Тризна: Святки. Глава 9
31 декабря
После случая с птицей-тенью на подоконнике в деревне воцарилась тишина. Воронцов вместе с Вертяком обходил дозором территорию до самого леса каждую ночь, но больше не видел ни расплывчатых теней, ни следов на снегу, не слышал тяжелых шагов. Жители Нави испарились, растворились в морозном воздухе, оставив после себя ощущение затаившейся угрозы. Эта тишина была страшнее явных атак, потому что теперь была полна ожидания.
Но постепенно напряжение ослабевало. Маришка немного ожила, смягчилась. Суровая складка между бровей разгладилась, а в глазах, помимо печали, снова стал проскальзывать привычный Воронцову огонек - мудрый, живой. К тридцать первому декабря она окончательно превратилась в ту самую Маришку, к которой он успел привыкнуть и которую бесконечно уважал - добрую, радушную, неустанно хлопочущую по дому, вечно разнимающую их с Вертяком потасовки с одинаковой строгостью к обоим.
- Опять вы за свое! - ворчала она, отнимая у кота только что украденный со стола пирожок и всовывая его в руку Воронцову. - Тебе что, своего не дают? А ты не дразни его, не тычь в глаза!
И они оба, взрослый мужчина и древний Вертяк, чувствовали себя перед ней виноватыми школярами.
Именно в таком приподнятом настроении, Воронцов, воодушевленный общим ожиданием праздника, сходил в лес и принес в дом небольшое, корявое, пушистое деревце - ёлку, которую он заранее приметил на опушке.
- Куда? - проворчала Маришка, но уже без прежней суровости, больше по привычке. - Кто ж елку в дом несет? Ее на улице наряжать надо, для людей.
- А мы? – Воронцов водружал колючего гостя в железное ведро с песком. - Теперь для нас. Ну, Мария Павловна, ну пожалуйста.
Маришка фыркнула, но глаза ее с любопытством скользнули по ветвям.
- Ладно уж. Только не всякая мишура к добру. Блёстки эти, дождик стеклянный - пустое, одна суета. А вот это дело.
Она показала ему, как аккуратно, смазывая густым клейстером, завернуть в фольгу от чайной упаковки грецкие орехи, чтобы они сверкали тусклым, но добротным, живым светом.
- И шишки собрать нужно не простые, а которые белке негожи, самые смолистые, пахучие. Лес силу в них сохранил. Они и охранять будут, и дух лесной принесут.
Воронцов внимательно слушал и старался запоминать каждое слово, каждое наставление. Ему было важно не просто украсить дерево, а сделать это правильно, с душой и смыслом. Он мастерил игрушки под ее руководством: вырезал из картона звезды, раскрашивал их зеленкой, чтобы получить скупой цвет, нанизывал на нитку сушеные ягоды с летних запасов.
Тридцать первого декабря в доме царила торжественная суета. С утра топилась печь, наполняя дом сытными запахами. Все торопились, готовили не просто ужин, а ритуальную трапезу, способную умилостивить те древние силы, что правят в зимнем, спящем лесу и в человеческой судьбе.
Стол, накрытый тяжелой, домотканой скатертью с выцветшими узорами, ломился от блюд. В центре, занимая почётное место, возлежала свиная голова, варёная, с открытыми глазами-изюминами и обязательной яблочной долькой в пасти. Кабана добыть не получилось. Рядом в граненой пиале дымился острый хрен.
«Чтобы дух пробивало», как пояснила Маришка. Стояло блюдо с крепким студнем, в котором ложка стояла торчком. И, конечно, кутья - из пшеницы с мёдом и маком, символ вечности и круговорота жизни.
Но были и классические новогодние блюда. Селёдка под шубой, винегрет и даже тарелка оливье, который Воронцов, к немалому удивлению Маришки, приготовил по столичному рецепту - с отварным мясом.
Перед тем как сесть, Маришка взяла со стороны красного угла ещё один стул и поставила у стола. Затем аккуратно положила перед ним чистую тарелку, ложку и поставила пустой граненый стакан.
- Это для кого? - удивился Воронцов.
- Для Михалыча, - просто ответила она, поправляя салатник с оливье.
- Но… его же…
- Души усопших ещё живут среди нас, - Маришка не глядела на него. - Особенно в Святки. В это время они приходят к родным очагам, теплом погреться, да памятью живой подышать. Надо уважить, место за столом дать. Чтобы знал, что помним его, что его душа в роду остаётся.
В доме было уютно и светло. Новая, щедрая лампочка заливала комнату светом, ёлка скромно поблёскивала в углу фольгой и рябиной. На стене висел календарь с видом БАМа, где оставался последний, тридцать первый листок. Казалось, самый обычный, предновогодний вечер. Но каждый предмет на столе имел свой, второй, глубинный, уходящий в седую старину смысл.
- Ну, вот, - вытерла вспотевший лоб Маришка, окидывая стол довольным взглядом. - Теперь не стыдно и Хозяина позвать.
- Хозяина? - удивился Воронцов.
- А как же? - в ее глазах плясала старая искорка знания. - Он тоже должен знать, что его чтят, что в этом доме ему рады, силу его признают. Чтобы помогал, а не вредил. Мы же с тобой не против тёмной силы воюем. Мы свет свой отстаиваем. А ему, Хозяину, всё равно, чей свет, лишь бы порядок был и уважение.
Она решительно открыла дверь в морозную, звёздную ночь. Струя ледяного воздуха ворвалась в дом, отчего пламя керосиновой лампы вздрогнуло.
- Милости просим, Хозяин, в наш дом, на огонёк погреться! - громко и чётко произнесла она. - Угощайся, что бог послал. Мира тебе и нам под этой крышей!
Она постояла так с минуту, давая незримому, могущественному гостю время войти, а затем так же решительно захлопнула дверь, запирая мороз и тьму снаружи.
- Всё, - она вернулась к столу и сняла фартук. - Теперь можно и чайку попить. С праздником нас, Сереж. С наступающим.
Она налила в три кружки крепкого, душистого чая из эмалированного чайника. Воронцов взял свою. Он посмотрел на накрытый стол, на пустующее место во главе него, предназначенное для грозного духа леса, и на скромный прибор рядом для души Михалыча. Это был весь мир в одном месте - видимый и невидимый, грозный и родной, старый и новый, советский и древний, языческий.
Было не страшно. Было спокойно и торжественно. Где-то за стеной проходил 1989 год. А здесь время текло по своим, вечным законам.
Они чокнулись кружками.
- С наступающим, Мария Павловна.
- С новым годом, сынок. С новым счастьем.
…нетерпеливый стук когтя по столу. Вертяк сидел на своем стуле, к которому для удобства приспособили старую подушку. Он смотрел на пиршество с видом критика, ожидающего подачу своего блюда.
- Напоминаю, что я не стеклянный и здесь не только для украшения, - заявил он, тыча мордой в сторону кабаньей головы. - Или вы решили, что духи леса оценят оливье больше, чем живой я?
Маришка отломила кусок самого жирного студня и положила ему на специальную маленькую тарелочку.
- На, нытик. Чтобы рот был занят делом, а не ерундой.
- Это я одобряю, - буркнул кот, немедленно приступая к трапезе, громко причмокивая.
И лед тронулся. Они начали с оливье. Вертяк скептически покосился на салат.
- Сомнительная смесь. Но если больше нечего… - и ловко стащил с тарелки Воронцова ломтик колбасы.
Потом перешли на селедку под шубой, и Воронцов рассказал, как в детстве пытался выковыривать из салата одну только селедку, за что неизменно получал ложкой по лбу от бабушки.
- Правильно делала! - строго сказала Маришка. - Нечего блюдо портить. Селёдка без шубы, что зима без снега. Все вместе красота.
Вертяк, в свою очередь, демонстративно отодвинул от себя свеклу и принялся выискивать в своей порции рыбу.
Затем дошла очередь до свиной головы. Маришка ловко орудовала ножом, отделяя щеки и уши.
- На, Сереж, бери с хреном. Чтобы дух пробивало и вся нечисть стороной обходила.
- Мне бы тоже, - пробурчал Вертяк. - Хоть кусочек, с того боку, где попитательней.
Они ели, и разговор тек плавно, как густой мед. Сначала осторожно, потом все смелее они начали вспоминать Михалыча.
- А помните, как он меня в первый раз в баню повел? Напарил так, что я чуть в обморок не грохнулся. А он меня тут же в сугроб! Я орал, думал, умру. А он стоит, хохочет: «Теперь, говорит, кровь играть будет!» После этого ни разу не болел.
- Он всегда таким был, - Маришка качнула головой, и в глазах ее стояли слезы, но сейчас они были светлыми. - Озорной. Рукастый. Душа нараспашку. И голова на плечах. Как он из ничего мог всё сделать… И печь сложить, и лодку смастерить…
- А помните, - подхватил Воронцов, - как он с Вертяком на пару лисицу от курятника отгоняли? Михалыч с рогатиной, а ты, - он кивнул на Вертяка, - на заборе сидел и команды отдавал.
Вертяк оторвался от еды, приняв вид самый глубокомысленный.
- Да… Тактику пришлось применять сложную. Отвлекающий маневр с громким мяуканьем с фланга, пока главные силы подходят с тыла. Сработало блестяще. Хотя, конечно, моя роль была ключевой. Он бы без меня справился? Вряд ли.
И они смеялись. Громко, от души. Смеялись над его нелепыми проделками, над его неугомонным характером. Пустая тарелка и стакан перед прибором Михалыча больше не были трагичными. Они были просто местом за столом. Местом для памяти. И казалось, что вот-вот дверь откроется и он войдет, потный и довольный, с порога крикнет: «Ну что, мои хорошие, я голодный как волк! Вертяк, подвинься, место хозяину!»
Они пили крепкий чай с малиновым вареньем, и Воронцов рассказывал про московские новогодние гулянья. Вертяк при этом комментировал каждую историю с высоты своего кошачьего опыта.
- Толчея? Ужас. Я бы там с ума сошел. А салют? Грохот на весь город? Нет уж, спасибо. Здесь хоть поспать можно в праздник, а не трястись от шума.
А Маришка слушала, кивала и говорила:
- А у нас тут тихо. Зато звезды такие яркие, что кажется, рукой достанешь. И тишина-то какая… Слышно, как снег с ветки упадет.
В какой-то момент Воронцов поймал себя на мысли, что ему хорошо. По-настоящему, глубоко хорошо и спокойно в старом доме, за щедрым столом, с удивительной старухой и говорящим котом, который теперь умывал лапу после еды, как самый обычный, довольный питомец.
Он посмотрел на пустующее место Хозяина, на прибор Михалыча, на смеющуюся Маришку, на кота, приводящего себя в порядок, и почувствовал странную, непоколебимую уверенность. Что бы ни готовила им Навь, какие бы тени ни таились в зимнем лесу, они справятся. Потому что они - дом. А дом - это самая сильная защита.
Он подлил Маришке чаю, отломил для Вертяка еще кусочек пирога и сказал:
- Расскажите еще про него.
Маришка отхлебнула из кружки, и взгляд ее устремился куда-то вдаль, сквозь стены дома, в прошлое.
- Ухаживал он за девчушкой, по молодости, - она качнула головой и на ее морщинистых щеках выступил легкий румянец. - Как медведь в малиннике. Неловко, густо и от всей души. Помню, как-то раз решил он ей букет полевых цветов подарить. Пошел на луг, да такой охапкой набрал, что самого не видно было из-за них! Идет, а только сапоги из-за цветов-то и видны. А навстречу ему бабка Ненила, строгая такая, все ее в деревне боялись. Так он от неожиданности, испугавшись ее окрика, весь букет ей в руки и сунул! «Нате, мол, вам, бабка Ненила, с праздником!» А сам драпать. А мне потом пришлось идти и у бабки эти цветы обратно вымаливать. Она хоть и строгая была, а посмеялась тогда от души.
Воронцов и Вертяк фыркнули.
- Надо же, - просипел кот, откашливаясь. - Романтик был, нечего сказать. Я б на его месте мышей ей в подарок носил. Куда практичнее.
- А еще, - глаза Маришки заблестели озорно, - был случай с лодкой. Решил он меня на другой берег озера прокатить, уху сварить на костре. Лодку свою, старую, вытащил, законопатил как мог. А я, дурная, платье новое надела, белое, в горошек. Сели мы, отплыли. А он мне стихи читать начал, сбивается, краснеет. Я смеюсь. А лодка-то течь дала! Мы и не заметили, как вода прибывать стала. Он давай грести к берегу, а я воду руками вычерпывать! Доплыли, вылезли, как крысы мокрые. Ухи, конечно, не было. Зато сколько смеху было! Он потом три дня это платье мне отстирывал, а оно все в смоле да в тине было. До конца дней своих его «боевым знаменем» нашего потопа называл.
Они смеялись, представляя себе молодого, неуклюжего Михалыча и хрупкую Маришку в мокром платье.
Но постепенно смех стих, и лицо Маришки стало серьезным. Она долго молчала, глядя на пар от чая, поднимающийся над кружкой.
- А однажды… - голос ее стал тише, глубже. - Однажды зимой, страшно холодной, пропала моя сестренка, Авдотья. Пошла в лес за хворостом, да и не вернулась. Весь сельский сход подняли, пошли искать. А он… он один пошел туда, куда все боялись - в Черный овраг, место гиблое, глухое. Все ему говорили: «Не ходи, сам пропадешь! Мороз, темнота, волки» а он и слушать не стал. Ушел. Не было его всю ночь. Мы уж думали, конец, а под утро он пришел. Весь обмороженный, в сосульках, еле ноги волочит. А на руках - она, Авдотьюшка. Живая. Завернутая в его тулуп. Он нашел ее, замерзающую, отогрел своим телом в какой-то старой медвежьей берлоге, отбился от волка… Как - бог весть. Никогда потом об этом не рассказывал. Отшучивался. Но с той поры… - Маришка посмотрела на пустой стул, и голос ее дрогнул, - с той поры я знала, что с этим человеком мне бояться нечего. Ни в этой жизни, ни в какой другой. Он всегда придет. Всегда найдет.
Тишина. Даже Вертяк не нашел ничего сказать. Он сидел на стуле и смотрел на Маришку не моргающими глазами.
Комок подступил к горлу Воронцову. Он смотрел на эту крепкую женщину, на ее натруженные руки, сложенные на столе, и видел перед собой девушку в платье в горошек, которая безоговорочно верила своему медведю.
- Он и нашел, - тихо, почти про себя, сказала Маришка, глядя на рябиновую ветку у иконы. - Теперь он ее нашел там. И прислал нам весточку. Чтобы мы не боялись.
Она вытерла ладонью незаметно проступившую слезу и с силой стукнула кружкой по столу.
- Ну, хватит старину копать! Чай-то остыл. Сереж, подлей-ка да варенья добавь. И тебе, хвостатый, еще что положить?
- Не откажусь, - неожиданно тихо ответил Вертяк.
Тишину, наполненную теплыми воспоминаниями, нарушал нарастающий гул с улицы. Сначала доносились отдельные возгласы, потом смех, а вскоре к нему присоединились голоса, подхватившие знакомую мелодию: «И вот она нарядная на праздник к нам пришла…»
Воронцов подошел к окну, оттер ладонью стекло. Улица была полна людей. Из труб домов валил густой дым, а из распахнутых дверей высыпали жители - взрослые и дети, закутанные в тулупы и яркие платки. Они собирались в кучки, громко поздравляли друг друга, обнимались, и из карманов пальто и полушубков то и дело появлялись темные бутылки.
- Народ-то гуляет, - обернулся он к Маришке.
- Как же, - она кивнула, прислушиваясь. - Под утро еще громче будут. Кто «калинку-малинку» орет, кто спит уже на пороге. Обычное дело.
Но вот общий гул сменился четкими, приближающимися шагами и радостными криками прямо под их окнами. В следующую секунду в дверь громко, весело и бесцеремонно постучали и затопали в такт какой-то песне.
- Мария Павловна! Сергей! С праздником вас! Открывайте, небось, чай трескаете, пока мы на морозе пропадаем!
Маришка встала с лавки с улыбкой и распахнула дверь.
За дверью, осыпая порог снегом, стояла веселая, раскрасневшаяся толпа соседей. Впереди дядя Ваня с гитарой в руке, а рядом его жена, тетя Галя, с огромным туесом, из которого торчали острые углы пирожков. За ними кучка ребятишек и еще несколько человек.
- С новым годом! - хором протрубили они, и от их дыхания валил густой пар.
- И вас также, и вас также, - засуетилась Маришка, отступая и давая войти. - Проходите, проходите, не стойте на холоде.
Дом мгновенно наполнился шумом, холодным воздухом и запахом мороза, перегара и дешевого одеколона. Гости, сбивая с половиков снег, наперебой поздравляли хозяев.
- О, а у вас уже всё по-городскому! - восхищенно ахнула тетя Галя, увидев елку. - Красота-то какая!
- Сережа постарался, - кивнула Маришка.
- Молодец! - хлопнул Сергея по плечу дядя Ваня. - А мы, значит, за делом. Все на горку собрались, у речки. Ледяную сделали, загляденье! Давайте с нами, а то тут засидитесь, все пропустите!
- Да мы как-то… - начал было Воронцов, смущенно оглядываясь на Маришку.
- Какие «как-то»! - перебила его тетя Галя. - Марья, а ну-ка собирайся! Год новый, всё плохое позади! Пойдем, дух проясним! Сергей, ты у нас за главного по саням будешь!
- И кота своего бери! - крикнул кто-то из задних рядов. - Пусть тоже с людьми пообщается, а то у вас он уж больно серьезный!
Все засмеялись. Вертяк, сидевший на своем стуле, смерил толпу высокомерным взглядом.
Под общий смех и одобрительные возгласы Маришка, улыбаясь, накинула платок.
- Ладно уж, ладно, старуху развлекать… Сереж, иди-ка, одевайся. И… - она кивнула на рябиновую ветку у иконы, - можешь с собой взять.
Через несколько минут они уже выходили на улицу, присоединяясь к шумной толпе. Небо было черным-черно и усыпано мириадами ледяных, не мерцающих, а горевших ровным, холодным светом звезд. Воздух звенел от мороза и смеха. Дядя Ваня бренчал на гитаре, и все дружно, нестройно, но от души пели «В лесу родилась елочка».
У реки высилась настоящая ледяная гора. Ее соорудили всем миром - заливали ведрами воды неделю, пока мороз не сковал крутой, идеально гладкий скат, уходивший далеко в темноту. На берегу, у начала горки пылал огромный костер из старых досок и еловых лап, и его трепещущее пламя отражалось в ледяной поверхности, как в гигантском зеркале.
Уже не было ни взрослых, ни детей, были просто веселые кричащие люди в ватниках и тулупах. Санки, картонки и просто охапки соломы - все летело вниз с диким визгом и хохотом. Кто-то катился кубарем, кто-то летел стоя на ногах и падал в сугроб под дружный рев толпы.
- Сергей, давай, не робей! - дядя Ваня протянул ему старые, видавшие виды санки с ржавыми полозьями.
Воронцов, скинув варежки, ухватился за холодное дерево. На мгновение он вернулся в детство, на залитую горку у дома, где катались на портфелях и картонках. Но здесь все было грандиознее, искреннее, больше.
Он разбежался и плюхнулся на санки. Ледяная поверхность мгновенно превратилась в идеальный торпедный привод. Его понесло вниз с такой умопомрачительной скоростью, что ветер свистел в ушах и слезились глаза. Мимо проносились освещенные костром лица, кричащие что-то ободряющее. А впереди была только темнота и белая полоса снега в конце склона. В груди закипал восторг и страх. То самое пьянящее чувство полета и невесомости, которое забывается с возрастом. Он врезался в мягкий сугроб на выкате, и его всего засыпало снегом. Он, отряхиваясь, хохотал, как сумасшедший, чувствуя себя мальчишкой.
- Молодец! - закричали ему сверху. - Теперь мы!
Он увидел, как тетя Галя, сняв платок и распустив седые волосы, села на санки и с визгом помчалась вниз, подняв фонтан искр из-под полозьев. А следом за ней Маришка. Кто-то подал ей ржавые «черепашки», и она, собрав юбки, смело съехала вниз, держась за веревочку, и ее лицо, освещенное снизу огнем, сияло такой молодой, беззаботной радостью, что сердце Воронцова наполнилось нежностью.
Даже Вертяк не удержался. Сначала он с презрением наблюдал за этим безумием с безопасного пня, но потом, не выдержав насмешек дяди Вани, спрыгнул и устроился на санки перед каким-то мальчишкой. И они понеслись вниз, и все видели, как у кота расширились до невероятных размеров зеленые глаза, а усы задрались к самому небу. На выкате он отряхнулся с видом, будто так и было задумано, и важно удалился греться к костру, но кончик его хвоста весело подрагивал.
Они катались до седьмого пота, пока не промочили валенки и не отморозили уши. Потом грелись у костра, ели принесенные из дома пироги, пили горячий чай из общего термоса, который тетя Галя достала из своего волшебного туеска. Дядя Ваня играл на гитаре, и все пели старые, душевные песни, которые знали наизусть - про тройку, про замерзшие вишни, про далекий синий май.
Воронцов сидел на бревне, прислонившись спиной к теплому боку Маришки, смотрел на смеющиеся лица, на отсветы в счастливых глазах детей, на звезды, висевшие так низко, что, казалось, вот-вот зацепятся за верхушки елей. Простая радость от скорости, от холода, от общего смеха, от кружки горячего чая, протянутой доброй рукой.
Они еще долго не расходились. Костер догорал, превращаясь в груду багровых углей, над которой дрожал прозрачный, зыбкий воздух. Песни сменились тихими, усталыми разговорами. Дети, накатавшись и наевшись, дремали на коленях у взрослых, закутанные в платки, как птенцы в гнездах.
Внезапно с другого края деревни, со стороны леса, донесся протяжный, леденящий душу звук. То был не волчий вой, а нечто иное - высокое, визгливое, почти металлическое, полное тоски и злобы. Он прорезал тишину, как лезвие, и на мгновение все замерли. Даже остатки пламени костра, казалось, присели.
Вертяк, дремавший за пазухой Воронцова, мгновенно заворочался. Все его тело напряглось, шерсть встала дыбом, и черная голова вынырнула из воротника. Он настороженно повел ушами, не сводя глаз с опушки.
Люди встревоженно зашептались. Но паники не было. Была легкая тень, скользнувшая по праздничному настроению, сбившая его разгоряченный пыл.
- Эка невидаль! - громко хлопнул себя по коленкам дядя Ваня, первым нарушая напряженное молчание. - Точно, мороз по деревьям! Или филин загудел. Ничего, к утру угомонится!
И его слова подействовали. Напряжение смягчилось, сменившись легкой нервозностью. Все понимали, что вой не к добру, но никто не хотел отпускать тепло этой ночи.
- Верно, Иван! - поддержала тетя Галя, заворачивая в платок заснувшую девочку. - С праздником вас еще раз, мои хорошие! С новым годом, с новым счастьем!
И пошло-поехало. Начались прощания, уже не суетливые, а теплые, душевные. Обнимались, целовались в щеки, крепко жали руки.
- Маришка, Сергей, здоровья вам! - Счастья вам, добра!
- Спасибо за вечер!
- Заходите завтра на пироги!
Люди расходились по избам, перекликаясь в темноте, окликая друг друга, договариваясь о встрече завтра. Тревожный вой из леса не испортил праздник, он лишь оттенил его, напомнив о том, как важно это простое человеческое тепло и единение.
Воронцов, Маришка и Вертяк пошли к своему дому, и по пути еще не раз останавливались, чтобы обменяться несколькими словами с соседями.
- Не бойтесь, Сергей, - сказал, прощаясь, дядя Ваня, уже на пороге своей избы. - Пока мы вместе - ничего не страшно. Уж мы-то знаем.
И он захлопнул дверь, оставив их в звонкой зимней тишине.
Они молча дошли до своего крыльца. Веселье окончательно улеглось, сменившись тихой усталостью. Вертяк шел впереди, держа хвост трубой, а уши поворачивались, улавливая каждый шорох. Он больше не был насмешливым циником, он был стражем, возвращающимся на свой пост.
Вой повторился, уже дальше, но от этого не менее страшный. Он словно обводил деревню по периметру, отмечая свою территорию.
Воронцов невольно сжал в кармане рябиновую ветку. Ее ягоды были холодными и твердыми, как камешки.
Они подошли к своему крыльцу, еще неся в себе отголоски веселья, запах дыма и мороза. И тут Воронцов замер. Вертяк, шедший впереди, резко остановился и издал тихое, предупредительное урчание.
На верхней ступеньке, там, где утром лежал веник, а теперь был лишь чистый, подметенный след, снова лежала ветка рябины. Такая же ярко-алая, усыпанная спелыми, будто только что сорванными ягодами, припорошенная инеем. Она лежала аккуратно, почти торжественно, поперек порога.
Смех застрял у Воронцова в горле. Весь теплый, хмельной уют праздника мгновенно испарился, смытый ледяной волной реальности. Он машинально сунул руку в карман, где лежала первая ветка. Она была на месте.
Маришка молча наклонилась. Она взяла новую ветку и поднесла к свету, вырывавшемуся из-за шторы.
- Вторая, - тихо сказала она, и в ее голосе было сосредоточенное понимание. - Знак повторился.
- Это… он снова? - глупо спросил Воронцов, уже зная ответ.
- Не только, - покачала головой Маришка, поворачивая ветку в руках. - Первая была предупреждением. Вторая… Вторая это призыв. Подкрепление. Или… отметка. Что внимание на нас удвоено.
- Значит, не просто так они молчали, - Вертяк обходил ветку и внимательно ее обнюхивая. - Гуляли, веселились, а они тут работу делали. Готовили сюрприз. Мило, не правда ли?
Маришка повернулась, распахнула дверь и занесла ветку в избу.
- Нечего на морозе стоять. Заходи, Сереж.
Войдя в тепло, Воронцов почувствовал, как его бросает из жара в холод. Всего полчаса назад здесь пахло пирогами и счастьем, теперь же воздух сгустился, наполнился напряжением. Маришка подошла к красному углу и аккуратно, с тем же уважением, положила новую ветку рябины.
- Что будем делать? - спросил Воронцов.
- Что делали, то и будем делать, - спокойно ответила Маришка, снимая платок. - Спать ложиться. Но чутко. Они дают знать, что готовы. Наше дело быть готовыми встретить. Две ветки - это не только опасность, сынок. Это и двойная защита.
Она погасила большую лампу, оставив лишь тусклый свет ночника у печки. Изба погрузилась в полумрак. Две рябиновые ветки у иконы теперь казались единственными яркими точками в наступившей темноте, яркими маяками в надвигающейся ночи.
Вертяк прыгнул на свою лежанку и уселся столбиком, уставившись в окно.
Воронцов долго не мог уснуть. Он лежал и слушал тишину, каждым нервом ощущая, что за стенами избы что-то есть. Что-то большое, темное и терпеливое, что выставило им два своих алых знака и теперь ждет. Ждет, когда погаснет последний огонек, когда стихнет последнее дыхание, чтобы сделать свой ход.
