Как известно каждому образованному человеку, в Советском Союзе секса не было. Это научно доказанный, задокументированный исторический факт. Но вот парадокс, ставивший в тупик западных советологов: при полном отсутствии этого самого явления дети в стране откуда-то исправно брались. Причем в количествах, достаточных для освоения космоса, поднятия целины и комплектования атомного подводного флота.
Эта глава посвящается тем самым женщинам гарнизонов, благодаря которым суровая флотская демография не стояла на месте, а стальные сердца подводников продолжали биться в ритме вальса.
Знакомьтесь: Люсия. Для своих — просто Люся. Вольнонаемная работница ВОХР (военизированной охраны) на судоремонтном заводе (СРЗ) в Полярном.
Спустя годы Люсия станет абсолютной, непререкаемой легендой базы. А начиналась история Люси классически, почти по-чеховски, если бы Чехов служил в Заполярье.
Глядя на Люсию, можно было сломать мозг. Лицо — на честную рабочую троечку, без изысков. Но фигура — это был чистый, недосягаемый топ, изваянный античными богами в перерывах между сменами в отделе кадров. У старослужащих на этот счёт была своя примета: едва Люся сбрасывала бесформенную шинель ВОХРа, как критическое мышление у свидетелей отшибало напрочь — они влюблялись в неё целиком, включая то самое лицо.
Воспитывалась эта заполярная принцесса матерью-одиночкой. Мама, женщина трудной судьбы, вложила в дочь железобетонную жизненную установку: единственный смысл существования женщины — найти Мужа. Муж сделает тебя счастливой. Но чтобы он сделал тебя счастливой, он должен быть богатым.
Вооруженная этой нехитрой философией, Люся сразу после десятого класса рванула на охоту за длинным рублем — в Норильск. Тактика ее была прямолинейна, как торпедная атака: мини-юбка, тончайшие капроновые колготки, боевой макияж. Проблема заключалась лишь в том, что в Норильске было минус сорок. И это когда теплая зима.
Демонстрировать красоту ног при таких температурах оказалось не только сложно, но и опасно для жизни. «Охота на живца» обернулась для живца хроническим циститом, гайморитом и простуженными придатками. Осознав, что на таком морозе можно отморозить всё женское счастье еще до встречи с принцем, Люся эвакуировалась.
Она слышала, что есть на свете Северный флот. Там тоже платят северные надбавки, бродят стада холостых мичманов и офицеров, но Гольфстрим делает климат чуть более милосердным к капроновым колготкам. Миновав транзитом пару пыльных гарнизонов, Люся бросила якорь в Полярном, надев форму ВОХР.
Детей у нее на тот момент не было. Советская медицина снабдила ее внутриматочной спиралью, но против высшей математики медицина бессильна. Люся вела настолько бурную и самоотверженную статистическую деятельность, что любая, даже самая надежная спираль рано или поздно должна была рухнуть под неумолимым натиском подходов, попыток и человеко-часов.
Вообще, вохрушки Полярнинского СРЗ — это отдельная социальная каста, достойная пера антрополога.
Они славились своей фантастической, почти садистской предвзятостью к мичманам и офицерам с пришвартованных на ремонт пароходов. На проходной они кидались на них коршунами, проводили досмотр с пристрастием, выворачивали карманы и портфели, требуя пропуска тоном гестаповцев.
Почему? Всё просто: офицеры были для них высшим, сладким, но абсолютно недосягаемым куском пирога. Офицеры в большинстве своем уже были женаты, а на вохрушек, которых они за глаза называли «сторожевыми собаками», смотрели с плохо скрываемым снобизмом. Эта классовая ненависть, замешанная на нереализованном женском желании, и выливалась в свирепые шмоны на КПП.
Мичманы считались средним классом. Они иной раз снисходили с небес на землю и позволяли себе побаловаться с охранницами от скуки.
А вот матросов срочной службы суровые дамы из ВОХР досматривали легко, сквозь пальцы и почти с нежностью. Матрос — существо бесправное, но невероятно полезное в хозяйстве. У матроса был доступ к пайкам, банкам с тушенкой и корабельной краске. Матрос мог починить розетку, приколотить полку и оказать посильную, искреннюю мужскую помощь по дому. И за эту помощь он получал честную компенсацию в виде горячей ласки и любви от этих одиноких, грубых снаружи, но теплых внутри женщин. Люсия была одной из ярчайших звезд этой гарнизонной экосистемы.
Но Полярный, при всей его суровой романтике, со временем стал для размаха Люсиной натуры откровенно тесен по причине высокой конкуренции со стороны подобных ей валькирий. Люсина душа, как магнитная стрелка компаса, непреодолимо тянулась к истинному полюсу военно-морского тестостерона — в Гаджиево. В столицу атомного подводного флота. В царство исполинских субмарин, обогащенного урана и офицеров с двойными окладами.
Переводясь в Гаджиево, Люся получила козырную должность на контрольно-пропускном пункте легендарного одиннадцатого причала. И здесь, ежедневно созерцая черные махины ракетоносцев, она страстно возжелала приобщиться к тайнам подплава изнутри. Флот, истомившийся от берегового воздержания, ответил ей взаимностью.
Под покровом полярной ночи гостеприимный матрос организовал для любимой вохрушки глубоко законспирированную экскурсию. Люся преодолела сходни и протиснула свои фертильные формы в горловину аварийного люка носовой части АПЛ, спустившись прямиком в первый, торпедный отсек.
И вот тут случилось непредвиденное. Оказавшись в святая святых, среди лязгающего металла, Люся подняла глаза и увидела ИХ.
На стеллажах, тускло поблескивая глянцевой краской, покоились двухтонные боевые и учебные торпеды. Идеально ровные, чудовищно огромные, стальные сигары. Этот монументальный, первобытный фаллический символизм, помноженный на запах отсека АПЛ и осознание разрушительной мощи, оказал на неокрепшую женскую психику эффект разорвавшейся бомбы. Биологический императив ударил Люсе в голову крепче неразбавленного шила. Ее организм, истосковавшийся по сокрушительной мужской энергии, мгновенно пришел в состояние абсолютной боевой готовности.
Она сбросила шинель, повернулась к готовому матросу-экскурсоводу и бойко скомандовала:
— Не медли. Действуй, пока никого нет.
И матрос, как отличник боевой и политической подготовки, медлить не стал.
И надо же было такому случиться, что именно в эту минуту на пирс ступил дежурный по живучести 19-й дивизии подводных лодок — суровый капитан 2-го ранга. Кап-два обожал внезапные проверки. Приказав не докладывать о своем прибытии, он ужом скользнул в верхний рубочный люк.
Спрыгнув с вертикального трапа, проникнув на борт, он отправился прямиком в первый отсек, где увидел такое... офицер набрал в грудь воздуха, чтобы издать уставной рык... и застыл.
В свете ламп первого отсека, прямо на штатном торпедном мате, раскинув роскошные белые ноги, вольно возлежала женщина в наряде ВОХР. А над ней, ритмично и с полной самоотдачей трудился воин-подводник стоя спиной к наблюдателю. Самой пронзительной деталью этого полотна эпохи Возрождения была красно-белая повязка «дежурного», которая патриотично подпрыгивала на предплечье бойца в такт фрикциям.
Кап-два не стал прерывать процесс и бесшумно, как тень отца Гамлета, попятился к трапу и ретировался наверх, задыхаясь от возмущения и нехватки кислорода.
К утреннему докладу на стол командующего флотилией легла докладная. Адмирал, человек взрывного нрава, ревел так, что в штабе дребезжали графины:
— Сегодня эта вахта тащит на торпедные аппараты девок из ВОХРа! А завтра?! Не ровен час, эти путаны начнут сношаться прямо на крышке ядерного реактора?!
Люсю уволили по редчайшей, позорной статье 46 «Ж» (дискредитация) и предписали в двадцать четыре часа выметаться из закрытого ЗАТО Гаджиево за пресловутый сто первый километр. Без права возвращения.
Казалось бы, финита ля комедия. Но спустя пару недель к КПП гарнизона подъехал неприметный "жигуль". Ни один патрульный не мог и помыслить, что в багажнике жигулей, свернувшись в немыслимый анатомический узел, едет обратно наша триумфаторша.
Люся вернулась на нелегальное положение. И, естественно, шила в мешке не утаишь — слухи о том, что изгнанная с позором блудная валькирия снова материализовалась в гарнизоне, очень быстро доползли до штаба флотилии.
По идее, командующий гарнизоном — тот самый суровый адмирал, что давеча рвал и метал громы и молнии — должен был стереть в порошок и саму Люсю, и весь наряд КПП, прохлопавший «жигуль».
Но адмирал был не только старым морским волком. Он был глубоким практиком, досконально понимавшим термодинамику закрытого военного городка.
Выслушав робкий доклад особиста о возвращении девицы, командующий не стал багроветь. Он тяжело вздохнул, устало потер переносицу и изрек историческое:
— Оставьте ее в покое. Пусть живет. Если не будет таких Люсек, то офицеры да мичмана на всякую женщину будут кидаться, а тут наши жены, доченьки, и тогда гарнизон совсем взорвется...
В этом коротком приказе крылась великая, выстраданная мудрость флотского руководства. Адмирал прекрасно понимал: ЗАТО Гаджиево — это котел с задраенной крышкой. Внутри плещутся тысячи молодых, здоровых, накачанных пайковым сливочным маслом и флотским адреналином мужиков. Этот чудовищный, бурлящий, кобелирующий личный состав требует физиологического выхода.
Если перекрыть им кислород окончательно, если стерилизовать гарнизон и вышвырнуть за колючую проволоку всех этих отчаянных, безотказных Люсек — котел неизбежно рванет. Избыточное мужское давление, не найдя выхода, обрушится на кого? Правильно. На законных жен офицерского и мичманского состава. На скучающих гарнизонных библиотекарш, на подрастающих дочерей сослуживцев.
Начнись такое — и в Гаджиево заполыхает такая кровавая, полярная «Санта-Барбара», что мама не горюй. Начнутся дуэли на кортиках, поножовщина на почве ревности, мордобои в ДОФе, эпические разводы (с распиливанием мебели ножовками) и массовые самоубийства. Боеготовность дивизии рухнет без единого выстрела со стороны НАТО.
Поэтому командование спасовало перед законами физиологии. Системе был жизненно необходим сброс. И такие Люськи, при всей их моральной неоднозначности, служили в гарнизоне важнейшим инфраструктурным элементом. Они были живыми предохранительными клапанами, идеально откалиброванными на поддержание критически важного, безопасного давления в ЗАТО.
Получив негласную, почти августейшую индульгенцию, Люся расцвела пуще прежнего. Вскоре она сорвала джекпот: взяла на абордаж старого, доброго и чудовищно наивного мичмана-боцмана с одной из "азух" (667 "А"-проект).
Венцом их отношений стала совместная путевка в Пицунду. Там, под жарким абхазским солнцем, расслабленный боцман пил вино и наслаждался жизнью, пока Люся не прижала его к стенке и не заявила: «Дорогой, ты скоро станешь папой».
Ловушка захлопнулась. Этот безотказный человек, очарованный Люсиными формами, начал отдавать ей почти всю свою немалую северную получку. Люся наконец-то нашла человека, который обеспечил бы ей сытую жизнь, законный статус и алименты до старости. Боцман побледнел, покорно примерил виртуальные рога и уже готовился покупать детскую коляску, но тут вмешалось флотское братство.
Сослуживцы, прекрасно знавшие плотный график гастролей Люси до Пицунды, отбили старика всем экипажем. Ему влили стакан «шила» для прояснения ума, наняли юристов, подняли на уши медиков и еле-еле, с огромным трудом, но всё-таки доказали абсолютную непричастность боцмана к этому празднику зарождения новой жизни. Боцмана спасли в последний момент, буквально вытащив из-под венца.
Но Люся, как истинная кошка, всегда падала на четыре лапы. Спустя годы она всё равно вышла замуж. Мы не знаем точно, за кого именно и сколько раз, но свою программу-минимум она выполнила.
И здесь, глядя на судьбу Люси, поневоле задаешься глобальным философским вопросом. А ведь она была не одна. Северные гарнизоны, дальневосточные базы, закрытые военные городки — все они были полны такими вот отчаянными искательницами женского счастья.
Откуда они брались? Почему молодые, здоровые женщины добровольно ехали на край географии, в полярную ночь, на лютый мороз, соглашаясь на унизительные досмотры, шмоны и койко-места в общагах с удобствами во дворе?
Ответ кроется в советском культурном коде. Этим девочкам мамы, бабушки, советский и зарубежный кинематограф и сказки с пеленок вбивали в голову железный постулат: состояться в жизни можно только при одном условии — нужно выйти замуж. И не просто за слесаря из ЖЭКа, а за Принца. А кто в СССР был официальным, сертифицированным принцем? Правильно: статный, плечистый офицер Военно-Морского Флота в черной шинели с золотыми погонами. Человек, у которого есть паек, квартира, выслуга лет и гарантия светлого будущего.
И тысячи советских Золушек ехали за Полярный круг искать своего капитана Грея. Они ехали за стабильностью, за уютом, за хрустальными сервизами в серванте.
Но парадокс заключался в том, что, ища тихую буржуазную гавань, они попадали в абсолютный, первобытный фронтир. В мясорубку концентрированного мужского тестостерона, спирта «шила», хронического стресса и радиации. И здесь их наивные мечты о тихом семейном счастье сгорали в первые же месяцы.
Чтобы выжить, Золушкам приходилось эволюционировать. И они превращались в валькирий, в сирен военизированной охраны, в пираток любви, берущих на абордаж зазевавшихся мичманов. Они искали мужей, а находили самые безумные приключения в своей жизни: секс на торпедных аппаратах, изгнания, тайные возвращения в багажниках, курортные аферы и распиленные пополам табуретки.
Мы можем смеяться над ними или осуждать их. Но, по правде говоря, в них было столько неискоренимой, яростной, бьющей через край жажды жизни, что перед ней пасовали даже адмиралы. Ибо там, где государство строило заборы из колючей проволоки, природа всегда находила лазейку — пусть даже размером с рубочный люк атомной подводной лодки.
