, как в раю.

Настя раскладывала бумаги, не поднимая головы, и ответила спокойно, как и учила бабка:

— Нельзя. Они потом привыкнут и иммунитет выработают. Бабка всегда говорила, что одно и то же зелье использовать на одних и тех же людей можно только два раза. Иначе будет отравление и необратимые последствия, а мне трупы в офисе не нужны.

— А ты у нас ответственная, — хмыкнул Кузя, почесав пузо. — Ладно, тогда давай болото расширять, а то Клаве тесно. Донеслось короткое, но выразительное кваканье. Клава явно была согласна.

Час спустя Настя шла по коридору с огромной стеклянной банкой в руках, в которой плавали зелёные нити ряски, лежали три гладких камешка, привезённых из родного болота, и торчал маленький пучок багульника, перевязанный красной ниткой. Настя остановилась у двери в кабинет босса и прислушалась. За дверью раздался раздражённый голос Максима Сергеевича.

— Я сказал нет. Никаких новых проектов до мая. Да, я понимаю, что вы хотите, но… — пауза, тяжёлый вздох. — Нет, меня не интересует их цена. Мне нужны гарантии, а не обещания. Конец связи.

Послышался звук брошенной трубки и скрип кресла. В голове Насти пронеслись мысли. Она уже привыкла прокручивать в голове романтические сценарии даже в самых неподходящих местах.

«Он опять на нервах. Мигрень сейчас начнётся. Я чувствую это даже за два метра. У меня на это особый нюх. Бедный мой, никто его не понимает. Все только требуют. Проекты. Деньги. Отчёты. Я бы ему чайку заварила с мятой и мелиссой. Погладила бы по голове, как бабка меня гладила, когда у меня зуб болел, и сказала: "Всё будет хорошо, Максим Сергеевич, вы просто устали. Я рядом". Он посмотрел бы на меня и всё сразу понял. Запонка бы его перестала дёргаться».

Настя сделала шаг к двери и в этот момент из-за угла, бесшумно, словно привидение, вышел охранник Петрович. Лысый. В форме на два размера больше. Брелок пропуска болтается на животе. Он посмотрел на банку в руках Насти подозрительно, как таможенник на контрабанду.

— Это вы чего с банкой? — спросил он басом. — У нас тут не теплица и не зоопарк.

Настя улыбнулась своей чарующей улыбкой. Той самой, которой улыбалась деревенским котам, когда они приносили дохлых мышей.

— Это не теплица, Петрович, а миниатюрное болото для жабы.

Петрович замер. Он перевёл взгляд с банки на Настю и с Насти на банку.

— Жаба? — переспросил он таким тоном, будто она сказала «крокодил». — У нас в офисе? Живая?

— Клава. Очень воспитанная. Не шумит и не кусается. И вообще, она к деньгам.

Петрович почесал затылок, как будто решал судьбу мира. Потом вздохнул как человек, который сдаётся под натиском абсурда, потому что сил спорить уже нет.

— Ладно, барышня. Только чтобы никто не видел, а то если наши дамы из бухгалтерии жабу увидят, визгу будет на весь этаж. Мне потом начальство выговор впишет за нарушение тишины и премии лишит.

Он развернулся и ушёл, бормоча под нос: «Дожили, жабы в офисах». Кузя, который всё это время сидел у Насти на плече, прошептал:

— Хороший мужик. Только порча на нём. Похоже бывшая жена повесила. Ревность. Крепкая, лет на десять.

— Замету, — так же шёпотом ответила Настя. — Потом помогу, когда болото окрепнет.

Она зашла в приёмную и поставила банку на тумбочку рядом с Клавиной кадкой. Достала из кармана маленький мешочек из домотканой ткани. Внутри лежали сушёные травы, мята, зверобой и крапива, заговорённая на новолуние. Настя отсыпала щепотку в воду и прошептала:

— Водица болотица, прими силу трав, стань живой, как утренняя роса, дай покой тому, кто испьёт, и отведи напасть от того, кто рядом.

Вода сначала помутнела и пошла пузырями, а потом вдруг стала прозрачной. На дне появился тонкий слой тины, как в настоящем лесном озерце. Кузя одобрительно кивнул:

— Красотища какая! Теперь у нас два болота. Как в родной деревне. Осталось только комаров завести.

— Не каркай, — одёрнула его Настя.

— Три, — поправила она. — Я ещё в горшке под столом посадила осоку и папоротник заговорённый.

Клава довольно булькнула, вылезла на камень и уставилась на новую банку с видом собственницы, проверяющей, не залез ли кто на её территорию.

У кулера собрались двое. Менеджер Костя, тридцатилетний парень в очках и вечно в свитере с северными оленями и курьер Сергей, двадцати пяти лет, в кепке козырьком назад и с вечно прищуренными глазами, будто он только что проснулся. Они перешёптываются, поглядывая в сторону приёмной, где за стеклянной перегородкой виднеется силуэт Насти с косой.

— Ты видел её банку? — спросил Костя шёпотом, наклоняясь к самому уху Сергея. — Там что-то зелёное растёт и шевелится.

— Видел, — кивнул Сергей, сделав глоток воды. — И лягушку видел. Она с ней разговаривает. Серьёзно. Я сегодня утром подошёл бумаги отдать, так она сидит и говорит: «Клава, не лезь в ряску, ты уже поела». Жаба её слушается.

Костя нервно хмыкнул:

— Может, она того... — он покрутил пальцем у виска. — Деревенская ведьма? Я читал, в глубинке до сих пор есть.

— А вдруг она нас сглазит? — Сергей испуганно оглянулся. — Я на неё вчера не так посмотрел. Думаешь, из-за этого у меня сейчас кредитка не проходит?

Костя засмеялся, но смех получился натянутым.

— Не бойся. Она симпатичная. Не должна гадостей делать.

В этот момент из приёмной вышла Настя с пустой кружкой в руке, направляясь в их сторону. Мужчины резко замолчали и отвернулись, делая вид, что обсуждают погоду.

Настя налила себе воды и посмотрела на Костю. Тот покраснел. Глянула на Сергея. Тот зачем-то поправил кепку.

«Сглазить? — подумала Настя с лёгкой иронией. — Я бы могла. Легко. Но мне лень. И потом, Костя хороший. Он один не сплетничал, когда Ленка меня "Корпорожею" обзывала. А Сергей тот ещё фрукт, но безобидный. Главное, чтобы Ленка с Верой не вернулись раньше времени. У меня ещё есть планы на сегодня. Надо напоить босса отваром и посмотреть, как он будет расслабляться».

Она кивнула мужчинам и ушла обратно в приёмную, оставив их перешёптываться дальше.

***

Вечер. За окнами зажглись огни Москвы-сити. Приёмную залил искусственный свет люминесцентных ламп. Лишь болото в кадке и банке жило своей жизнью. Клава перебирала лапками. Ряска колыхалась без ветра. Даже крапива в отравленной кадке, которую принесли Ленка с Верой, вытянулась почти до полуметра.

Настя сидела за своим столом, перебирала бумаги, но думала о другом. Она ждала. Дверь кабинета Максима открылась. Он вышел усталый, как будто после марафона. Под глазами залегли тени. Рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу. Он заметил новую банку у Насти и остановился.

— Это ещё что? — спросил он голосом, в котором усталость боролась с раздражением.

Настя встала, поправила юбку и зачем-то оправила косу.

— Второе болото, Максим Сергеевич. Для гармонии.

— Вы издеваетесь?

— Никак нет, — ответила она с абсолютно серьёзным лицом. — Вот в этой банке вода из-под ряски. Она успокаивает нервную систему. Я себе такую же дома держу. И мигрень сама прошла без таблеток.

Максим посмотрел на неё изучающе, как смотрит врач на пациента с редким диагнозом. Потом перевёл взгляд на банку, Клаву и крапиву. Потёр переносицу.

— У меня мигрень, — сказал он тихо. — Сейчас. Вот прям сейчас. Вы вчера угадали.

Настя почувствовала восторг от того, что он ей доверился.

— Я могу помочь, — сказала она осторожно, но с теплотой в голосе, которая чувствовалась даже сквозь деловой тон. — Без таблеток. У меня есть отвар чисто растительный. Бабка по такому рецепту всю деревню вылечила.

Пауза. Максим молчит, теребя запонку. Настя молчит, глядя ему в глаза.

— Знаете, Настя, — наконец произнёс он. — Я вчера серьёзно думал уволить вас за странности.

У Насти внутри всё оборвалось.

«Уволить? — подумала Настя. — Но он не успел ещё в меня влюбиться! Это полный провал. Бабка говорила: "Не показывай всё сразу, оставь загадку на потом, пусть человек сам тянется". А я всё показала. Перебор. Дура деревенская. Кто ж так колдует в городе?»

Максим, словно прочитав её мысли или просто заметив, как она побледнела, продолжил:

— Но потом подумал, что вы единственная, кто не врёт мне в глаза. Ложь надоела. Клиенты врут. Партнёры врут. А вы пришли с лягушкой и сказали: «Это талисман». Я поверил, потому что это настольно абсурдно, что не может быть ложью.

Он посмотрел на Клаву. Жаба вылезла на камень, нагло уставилась на него золотистыми глазами и моргнула.

— И жаба ваша, — Максим сделал паузу, подбирая слово, — К деньгам же? Смотрю на неё и голова перестаёт болеть.

Настя выдохнула. Кузя под столом услышал и одобрительно заёрзал.

— Жабы — это к деньгам и покою, — сказала она. — В Китае их вообще священными считают.

Максим вдруг шагнул к ней и спросил почти шёпотом:

— Дайте свой отвар.

Настя не стала ждать второго раза. Она достала из сумочки маленький берёзовый термос с ручной росписью и налила в пластиковый стаканчик тёплую жидкость цвета болотной воды, с лёгким травяным запахом.

Максим взял стаканчик. Понюхал. Бровь удивлённо поползла вверх, но не от отвращения, а от неожиданного узнавания. Потом сделал маленький глоток. Ещё один.

Его плечи расслабились прямо на глазах, как будто кто-то снял с них тяжёлый рюкзак. Лицо разгладилось. Тени под глазами стали светлее. Он закрыл глаза на несколько секунд и просто стоял, держа стаканчик в обеих руках.

— Что это? — спросил он, не открывая глаз.

Настя улыбнулась.

— Секрет фирмы, Максим Сергеевич. Но если хотите ещё, то буду заваривать вам каждое утро. Бесплатно. В рамках трудового договора.

Он открыл глаза и посмотрел на неё по-новому не как на секретаршу, а как на человека, который только что сделал что-то очень важное и личное.

— Хочу, — сказал он тихо. — Но чтобы никто не знал. Только вы и я.

«Он сказал хочу, — подумала Настя. — Это уже не деловое предложение, а тайная договорённость. Теперь он будет пить моё зелье каждое утро. Значит, будет думать обо мне каждое утро, а потом и каждую ночь. Он сказал "только вы и я". Это почти признание в любви. Свадьба через четыре месяца. Надо заказать белое платье. Клава в ленточках должна посидеть на подушечке с кольцами».

Максим ушёл в кабинет, унося стаканчик с отваром. Дверь закрылась. Настя села на стул, выдохнула и прижала руки к груди. Кузя вылез из-под стола, отряхивая лапти.

— Ну ты даёшь, — сказал он с уважением. — Поить начальника болотной водой. Я такого даже в сказках не слыхивал.

— Это не болотная вода, дядя Кузь, — ответила Настя, глядя на закрытую дверь. — Это отвар из багульника, мяты, трёх капель наговорной росы и щепотки бабкиной любви. Он через неделю спать без меня не сможет.

— Это называется «зависимость», — наставительно заметил Кузя, залезая обратно на принтер. — А не любовь.

— Любовь и зависимость, — сказала Настя, беря в руки пустой термос и вдыхая остаточный аромат трав. — Это два разных слова для одного и того же. Бабка так говорила, а она никогда не ошибалась.

Клава из кадки коротко, но выразительно квакнула.

***

Офис после закрытия. Моргает огонёк на факсе. Кондиционер выдувает холодный воздух. Настя задержалась допоздна, потому что варила новую порцию отвара на завтра. Она разложила на столе травы, достала походную спиртовку и поставила медный котелок.

Клава плавала в кадке, время от времени пуская пузыри. Кузя уснул, укрывшись веником. Вдруг противный звук, на вроде скрежета ногтей по стеклу. Настя поднимает голову. Сначала она подумала, что это мышь. Но в офисе мышей быть не могло. Звук повторился. Теперь она поняла, что кто-то пишет на окне маркером снаружи.

Офис на тридцатом этаже. Окна не открываются. Настя медленно встала и положила ложку для трав. Она подошла к панорамному окну, за которым сверкала ночная Москва. Сначала она ничего не увидела, лишь отражение себя, а потом на стекле внезапно появилась тень. Тонкая. Длинная. С крючковатыми пальцами, похожими на корни старого дерева.

Тень двигалась, будто кто-то стоял за стеклом, но снаружи не было ни карниза, ни балкона. Настя отшатнулась. Сердце бешено заколотилось. Из кадки тревожно квакнула Клава. Из пол стола вылетел взъерошенный Кузя с вытаращенными глазами.

— Я же говорил! — зашипел он. — Чужак! Я его ещё в лифте унюхал!

Потом раздался скрипучий голос словно несмазанная дверь в старом амбаре, но при этом отчётливый, как будто говоривший стоял прямо за плечом:

— Привет, ведьма. Давно не виделись.

Настя вцепилась в оберег на шее и шепнула заговорное слово, но голос не исчез. Тень на стекле зашевелилась и распалась на буквы. Буквы сложились в слова будто изнутри стекла, светящиеся тускло-зелёным:

«Твоя бабка должна была умереть не одна».

Настя замерла. Бабка умерла год назад во сне. Спокойно. Никто не приходил её убивать. Она никогда не рассказывала о врагах.

— Кто ты? — спросила Настя в темноту, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Тень исчезла. Буквы погасли. Осталась только тусклая зелёная надпись на стекле, которая медленно таяла. Кузя дрожал у её ног.

— Настя, — прошептал он, — я же говорил. Тот человек в пальто. Он тебя искал. Это он послал. Уходим отсюда пока не поздно.

Настя не успела ответить. В коридоре раздались тяжёлые мужские шаги. Дверь в приёмную открылась. На пороге стоял Максим Сергеевич. Он не ушёл домой. Всё это время он был в кабинете и слышал голос? Видел свечение? Или просто почувствовал, что что-то не так?

Он посмотрел на Настю, а потом на окно, где ещё догорали остатки зелёной надписи.

— Настя, — сказал он голосом, в котором смешивался страх с чем-то другим, похожим на восхищение. — Что это было?

Что она могла сказать? «Это тень убийцы моей бабки»? «Это колдун, который хочет моей смерти»? «Я ведьма, Максим Сергеевич, и теперь вы вляпались?»

Она молчала, а он сделал шаг вперёд.

— Я не уволю вас, — сказал он тихо. — Но вы мне всё расскажете и не вздумайте врать — Я видел, что вы колдовали над котелком, и слышал тот голос.

Кузя забился под стол и прошептал так, чтобы только Настя услышала:

— Попадос!

Настя подняла глаза на Максима. В его взгляде не было насмешки, а было жадное, почти голодное любопытство человека, который всю жизнь искал чудо и наконец нашёл.

Она вздохнула и поправила косу.

— Хорошо, Максим Сергеевич, — сказала она. — Расскажу, но вы не поверите.

— Посмотрим, — ответил он.

Он развернулся и пошёл в кабинет, не оборачиваясь. Настя последовала за ним, чувствуя спиной взгляд Кузи, который остался в приёмной. Клава квакнула протяжно один раз. За окном снова появилась тень, но теперь она коварно улыбалась.

***

Кабинет Максима Сергеевича выглядит ночью словно космический корабль, застывший в безвоздушном пространстве. За панорамным окном сверкает огнями Москва-сити. Сотни окон. Десятки тысяч жизней. Внутри кабинета чёрная кожаная мебель и полированный стол без единой пылинки. Мониторы, заснувшие в режиме ожидания. Лишь запах дорогого свежего кофе напоминает о том, что этот кабинет принадлежит живому человеку.

Максим сидит в своём кресле, сложив руки замком, и смотрит на Настю. Она стоит перед ним, как нашкодившая школьница, но не опуская глаз. Дома в деревне её учили, что если ты не виновата, то смотри прямо, а если виновата, то смотри ещё прямее, чтобы не догадались.

На столе между ними стоит её маленький медный котелок с облупившейся краской, внутри которого ещё плещутся остатки отвара. Рядом лежит деревянная ложка с выжженной руной. Пахнет от всего этого болотом, мятой и чем-то неуловимо древним.

— Итак, — произнёс Максим ровным голосом, но с тревожной ноткой. — Вы ведьма с жабой и домовым. А кто это у окна?

Настя собралась, вдохнула и выдохнула. В деревне её учили, что перед тем как признаваться в колдовстве, нужно три раза улыбнуться внутренней улыбке, которую не видно снаружи. Она улыбнулась. Один раз. Два. Три.

— Я не знаю, кто это, — сказала она честно, потому что врать перед лицом того, кто только что видел светящиеся буквы на стекле, было бессмысленно. — Но он знает мою бабку знахарку. Она умерла год назад. Я думала, что своей смертью. А теперь...

Она замолчала, потому что в горле пересохло. Настя вспомнила бабку, её морщинистые руки, пахнущие сушёными травами и печёным хлебом. «Не торопись, Настя, всему своё время, даже любви». Её последние слова, которые Настя тогда не поняла: «Если кто спросит про рецепт с лунной слезой, то смотри не давай».

Максим ждал. Он любил выдерживать паузу до тех пор, пока собеседник сам всё не выложит.

«Сейчас он вызовет охрану, — пронеслось в голове у Насти. — Или психиатров. Снимет на телефон и выложит в соцсети с подписью "Секретарша колдунья". Но он выглядит не напуганным, а заинтересованным. Словно археолог, нашедший горшок с надписью "Не открывать, опасно для жизни", но всё равно открывает. Может, это и есть мой шанс? Не приворот или зелье, а просто быть собой. Ведьмой с жабой и домовым. Пусть он принимает или увольняет. Я устала притворяться нормальной».

— Садитесь, — неожиданно мягко сказал Максим. — И рассказывай всё с самого начала. Не торопись. У нас вся ночь впереди.

Настя присела на стул, положила руки на колени и поправила косу, которая свешивалась через плечо почти до пояса. Выдержала небольшую паузу, сделала глубокий вдох и начала рассказывать. Она рассказала почти всё. Про бабку, которая умела заговаривать зубы и останавливать кровь. Про болото за деревней, где росли особенные травы, которые не найти в интернете. Про заговоры, которым она училась с шести лет. Про Кузю, который сейчас прячется под столом в приёмной и подслушивает. Про то, как она усыпила Ленку с Верой, превратив их яд в сон. Про пауков шептунов, которые ползают по офису и передают ей новости.

Она не рассказала только одного, что в её чемодане лежит бабкин травник, переписанный от руки на берёсте, и что на последней странице есть рецепт, который бабка велела никому не показывать.

Максим слушал, не перебивая. Запонка под его пальцами ходила ходуном. Он не смеялся, не кричал и не стал вызывать санитаров. Он просто сидел и обдумывал каждое слово.

— Значит, вы практикуете чёрную магию? — спросил он, когда она закончила.

Настя возмутилась так, что коса подпрыгнула.

— Никакую не чёрную! — воскликнула она. — Травы, заговоры и обереги. Это хорошая магия. Я никому зла не желала. Ну, почти никому.

— Ленке с Верой?

— Они первыми начали, — ответила Настя с достоинством оскорблённой праведницы. — И это был просто сон без вреда для здоровья. Даже полезно для очищения организма.

Максим встал, подошёл к окну и встал спиной к Насте, глядя на ночной город. Огни машин внизу.

— А отвар, который вы мне дали? — спросил он, не оборачиваясь. — Это тоже магия?

Настя выдохнула. Вопрос честный и ответ должен быть честным.

— Нет, — сказала она. — Это просто травы. Багульник, мята и три капли наговорной росы. Помогает от мигрени. Бабкин рецепт. Без колдовства.

Максим повернулся. Лицо спокойное, но в глазах появилось то, чего Настя раньше не видела. Не холод или усталость, а живое любопытство.

— А вы могли бы сделать приворот? — спросил он.

«Он сам спрашивает! — подумала Настя. — Это ловушка? Или он хочет, чтобы я его приворожила? Зачем? Он что, уже влюблён и просто проверяет? Или ему нужна страховка? Бабка говорила: "Никогда не признавайся в привороте, пока человек сам не попросит три раза. Первый раз любопытство, второй интерес, третий судьба". Он спросил лишь один раз. Считается? Или нет?»

Она осторожно, подобно сапёру на минном поле, ответила:

— Теоретически да, а практически не рекомендуется. Последствия непредсказуемы.

Максим усмехнулся почти по-доброму.

— Даже так?

Он подошёл к ней и остановился в шаге. Так близко, что Настя почувствовала запах его горьковатых духов с нотками кедра и чего-то морского. И ещё, едва уловимый, только для ведьминского нюха, запах одиночества. Так пахнет пустая квартира, в которой никто не ждёт.

— Настя, — сказал он тихо. — Я не знаю, во что верить. Всю жизнь я верил в цифры, договоры и факты. А вы приходите с жабой и говорите, что можете управлять реальностью. Это безумие. Но... — он сделал паузу, теребя запонку, — После вашего отвара мне впервые за полгода не снились кошмары. Я проснулся счастливым и отдохнувшим. Поэтому... делайте что хотите. Варите свои зелья. Разводите болото. Только без вреда для компании. И чтобы никто не узнал.

Он развернулся и сел за стол, давая понять, что разговор окончен. Настя выдохнула. Два дня она не спала. Вернее, спала, но урывками, между варкой. Съёмная квартира в Марьиной Роще пропахла травами так, что соседка баба Зина спросила, не умер ли у неё кто. Настя не ответила. Она сидела на кухне, над маленькой спиртовкой, и варила зелье. Не просто отвар от мигрени, а настоящий приворот.

В медном котелке булькала тёмная жидкость. Настя сыпала по очереди. Щепотку багульника, собранного на растущей луне. Жабий жир. Клава пожертвовала три капли, обиженно квакая и отворачиваясь. Три листа крапивы, собранной без перчаток, чтобы с болью, потому что приворот без боли не работает. И самое главное, волос Максима Сергеевича. Она нашла его на кресле в его кабинете, когда он вышел на минуту поговорить с курьером. Один короткий тёмный волосок. Настя держала его в ладони, а потом опустила в котелок.

Кузя сидел на холодильнике, свесив ноги в лаптях, и качал головой с таким видом, будто присутствовал при конце света.

— Не делай этого, Настя, — ворчал он. — Приворот — это насилие над душой. Он сам должен прийти своими ногами по своей воле.

— Он придёт, — ответила Настя, помешивая зелье деревянной ложкой с выжженной руной. — Я просто чуть-чуть ускорю процесс. Лёгкий толчок.

— Бабка завещала тебе не торопиться.

— Бабка умерла, дядя Кузь, — сказала Настя. — А мне жить и любить. Я не хочу ждать десять лет, пока он заметит, что я не просто секретарша.

— А ты уверена, что он заметит именно тебя, а не приворот? — спросил Кузя.

Настя не ответила. Она смотрела, как зелье в котелке загустевает, темнеет, а потом вдруг вспыхивает мягким золотистым светом словно летнее утро над болотом. Хороший цвет и правильный запах. Мёд и полынь, любовь да горечь.

— Готово, — шепнула Настя и налила зелье в маленький стеклянный флакон, который берегла для особого случая.

Кузя вздохнул и укрылся веником. На следующий день в офисе Настя ждала. Зелье лежало в кармане юбки, прижатое к бедру. Сердце стучало так, что его было слышно в соседнем кабинете.

Но прежде чем она успела сделать свой ход, в приёмную ворвались Ленка и Вера. Они вышли с больничного. Злые, как две гадюки после спячки, которым не дали мышь на завтрак. Ленка в новой леопардовой кофте, Вера в своём вечном сером костюме, но в глазах у обеих горел одинаковый огонь злобы.

— О, Корпорожея! — заорала Ленка с порога, не снижая голоса. — Жива ещё? А мы думали, тебя уже уволили за разведение болотных тварей. Или ты решила тут родить от всех по очереди?

Вера подхватила, тихо, но метко, словно вонзила нож под ребро:

— Смотри, у неё и крапива выросла. Целый лес. В той кадке, которую мы ей подарили. Сама, наверное, из семян посадила. Прямо на рабочем месте. Скоро грибы выращивать начнёт. Рожея, ворожея!

Настя не ответила. Она сидела за своим столом, разбирая бумаги и делая вид, что не слышит. Но внутри всё кипело.

«Блин, — подумала Настя. — Я могла бы сделать так, чтобы у Ленки выпали все волосы прямо в её леопардовую кофту. А у Веру заговорить по-китайски, чтобы она не могла остановиться, и весь день объясняла бы начальству, почему материться на мандарине. Но я не буду, потому что обещала бабке. Но если они не заткнутся в ближайшие пять минут, то я за себя не ручаюсь».

Ленка, видя, что Настя молчит, набралась смелости и подошла ближе.

— Она на босса глаз положила, — громко сказала Вере. — Вон как смотрит на дверь. Думает, он её заметит. Ха! Три года Верка по нему сохнет и ничего. А эта с косой метлой да коровьими дойками губу раскатила!

— Может, она ему уже в штаны залезла? — вставила Вера с ледяной улыбкой. — Ой, простите, в стол. У нас тут корпоративный этикет, а у неё деревенские нравы.

Настя медленно подняла голову и посмотрела на них по очереди долгим взглядом, который бабка называла «волчьим прищуром». Она говорила: «Если посмотришь так, то враг сам испугается и убежит».

Ленка и Вера, к своему удивлению, сделали шаг назад. Что-то в глазах Насти было такое, от чего захотелось перекреститься. Но Настя не стала колдовать. Она просто улыбнулась самой обаятельной улыбкой, на которую была способна.

— Девочки, — сказала она ласково, — У вас слюна пузырится от злости. Вы бы водички попили. Говорят, она успокаивает нервную систему. И цвет лица улучшает.

Ленка и Вера переглянулись. Не ожидали. Они думали, что Настя заорёт или заплачет, а она улыбается. Жуткая деревенщина. Они замолчали и ушли на свои рабочие места, шипя себе что-то под нос.

Вечером, когда офис почти опустел, Настя зашла в кабинет Максима с кофе. Она добавила три капли приворотного зелья, ровно столько, сколько нужно для лёгкого, ненавязчивого эффекта. «Как лёгкий ветерок», — говорила бабка. — «Не сдует, но заставит задуматься».

Максим сидел за столом, разбирая документы. Усталый, как всегда. Тени под глазами стали глубже. Видимо, кошмары вернулись. Он поднял голову, когда Настя вошла.

Она поставила чашку на стол. Руки не дрожали. Она тренировалась перед зеркалом полчаса. Голос ровный:

— Ваш кофе, Максим Сергеевич.

Он посмотрел на неё, а потом на чашку. Глянул снова на неё. Запонка под его пальцами замерла.

— Спасибо, — сказал он и взял чашку в руки.

Настя задержала дыхание. Мир вокруг сузился до его губ, коснувшихся фарфора. Максим поставил чашку. Моргнул и потёр глаза. Снова моргнул.

— Настя, — сказал он странным голосом, будто из-под воды. — Вы кто?

Настя почувствовала, что зелье работает. Реакция была почти правильная, только слишком быстро. Максим встал и пошёл к ней. Не своей обычной твёрдой походкой, а шаткой, будто пьяный.

— У вас коса как у русалки, — сказал он, глядя ей в глаза. — Глаза болотные. Зелёные и глубокие. Вы ведьма?

Настя попятилась к двери.

— Я ваша секретарша, Максим Сергеевич. Просто секретарша.

— Нет! — он мотнул головой резким движением. — Вы больше...

Он вдруг схватил её за руку. Пальцы горячие словно печка на полную мощность. Настя дёрнулась, но он держал крепко.

— Я всегда хотел, — начал он, и голос его прервался странным звуком. Ква.

Настя замерла.

— Максим Сергеевич?

— Ква-а-а.

Его глаза округлились. Он отпустил её руку и схватился за горло.

— Ква-а-а-а.

Максим Сергеевич, владелец «СтройИнвест, миллионер по слухам, недосягаемый и неприступный, сел на пол прямо на ковёр и посмотрел на Настю преданными, влажными, круглыми глазами. Снова квакнул.

— Я всегда хотел, ква, жить на болоте, ква-а-а, — произнёс он жалобно. — Там прохладно, ква-а-а, и мухи, ква-а-а.

Настя в ужасе отшатнулась к стене. В голове звенело:

«Он квакает. Босс квакает. Я превратила босса в лягушку. Не полностью, но квакает. Это провал».

Из-за двери, которая была приоткрыта, выглянул Кузя.

— Я же говорил, — сказал он, вздыхая. — Перегрела! Или волос был не его. Или жабий жир просроченный. Теперь он три дня будет квакать. А может всю неделю.

— Что делать?! — прошептала Настя, чувствуя, как паника охватывает её.

— Отпаивай рассолом, — пожал плечами Кузя. — Огуречным. Больше никаких экспериментов! Бабка же учила: «Семь раз отмерь, один раз отрежь». А ты...

Настя выбежала в приёмную и схватила банку с солёными огурцами, которые привезла из дома про запас. Резко открыла банку. Рассол пахнул настоящим деревенским укропом и чесноком. Она вернулась в кабинет. Максим сидел на полу, обхватив колени, и квакал уже почти мелодично.

— Пейте, — сказала она, поднося банку к его губам. — Это рассол. Он поможет.

Максим послушно выпил несколько глотков. Кваканье стало тише, но не прошло.

— Я ква-а-а… — попытался он сказать, махнул рукой и закрыл глаза.

Настя села рядом с ним на ковёр, прислонившись спиной к стене. В кабинете горел только настольный свет. За окном мерцала Москва, а на полу сидели ведьма и миллионер. Один из них смачно квакал.

— Простите, Максим Сергеевич, — прошептала Настя. — Я не хотела. Честно!

Он открыл один глаз и посмотрел на неё. Квакнул, но уже не жалобно, а почти смиренно.

— Завтра… ква-а-а… поговорим, — выдавил он.

Ночь Настя провела в приёмной на стуле. Она не могла уйти. Вдруг ему станет хуже? Кваканье стихло к трём часам ночи. Из кабинета доносилось ровное дыхание спящего человека. Кузя устроился в чемодане. Клава дремала в кадке.

В четыре утра зазвонил стационарный телефон на столе Насти. Она взяла трубку, думая, что это охранник Петрович решил спросить, почему горит свет.

— Добрый вечер, Настенька, — раздался вкрадчивый мужской голос. — Как успехи с приворотами?

Настя замерла. Она не знала этот номер и голос, но что-то в нём было знакомое, от чего по телу побежали мурашки.

— Кто это? — спросила она шёпотом, чтобы не разбудить Кузю.

— Тот, кто знал твою бабку, — ответил голос. — Не бойся, я не кусаюсь. Предлагаю сделку.

— Какую сделку?

— Ты поможешь мне, а я помогу тебе с боссом. Чисто, аккуратно и профессионально. Идёт?

Настя молчала. Из кабинета Максима донеслось слабое кваканье. Похоже, он проснулся.

— Я слышу, твой эксперимент провалился, — продолжил голос с лёгкой насмешкой. — Бедный мальчик квакает, а я знаю рецепт настоящего приворота. Бабкин. Тот самый, который она никому не давала. С лунной слезой и корнем разрыв-травы.

Настя вцепилась в трубку так, что побелели костяшки. Бабкин рецепт с лунной слезой. Тот самый, который она никому не показывала. Он был на последней странице травника, зашитый в бересту. Откуда он знает?

— Откуда вы знаете бабкин рецепт? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Завтра в полдень, — ответил голос. — Кофейня «Жаба» на Тверской. Приходи одна без домового и принеси волос босса. Только свежий, а не тот, которым ты уже пользовалась.

В трубке щёлкнуло. Пошли гудки. Настя опустила трубку и посмотрела на неё. Потом перевела взгляд на дверь кабинета Максима. Потом посмотрела на Клаву. Жаба замерла в кадке, вытаращив золотистые глаза.

— Что случилось? — спросил Кузя, вылезая из чемодана. — Я слышал чужой голос.

Настя открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент в дверях приёмной появился охранник Петрович. Он стоял в своём форменном кителе, с брелком пропуска на животе, и смотрел на Настю странным взглядом.

— Настенька, — сказал он тихо, почти неслышно. — Тот человек, который звонил. Не ходи к нему.

Настя встала.

— Петрович, откуда вы…

— Я знаю, о ком говорю, — перебил он. — Он убил твою бабку, а теперь хочет убить тебя.

Петрович повернулся и ушёл шаркающей, старческой походкой. В коридоре погас свет. Сработал таймер. Настя осталась одна в темноте с жабой, домовым и квакающим боссом за дверью. Из кабинета донеслось последнее, умирающее кваканье. И тишина.

«Кто-то охотится за бабкиным рецептом, — подумала Настя. — Он убил её и теперь пришёл за мной, а я сижу здесь с приворотом для мужика, который квакает. Какая же я дура. Бабка, прости меня. Я должна была слушать тебя, а не витать в облаках».

Она достала из кармана бабкин оберег, деревянного конька на красной нитке, и сжала его в кулаке.

— Я не пойду к нему, — прошептала она в темноту. — Заставлю его самого прийти ко мне. И тогда мы посмотрим, кто кого.

Клава коротко квакнула. Это был сигнал к бою. За окном снова мелькнула тень и исчезла. Тонкая. Длинная. С крючковатыми пальцами. У Насти пробежали мурашки по всему телу, но назад пути уже не было...

Читать книгу "Корпорожея" полностью

Аннотация: План на мерзотный осенний вечерок у ангела с кипой вредных привычек, циничного и вечно всем недовольного стража правопорядка, был предельно прост — найти виноватых (или наказать невиновных) и устроить разборки.

Но однако ж все карты смешала неожиданная встреча с чужестранкой-оборотницей, невольно нарушающей установленные для местной нечисти табу. Теперь ему решать, как поступить с диковинной нечистью с румынским акцентом: следовать суровым инструкциям или свернуть с привычного пути и таки сделать разок доброе дело.

Жанр: мистика-хуистика, хтоньреал, 118+

⚠️Warning! Моралисты всех сортов — не трепите здесь себе нервы. Зажмурились и ходу.

Сырое, как свежая штукатурка, серое небо ложилось на крыши неуклюжими мазками. Над парадкой горела неизменная во все времена года грязная лампочка. Её хиленький огонёк, впрочем, зябкую хмарь теплее и светлее не делал. Вообще трудно украсить это поганое времечко — осень. Больше слушайте бакланов типа Пастернака и Буниных там всяких — по простоте душевной и тяге к искусству-хуюству и не в такую ересь поверите. Ох уж эти мне сказки! Ох уж эти мне сказочники, к едрене их фене!

Нихера короче не отыщешь сей стократ воспетой судорожной красы в суровой северной промозглости. Вероятно потому, что её, блять, там нет. Даже ворох скрюченных жёлтых листочков, устилавших всё да вокруг, не добавлял лучезарности и приветливости оной мерзкой стылости. Сплошь мутные, как канализационные стоки, лужи в выбоинах тротуаров и хищные сквозняки, вечно лезущие за шиворот. Вот вам и сказочный, нахуй, чертог, весь открытый для обзора. Да я лучше в стену, бля, посмотрю с обоями! Просеки лесных дорог, едрить... Ещё по лесам окрестным я говнину не месил сапогами: мерси, сука, боку. Воздержусь. Мне и тут достаточно паршиво.

Хорошо, хоть сезонным насморком и прочими ебучими людскими недугами я не страдал. Стоял себе статно, аки Атланты у Эрмитажу, облокотившись на разномастный кирпич стены, и курил. В просвете меж тополей, упиравшихся в липкую от мороси высь, едва просматривалась пустынная детская площадка. Ну из детского там были разве что лестница, она же горка, и качель-сетка. В эту-то сетку, шоркаясь друг о дружку свалявшейся шерстью на боках, набилась целая ватага чертей, как картофелины в бабкину авоську, притом при всём раскачиваясь туда и сюда с весёлым похрюкиванием. Их и впрямь было дохера много. Чуть ли не на плечах друг у дружки сидели. Качель взмывала то вверх, то вниз. Мне оставалось только диву даваться, как вся эта кодла не просыпалась на землю. Но как-то они держались за рога, хвосты, копыта сородичей. В тесноте и суете. Погодка этих гнид не смущала. Жизни, твари такие, радовались.

Шугануть их, что ли. Ворожба канеш дохленькая, чтоб люлька раскачивалась сама собой. За превышение норматива не привлечь. Но всё же: до облезлого домишки позади рукой подать, можно поди припаять нарушение СанПиНа, нах. И разогнать вовсю веселившихся рогатых уёбков к чертям собачьим. У меня настроения нет — значит и у всей хтони окрестной его не будет! — твёрдо решил я. Таков план. И чё б мне его не придерживаться? Таков, сука, путь поборника людского спокойствия.

Ненавижу гадских людишек. Искренне. А в сезон соплей особенно. Глядишь на красные хлюпающие носы и ни вдохновения тебе, ни аппетита. Хоть пойду вон, слабых и беззащитных потираню. Должно же быть в этой злоебучей беспросветности какое-то счастье?

Надо сказать, прежняя служебная хата мне нравилась больше. Свезло, что райончик тот же остался, а то б совсем обидно было, — думал я про себя, пиздуя к детской площадке. — Ща мы этот шарабан встряхнём!

«Проверка, блять, документов, падлы блохастые!» — рявкнул я, перекинув ногу через низкий заборчик и развязно прошагав по газону.

Довольно повизгивавший вертеп притих. Качалка остановилась.

Суп вам из семи залуп! А не чудесный вечерок воскресный, — злорадно подумал я, швырнув окурок в урну. После общенья с гномом перенял его тупорылую манеру рифмовать всякую херь.

Ща как возьму рогатых сученышей за шкирняк, и, может, хоть чутка посветлее на душе сделается, — мечтательно сощурился я.

«Разрешение где, шелудивые?»

«Так, а позвольте.. — из куча малы выбрался долговязый чертила, спрыгнув наземь, и вкрадчиво продолжил, — ..разве ж чертям нужны разрешения?»

Я сурово нахмурился: «Умный дохуя, паскуда гунявая, я погляжу?»

Рогатый мигом прижал уши и попятился, длинным хвостом подметая палые листья.

«Вы простите.. извините.. не хотел.. не думал…» — загундосил долговязый, в то время как прочая шушера уже была на стрёме, готовая в любой момент прыснуть с люльки врассыпную. Чай кого и не заденет мой праведный гнев. Но тут, когда я уже мысленно сворачивал рогатым шеи, вкруг раздался шелест множества крыльев.

Я навострился, мельком оглядевшись. На узком карнизе соседнего дома, на облезлых лавках, на ржавой кровле присобаченных вплотную к плюгавенькому фасаду кособоких гаражей толклись голуби. Их было просто дохуища с запасом и ещё щепотка сверху. Я мигом смекнул, что вся эта пернатая орда едва ли за так устроила тут стихийный митинг.

«Всем разойтись, нах! Мероприятие не согласовано!» — гаркнул я внушительно грозно.

Но гульки меня не послушались, крысы летучие! А вместо этого всем скопом взмыли со своих насестов, сбились в какую-то уродливую стаю и закружили над площадкой.

Странные они. Вон дажеи на голубей не шибко похожи. Было в них чё-то жуткое, чё-то хищное. И глаза умные и страшные. Будто в прошлой жизни были они стервятниками, но неудачно реинкарнировали в этой.

Стая становилась все плотнее, всё больше вытягивалась по направлению к земле, пока не закружилась в подобии ебучего смерча. Птичьих тел уже почти не было видно, только что мельтешение и беспорядочное хлопанье крыльев.

Я, следя за всей этой сраниной, задумчиво сдвинул шапку на затылок, вскинув бровь. Вот те раз! Хотел, понимаешь, рогатых вздрючить, чтоб не расслаблялись, а тут ты смотри какая хуеверть подвалила.

Вечерок обещался томным доле не быть. Хотя по чесноку я хотел пофилонить. Но работа нашла меня сама. Соскучилась, ёбана — никто её без меня работать не хочет. Приходится без выходных спину гнуть.

Щас мы это… причастимся, — следя за аномальной птичностью, прикидывал я. — Голубь же символ чего? Да вот евхаристии все той же. Хлеб, вино… хотя мне б и без закуси сошло. Иными словами можно без хлеба. Градус бы ещё до вискаря бочковой крепости догнать. И уже совсем другое дело.

Это я, конечно, размечтался. А тем временем хреноверть из крыльев, клювов и голубиных лап замерла, моргая множеством глаз-бусин на хуевой туче голов, торчавших из этой поебени как попало. Вот такое оно, современное искусство. Бессмысленное. Беспощадное. Как фарш, который провернули туда и обратно, но в итоге меньше процент крысиных хвостов в составе сей мешанины не стал.

Дальше было ещё интересней: когда я, нарочито хрустнув шеей, уже решил оную несанкционированную инсталляцию посреди двора разнести под нетерпеливое, почти одобряющее повизгивание забившихся под лавки чертей, она, инсталляция, снова моргнула, выдав откуда-то из центра сей поеботы виновато: «Извинитэ». Причем явно бабским голосом. Да ещё с интонацией студентки-отличницы, в кой-то веки проебавшей первую пару. Иностранной студентки. Блять.

Только понаехавших нам здесь и не хватало! Своих хмырей и хмырих девать некуда, ёбана штопана! Ещё давайте всяку шоблу по обмену собирать!

Я вскинул бровь, совсем по-змеиному поведя головой. Да, гадская привычка с не самых лучших времён у меня осталась. А вот это вот.. голубиное недоразумение вдруг в свой черёд, скрутившись плотнее, так, что, казалось, из птичьих тушек сейчас брызнут кишки, соизволило всё ж принять людской облик. Неказистая худощавая девчонка с длинным узким лицом, с всклокоченными волосами по контуру скул, в которых путались голубиные перья. Их, перьев, было так много, что, мерещилось, волос у вот этой вот нелепицы нет вообще. Как и мозгов.

«Голуби? Серьёзно?» — процедил я сквозь зубы. Да всяк перевёртыш да босорка распоследняя знает, что эта форма — табу. Ну вот так повелось. Если по писаниям шарить, там ясно. Голубь. Потоп. Ветка оливы. На деле оно сложней, конечно. Да что так, что эдак. Нельзя короче. Не положено. Всё равно, что в святой Грааль нассать.

Ну, значит, решено: птицешмару отпиздёхать до сопель из клювов и сдать вкупе с отчётом за нарушение прописных правил для метаморфов. Премии за стахановский ударный труд мне не дадут, как всегда. Но хоть, может, на парочку последних выговоров глаза закроют?

Я угрожающе сделал шаг вперед. И тут, моргнув большими серыми глазищамм, голубица произнесла невинно, просто обескураживающе: «Вы — смотритэль, вы не подскажэти, — она на мгновение задумалась, — пожалуйста». И снова моргнула, аки лань. Летающая, сука, лань!

Вот это её «пожалуйста» и акцент.. отдающий латынью.. хтонь обычно либо владеет языком либо не парится и бакланит на родном. А это.. ну я даже не знаю…

И вообще: что ещё за «подскажэти»? Я тут, чисто чтоб ебальники всякой борзоте полировать костяшками до блеска, а не экскурсии по изнанкам Девятого граду водить!

«Разрешение!» — рыкнул я привычным манером, да так сурово, что эта птичность в замешательстве отшатнулась прочь. Я же сам себе поразился: злой сделался на этой сучьей работе, как барбос, нахуй, сторожевой.

Девчонка-голубиная печёнка, однако, страха в лице своём не явила. Только смущение. И проговорила негромко и немного застенчиво: «Я как раз и хотэла за ним. Извинитэ, вы не подскажэте, гдэ находится.. как это будэ.. офис.. отдэл надзора и рэгистрации».

«Шушераприёмник что ль?» — смилостивился таки я. Уж больно несуразно выглядела пернатая.

Она снова виновато моргнула и выдала на-гора, уже в третий, кажется, за пару минут раз: «Ивинитэ.. я не совсем понимаю…»

«Да харэ извиняться уже, план явно перевыполнила!» — шикнул я сердито.

«Извини..» — начала она, широко раскрыв глаза, как перо голубиное серые.

Я негодующе посмотрел на неё исподлобья.

«..тэ…» — досказала она машинально. И снова смутилась.

Не найдёт ведь, недотёпа такая, — мысленно вздохнул я, изучая диковинку. Даже в чертах её отчётливо прослеживалось что-то птичье. Длинный нос с небольшой горбинкой, острые скулы. Но то было что-то ястребиное, хищное, нежели голубиное. Только глаза вот как у ребёнка.

«Пошли давай: без разрешения тебя тут быстро прищучат ловцы местные и люлей отвесят под расчёт», — пробурчал я наконец. А сам подумал: вот нахуя? Переломал бы рёбра, притащил бы в отдел, а там сами пущай разбираются, чё с ней делать да как быть. У меня рабочая инструкция в принципе в одну строчку укладывалась: нет разрешения — бей в еблет.

«Чё пыришься? Ать-два», — я разнузданно махнул рукой и направился к выходу с площадки. Девчонка торопливо последовала за мной. Ну как девчонка? Я б ей по-людски годков двадцать пять отмерил. А так-то у нежити возраста нет.

«Нормальные оборотницы в вороньё перекидываются, а это чё за позорище?» — ехидно подтрунил я, пока мы с голубицей перлись до тропы по тёмным дворам.

Кажется, попал по больному. Птица-девица нахмурилась: в профиль оно смотрелось эффектно, очень уж у ей было специфическое личико. Шлем прихерачить и почти Афина. Что-то было в чертах её суровое и даже воинственное. Хоть атлетизмом она похвастать не могла — худая, как жердь, плечи острые, угловатые. В общем красавицей не назовёшь. Если б не голос, так можно было б за пацана-доходягу принять. Никаких тебе выдающихся.. качеств.

Поймав мой оценивающий взгляд, голубица поглядела на меня напрямик. Обычно такие вот опасаются. Не выдерживают. Я хмыкнул.

«Как тебя звать-то, пугало огородное?» — небрежно осведомился я. Ну а чё? Инфа нужная: вдруг взбрыкнёт, выкинет трюк, и я её пришибу ненароком? Как в доках записывать? Породы-то я не знаю! А так пусть хоть имечко будет. Так и запишем.

«Драгоста», — чуть помедлив, будто бы нехотя назвалась она.

Я задумался, перебирая в уме земные языки.

«Так это ж «любовь» по-румынски!» — таки озарился я. И, посмеиваясь, вынимая цыгарку из пачки, осведомился: «Так ты че ли вурдалачка, а, Любка? В тутошних краях у нас такое не кандыбается! А в тамошних валом!»

Оборотница промолчала.

«Любовь и голуби, ахаха!» — расхохотался я.

Птица-сестрица поджала губы. А ведь не похожа на упыриху и вовсе. Нашенские другие. А эвон пожалуйте! Экзотика, блять, подвалила. Ты смотри! И мертвятиной не смердит, хотя кожа серая, ни кровинки. Чё только на свете божьем не водится, какой только дряни не хаживает! Всего и не упомнишь!

«Вурдалачки курят, не?» — по доброте душевной протянул я хмурой девахе пачку. Али мы не люди? Нет, не люди! Ну и похуй!

На диво, девица от сижки не отказалась. А я-то ващет чисто из вежливости, ангелу заповеданной, предложил! Вот бля, вот досада! Минус одна.

«А в кого-нить ещё перекидываться умеешь?» — вприщур глядя на птицу залетную, полюбопытствовал я, пренебрежительно щёлкнув зажигалкой. Раз уж она моим куревом угощается и бесплатным проводником разжилась, пущай меня базаром развлекает! Птичьим, а-ха-ха!

Но Любка курила молча, нехотя пробормотав себе под нос, а на меня не глядя: «Толко порумбель, голуп».

Я ехидно хохотнул.

«А к нам-то ты зачем с такими дарованиями прибыла, птичка-курлычка?»

«Хочу учитса», — кратко изрекла она.

«Чему, блэ? — я уже откровенно заржал. — Высшему пилотажу в групповых манёврах над карнизами, нахер? Оккупации привокзальных площадей? Как обосрать памятник с повороту? Или, может, десять способов отжать буханку у бомжа?»

Теперь любительница поклевать семки стиснула не только зубы, но и кулаки. Ну, в конце-то концов, чё она мне сделает? Голубиным помётом кофту обляпает? Тюю!

Только сейчас я заметил, как изменились её глаза: белки стали дымчато-серыми, а потом и вовсе чёрными, а вокруг зрачка и радужки вспыхнул серебристый ореол. Если и вурдалачка, то какая-то она.. неправильная.

«Та чё ты, гуля, я ж не со зла, — продолжая посмеиваться, успокоил курлыку я, как мог, ступая на тропу. — Ща там в шушероприёмнике бумажки оформишь и вали на все четыре. Хотя, учитывая еще и вертикаль, так на все пять! Даж на знаю, чё там у нас по учёбе — я академиев не кончал, сразу умный получился, о как».

Голубица глянула на меня искоса, уверенно шагая по тропе. Обычно навьи порождения, кто в Яви морок наводит, на изнанке-то истинный свой облик являют. Но мы с гулей не изменились, только что губы у неё стали серей, ну и глаза.

Чёт балда мне вспомнился с крыльями на башке евоными. Вот уж была б парочка! У этой перья вон тоже — последняя из Могикан, бляха муха.

А вообще я решил вести себя как джентельмен и дамочку пташечку больше не нервировать. Потому до точки регистрации чапали молча.

..В шушерятнике как всегда царило нездоровое оживление. Кто-то продлял просроченные разрешения, кто-то заблаговременно вставал на очередь. Словом, нечисти всех мастей тут было завались! Поэтому и вынесли всё это дело подальше от главофиса конторы. Круглосуточная и круглогодичная суета и толчея жутко отвлекали от дел. А дел у нас всегда было до сраки.

Глядя на разношёрстный этот бедлам я подумал, что надо б ещё отделение заебошить. А то вечно аврал тут у них.

Вообще я мог кинуть эту птицу-голубицу прям здесь и свалить бухать. Но меня сегодня неумолимо тянуло на добрые, мать их, дела. Потому, сделав морду кирпичом и кивнув вурдалачке, я направился вымеренным курсом аки ледокол сквозь Арктику к одному из кабинетов. Вокруг зашипели, засопели, кто-то даже проклокотал «безобразие!», но стоило только словить мой взгляд, как всякие вопросы тотчас отпадали.

«Молчать, бояться, сидеть у параши смирно!» — краткой сентенцией донёс я до особо непонятливых суть.

А вот и заветная дверца. Знакомый нелюдь-инспектор взглянул на меня и вымученно вздохнул: «Это кто с тобой? Опять без записи?»

«Не гунди, начальник! Улыбни хлебальник! Эт Любка! Ланфрен-ланфра голубка!» — я вон и сам поразился, как запросто слова сложились в стихи. А ведь ещё и не прикладывался даже.

«Дальше сам разбирайся, а мне некогда, — не по случаю раздражённо махнул я рукой. — Мне буха.. то есть пахать! Пахать ещё и пахать за себя и за того парня! Я пошёл, в общем. Должен же кто-то работать, а не штаны тут в кресле протирать до дыр на полужопиях!»

С этими словами я развернул лыжи на выход.

«Мулцумеск.. благодару», — почти застенчиво курлыкнула мне в спину голубица-птица.

«Хуйня война», — отмахнулся я от её благодарности и вышел. Протиснулся сквозь бузатёрившую толпу. На крылечке шушерятни закурил.

Вроде и настроение уже не такое паршивое сталось. И чертей больше кошмарить почём зря не хотелось.

Хорошими делами оно, конечно, прославиться нельзя. Но иногда можно себя и побаловать: сирых да убогих своей протекцией облагодетельствовать, значится. Кто, ежли не ангел, сподобится соделать траханый этот мир добрей?

Весьма довольный собой, я решил нагрянуть в ближайший КБ. Закрыто, конечно. Ну да мы откроем. И откупорим. И подымем тост за то, чтоб у каждой гульки была своя голубятня.