Mem.Entomori

Север не любит суеты. Он вообще ничего живого не любит, если уж быть до конца честным. Баренцево море в конце ноября — это свинцовая, густая, перекатывающаяся масса, от одного взгляда на которую хочется немедленно выпить неразбавленного шила и задраить кремальеры. Но когда ты трясешься в кунге старого ЗИЛ-131 по разбитой лежневке где-то на побережье, задраиться тебе негде. Справа — чернильная полярная тьма и океан, слева — голые сопки, покрытые жестким ягелем, который хрустит под сапогами, как битое стекло. А впереди — непроглядная снежная зарядь, летящая параллельно земле.

Нас в кунге было трое, не считая водителя Михалыча, сурового прапорщика с лицом, напоминающим помятый кирзовый сапог. Я, молодой техник, мотающийся по складам; геодезист с допуском Саня, заросший бородой до самых глаз, с вечным перегаром и своими приблудами в рюкзаке; и женщина. Антонина. Кассир-бухгатер из штаба флотилии. На коленях она мертвой хваткой сжимала пухлый дипломат из кожзама. В дипломате лежала зарплата на три дальних гарнизона. Наличные. Пачки хрустящих советских рублей. В конце восьмидесятых такая сумма на краю земли обладала гравитацией черной дыры, и Антонина это знала, смотря перед собой остекленевшим взглядом.

ЗИЛ сдох около полуночи. Двигатель поперхнулся, чихнул сизым дымом и замер посреди снежного ада. Михалыч поковырялся в моторе, щедро сдабривая стылый металл многоэтажным матом, а потом захлопнул капот, пополз под “мост”. «Приплыли. Распредвал барахлит. Утром попробую завести».

Ночевать в неотапливаемом кунге при минус двадцати означало гарантированно превратиться в ледяные статуи.

Мы были на излете той самой эпохи, когда страна уже начала трещать по швам, но по инерции продолжала кормить нас, «защитников», этой своей корявой, изношенной техникой. Старый ЗИЛ был таким же, как и вся наша жизнь тогда: держался на честном слове, синей изоленте и такой-то матери. На Кольском полуострове время вообще текло иначе — здесь 1989-й или 1990-й ощущались не как новости по телевизору, а как тихий, почти незаметный распад материи. Железо ржавело быстрее, бетон крошился, люди становились суше, как тот ягель под нашими ногами.

Тогда, на окраине Кольского Полуострова, казалось, что эта темнота бесконечна. Мы были оторваны от мира, от новостей, от той суеты, что начинала пожирать столицы. В гарнизонах всё ещё верили в нерушимость, хотя на складах уже начали подворовывать более интенсивно, а в кают-компаниях всё чаще обсуждали не «боевые задачи», а возможность уволиться со службы в пустоту.

— Тут «точка» есть километрах в двух, — глухо сказал Михалыч, вытирая руки промасленной ветошью. — Шпессартинская РЛС вверху на скале. К летунам мы не поднимемся, там гора отвесная. А вот внизу, на мысу, их караульное подразделение сидит. Моряки. Восемь человек. Там и перекантуемся.

Мы выбрались из кунга. Ветер, ледяной и колючий, сразу начал пробивать бушлаты, забираясь под тельняшки. Снег не просто падал — он колол лицо тысячами ледяных иголок. Антонина, прижимая дипломат к груди, выглядела совсем маленькой и потерянной в этом черном, негостеприимном мире. Саня-геодезист, привычный к такой дряни, хмуро поправил рюкзак и кивнул на чернеющие впереди сопки.

Мы подошли ближе. То, что я поначалу принял за ворота, оказалось куском горбыля, прибитым к двум вкопанным в мерзлую землю столбам, над которыми когда-то, в эпоху великих свершений, гордо реяла надпись «Посторонним вход воспрещен». Теперь она выцвела, скрутилась в трубочку и напоминала облезлый язык, показывающий фигу всему миру. Никакого забора, никакой проволоки, только пара покосившихся щитов, которые держались исключительно на честном слове и вековой полярной изморози. Это был не караульный пункт, а скорее декорация к фильму про гибель цивилизации.

— Эй! Есть кто живой? — Михалыч, наш прапорщик, привыкший к порядку, по привычке гаркнул в сторону будки, которая больше смахивала на скворечник для великана-аскета.

Из глубины этой халабуды, скрипнув дверью, выползло нечто в ватнике, накинутом прямо на тельник. Обычный «карась», молодой матросик, чей взгляд был настолько пустым и отрешенным от реальности, что казалось, он уже давно дезертировал мыслями куда-нибудь в жаркий Ташкент или солнечный Баку, оставив здесь лишь свою биологическую оболочку.

— Старшой! — Михалыч упёр руки в бока, не скрывая раздражения. — Вы чего тут, уснули все? Почему пост пустой? Почему караул не выставлен? Кто здесь за охрану отвечает? А если бы враг?

Парень посмотрел на нас, потом на темные сопки, потом снова на нас. В его глазах отражалась не уставная бдительность, а такая беспросветная, запредельная тоска, что даже ветер в этот момент, казалось, притих.

— А от кого тут караулить-то? — вяло отозвался он, даже не пытаясь поправить шапку. — Сюда даже медведи не заходят. И медведи не дураки, знают — здесь делать нечего, кроме как с голоду сдохнуть. Здесь даже ржавчина и та не растёт, просто ждёт, когда всё развалится.

Я смотрел на него и вдруг понял, что это за место. Это был флотский биологический фильтр, своего рода отстойник для тех, кого уже устали держать на «киче» — гауптвахте, но на нормальную службу на лодке выпускать было опасно. Сюда попадали не по приказу, а по негласному договору, который заключали командиры экипажей с провинившимися. «Слушай, — говорил замполит, глядя в глаза матросу, который опять загремел на “кичу” за пьянку или драку, — либо я отправляю тебя в дисбат, где из тебя вышибут последние мозги и здоровье, либо ты едешь на “точку”. Там ты отслужишь полгода, повоешь от тоски, зато есть шанс выжить и набраться ума. Выбирай». И зачастую в эту сделку входила «благодарность» от родителей — коньяк, подарки, деньги — лишь бы кровиночка не превратилась в лагерную пыль дисбата.

Здесь, на этой «точке», гнили те, кто не вписался ни в стройную структуру боевого корабля, ни в гражданскую жизнь. Пьяницы и драчуны, которых терпеть в экипаже было нельзя, а здесь — никто не видел. Бегунки, мечтавшие о гражданке, но застрявшие на полустанке между мирами. Просто те, кого жизнь побила так сильно, что они предпочли забиться в эту дыру, лишь бы не видеть больше блеска офицерских погон и не слышать ежеминутного «подъем — отбой». Они были тенями, доживавшими свои дни, ожидая либо ДМБ, либо списания в утиль, либо того самого тихого конца, который на «точке» всегда казался ближе, чем где-либо еще на земле. Мы стояли, вглядываясь в чернильную тьму, и понимали: этот холод — не только снаружи, он пропитал всё вокруг, став единственной константой нашего бытия.

На пороге нарисовался ещё один помятый, неряшливый срочник в выцвевшей фланке. Взгляд у него был острый но какой-то затравленный, будто он смотрел сквозь нас. Чуть дальше, в глубине этого здания, у буржуйки, раскаленной до вишневого цвета, сидели хозяева. Их было шестеро. Офицеры с локатора сидели высоко на скале в тепле, которым раз в месяц скидывали с катера еду и жалованье для караульных - передавали им вниз по веревке, а сами они предпочитали не спускаться. Эти восемь человек варились тут в собственном соку, дичая с каждой полярной ночью. И я сразу понял, что мы попали в некое подобие мышеловки. Рожи были бандитские, угрюмые.

Они не были монолитной бандой. Основное зло сидело прямо по центру, у огня. Старшина второй статьи. Худющий, жилистый, с татуировкой на костяшках и глазами бесцветными, как талая вода. Рядом с ним жались двое крепких, быковатых матросов — явные прихлебатели. Остальные пятеро сидели по углам, пряча взгляды. Они боялись своего старшину до одури.

— Здравия желаю! Располагайтесь, гости дорогие на верху, там теплее, — мягко сказал старшина. Улыбка у него была похожа на порез от бритвы, а сам он плотоядно пялился на Антонину. — Я Батурин. Чайку принести?

Нас с чайником отправили на чердак, где стояла холодная буржуйка. Сами хозяева, семь человек, остались внизу, в полумраке первого этажа, где гудел, захлебываясь, дизель-генератор. Восьмой пошел пропадать нас в "апартаменты".

Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице. На чердаке было холодно, пахло кислой шерстью шинелей и какой-то сырой тоской. Распалив огонь в буржуйке, мы и расселись. Рядом, прислонившись к дверному проему, остался стоять тот самый матрос — самый младший из них, судя по всему. Он не уходил, дышал тяжело, вслушиваясь в то, что мы говорим. Наверное он был здесь совсем недавно, из последнего призыва, и еще не успел стать таким же серым и оскаленным, как остальные. Он стоял и “грел уши”.

Михалыч, старый флотский волк, служивший еще в Северном флоте в начале восьмидесятых, медленно расстегнул фуфайку. Он бросил на нас взгляд, полный тяжелого смысла, и негромко сказал:

— Ночь длинная, пурга воет. Спать ляжешь — околеешь. Холодно тут у них. Как вообще жить так можно? Давайте братцы, байки травить что ли. Чтоб хотя бы бесов отогнать. Антонина Ивановна, вы? Ой, да ладно! Саня, ты у нас по тайгам да скалам бродишь, начинай.

Геодезист затянулся, пуская сизый дым в низкий потолок.

— Я вам так скажу. Вы тут у моря служите, а море и тайга — они одинаково слабость чуют. Когда человек понимает, что закона рядом нет, он начинает проверять, насколько далеко можно зайти. Получил я как-то доступ на Рыбачьем полазить. И вот история оттуда. Там маяк стоял на дальнем утёсе, а при нем смотритель, дед Матвей. Жил бирюком. Снабжение к нему не подошло из-за штормов. Месяц, два, три... Дед понял, что он один на краю земли. Сухая картошка уже закончилась. На море шторм - не порыбачишь. И начал с морем разговаривать. Поговорил, а ответа-то нету.

Саня прищурился, глядя на темный проем лестницы, за которым угадывался жилой этаж.

— В одну из ночей дед погасил главный фонарь на башне. И развел костер на ложном мысу, напротив скал что под водой прячутся. Идет норвежский лесовоз, берет пеленг, видит нужно уходить за огонь — и вспарывает брюхо о камни. Корабль на дно. Штормина все за ночь разбил. А дед утром пошел собирать урожай. Волны выбросили консервы, ром, доски. Море ему платило, а он ему за это — человечину. Раз в месяц жег костры. Думал, что он бог. Только когда весной погранцы пробились, нашли Матвея мертвым в норвежском свитере. С перерезанным горлом. Море всегда забирает свой долг у тех, кто начинает играть по звериным правилам.

Михалыч согласно кивнул и подхватил:

— Не только море, Саня. Земля-матушка тоже не прощает. Служил я под Читой. Тайга, зон полно. И была там радиолокационная рота в лесу. Отправили на точку двух бойцов охранять резервный склад. Зима лютая, дорогу перемело. Месяц пробиться не могли, два. Рация сдохла. Когда в апреле снег сошел, мы туда прорвались по грязи. Навстречу выходит боец. Один. Морда сытая. Докладывает: «Сидоров три дня назад не выдержал лишений, дезертировал в тайгу». Ну, сбежал и сбежал.

Михалыч подался вперед в свете свечи.

— Только наш начпрод пошел склад проверять. Тушенка съедена ровно на одного человека. А за дизельной снег осел. Копнули мы там. И нашли кости. Порубленные топором. Знаете, в чем ужас? Еды там хватало на двоих. Он убил его, потому что за месяцы изоляции человеческое в нем сдохло. Он решил, что законов больше нет. Одичал. Только он забыл, что когда ты становишься зверем, твоя стая начинает тебя бояться. И стая всегда сдает вожака, когда приходит настоящий охотник.

Саня, видимо, чтобы разрядить нависшую плиту молчания, вытащил из кармана мятую пачку «Беломора», ещё раз прикурил от уголька и как бы невзначай бросил:

— Слышали, пацаны, про Верхнюю Губу, что в тридцати километрах отсюда?

— А че там? — дернулся один из прихлебателей Батурина.

— Да дичь какая-то. Опять магазин вскрыли. А неделю назад девчонка пропала. Шла вечером и с концами. Менты репу чешут. Откуда тут залетным взяться ночью? Дороги перемело. Говорят, кто-то из военных шакалит. С точки какой-нибудь спускаются и творят эти пакости. А этих точек тут - как грязи

В комнате стало так тихо, что я услышал, как заскрипел снег за окном.

В этот момент в проеме лестницы что-то дернулось. Я краем глаза заметил тень — тот самый молодой матрос. Он стоял, вцепившись пальцами в косяк, и лицо его было мертвенно-бледным. Он слышал всё. Историю про деда Матвея, историю про Читу… И про беды соседнего гарнизонного городка. Он, видимо, примерил их на свою «точку», на своего вожака — Батурина. Что-то в его сознании щелкнуло. Он, не проронив ни слова, резко развернулся и бросился вниз, в темноту первого этажа.

Мы с Михалычем переглянулись. Воздух на чердаке стал вдруг таким тяжелым, что его тяжесть, кажется стала давить на грудь.

Минут десять стояла тишина — гулкая, неестественная. Только ветер бил в стены барака. А потом снизу донесся глухой, тяжелый удар, будто уронили мешок с песком. Потом еще один — звон разбитого стекла. Кто-то вскрикнул, и этот крик тут же захлебнулся.

— Да заткнись ты! — прорычал снизу чей-то голос, полный нечеловеческой ярости.

— Хватит! Не подходи! — завизжал другой.

Началась безобразная, глухая, отчаянная свалка. Зазвенело железо, кто-то глухо охнул, опрокинулась табуретка. Они не сражались с нами — они начали жрать друг друга. Животный ужас перед расстрельной статьей, осознание того, что тайное стало явным, страх перед тем, что их сдадут — всё это взорвало барак изнутри.

Михалыч не стал доставать пистолет. Он просто схватил Антонину за воротник пальто.

— Уходим. Сейчас же, — прошептал он.

Мы бесшумными тенями скатились вниз по скрипучей лестнице, минуя разгорающийся внизу хаос. Никто из них не обратил на нас внимания — там, внизу, вершился их собственный, кровавый суд. Мы выскочили в ревущую полярную ночь, добежали до ЗИЛа, который, словно почуяв, что от этого зависит наша жизнь, завелся с пол-оборота, выплюнув облако черной сажи. Мы рванули в метель, ломая бампером сугробы, без фар, вслепую, лишь бы подальше от этой проклятой точки.

Антонина всю дорогу до материка молчала, прижимая к груди свой дипломат. Деньги уцелели. Слава Богу, ЗиЛ завелся, и распредвал дотянул нас до гарнизона.

Спустя две недели, уже в Североморске, я узнал финал. Вахтенный офицер с радиолокационного поста вместе с мичманом спустились вниз только через три дня. Они нашли пустой, вымерзший барак, залитый кровью. Троих матросов нашли в заброшенной избе у трассы — они обморозились и пытались выйти к людям. Четыре трупа нашли по кровавым следам неподалеку, а старшина второй статьи Батурин исчез. Растворился в белом безмолвии Кольского полуострова, будто его никогда и не было.

Дело о нападениях в округе тихо закрыли, списав всё на «дезертира». Что именно произошло той ночью на первом этаже после того, как мы ушли, кто кого ударил первым и где они спрятали награбленное — так и осталось тайной. Север умеет прятать концы в воду. Но я до сих пор, когда слышу вой пурги, вспоминаю ту свечу, испуганные глаза мальчишки-матроса и то, как быстро, с помощью пары правильных слов, зло начинает пожирать само себя.

#затомыиззато

Вот лежит перед вами невзрачная книжица, тоненькая, с красным якорем на обложке и сухой канцелярской надписью «Банк для внешней торговли СССР», которую можно разглядеть на старых фотографиях . Для постороннего взгляда — кусок пожелтевшей макулатуры, артефакт ушедшей эпохи, который нынче разве что нумизмат оценит. А для офицера-подводника конца восьмидесятых годов эта чековая книжка серии «А» была смыслом бытия, Святым Граалем и пропуском в параллельную вселенную. Официально эта валюта именовалась отрезными чеками Внешторгбанка, но на суровом флотском жаргоне это слово обтесали до короткого, как выстрел, и весомого, как кусок свинца, понятия — «боны».

Добывались эти боны потом, кровью и потерей нервных клеток. Торговый флот, понятное дело, шатался по заграницам, вкушая прелести Гамбургов и Сингапуров, а вот стратегический атомный подплав границу пересекал исключительно под водой. Шестьдесят суток автономки в стальной трубе, дыша переработанной регенерацией, не видя ни солнца, ни неба. За этот добровольный подводный карцер Родина и компенсировала офицерскому и мичманскому составу отсутствие береговых увольнений в иностранных портах. Матросам-срочникам подобная роскошь не полагалась по штату, а вот у тех, кто носил на плечах золотые погоны, глубоко в нагрудном кармане тужурки зрела заветная мечта о потребительском рае.

Правда, если перевести этот подводный героизм в сухие цифры товарообмена, то выходила картина весьма прозаичная. За один стандартный дальний поход, а это два месяца непрерывного стирания себя о механизмы и уставы, подводник зарабатывал строго выверенный капитал. Этого капитала хватало тютелька в тютельку на классический джентльменский набор: женский плащ и какое-нибудь приличное импортное платье для измученной ожиданием супруги, плотный мужской свитер, настоящие фирменные джинсы, ящик невиданного тогда баночного пива и ровно три блока сигарет Данхилл. Вот и вся цена шестидесяти дней добровольного заточения на глубине трехсот метров.

Тратить эти кровные слезы полагалось в строго отведенных местах. Неискушенный сухопутный обыватель вечно путал систему координат, сваливая всё в одну кучу. А разница была принципиальной, классовой. Те самые чеки, которые выдавали дипломатам и загранработникам, несли в знаменитую «Березку». А вот флотская валюта, те самые отрезные боны с якорями, отоваривалась исключительно в системе «Торгмортранса», в закрытых для простых смертных магазинах под названием «Альбатрос». Именно там пахло настоящей Японией и Западной Германией, там шелестели двухкассетные магнитофоны и блестели заветные кроссовки, ради которых люди готовы были терпеть любые самодурства командиров.

Но самая лютая, воистину шекспировская трагедия разыгралась на стыке эпох, когда великая империя затрещала по швам и пошла на дно, не подав сигнала об аварии. Нашлись ведь на флоте запасливые, обстоятельные мужики, которые эти боны не тратили. Они копили их годами, складывали книжечку к книжечке, перевязывали резинкой, мечтая купить что-то грандиозное. И тут грянул развал Советского Союза. В одночасье сказочные «Альбатросы» и элитные «Березки» сделали ручкой и растворились в небытии, мутировав в обычные коммерческие лавки.

Заветные красные книжицы превратились в бесполезную цветную бумагу. Весь тот недосягаемый заграничный дефицит, ради которого подводники гробили здоровье в океанских безднах, вдруг хлынул мутным потоком на стихийные рынки, где торговали уже совсем за другие деньги. А сбережения целой жизни так и остались лежать в шкафах, служа лишь немым укором тому времени, когда за кусок заморского мыла нужно было ходить под лед

Вся эта чековая эпопея началась с того, что наша необъятная Родина страстно, до дрожи в золотовалютных резервах, любила настоящие капиталистические деньги. И ровно с такой же пролетарской ненавистью она не терпела, когда эта самая валюта оседала в карманах ее граждан. Государство резонно полагало, что советскому человеку трогать руками доллары или фунты стерлингов вредно для морального облика. Тем более что за хранение зеленой бумажки с портретом мертвого президента можно было легко пойти по знаменитой восемьдесят восьмой статье Уголовного кодекса, вплоть до высшей меры социальной защиты. А валюта стране была нужна позарез.

И вот, где-то на рубеже пятидесятых и шестидесятых годов, в светлых чиновных головах созрела схема, гениальная по своей простоте и цинизму. Представьте себе: советский торговый моряк, потный и просоленный, вкалывает где-нибудь на рейде Сингапура. Капиталисты честно отсыпают ему за это полновесные фунты. Но тут Родина-мать бдительно берет его за мозолистую руку, изымает эти грязные бумажки и говорит: «Не нужно тебе это, сынок. Вот тебе взамен наш, идеологически выверенный суррогат».

Так на свет появились чеки Внешторгбанка и Внешпосылторга. Для сухопутных загранработников, строивших социализм в африканских песках, и дипломатов придумали систему магазинов «Березка». А для нашего брата, покорителя морей, Министерство морского флота организовало свою собственную вотчину — систему «Торгмортранс» с ее легендарными «Альбатросами». Валюта у этих двух каст была разная. У сухопутных ходили свои чеки, с полосочками, а у мореманов — те самые, отрезные, серии «А», с красным якорем, от одного вида которого у портовых фарцовщиков начиналось обильное слюноотделение.

Смысл этой грандиозной монополии заключался в том, что государство выкачивало из своих граждан твердую валюту, а взамен продавало им японские двухкассетники или финские плащи с такой фантастической наценкой, что Карл Маркс в гробу бы перевернулся от зависти к подобной норме прибыли.

Эти чеки мгновенно создали в стране параллельную реальность и жесткую кастовую систему. Человек с пачкой бонов автоматически переходил в разряд небожителей. Вокруг «Альбатросов» в Одессе, Ленинграде, Владивостоке и Мурманске вечно крутились мутные личности с бегающими глазами. Они скупали боны у моряков, которым срочно нужны были обычные «деревянные» рубли на покупку кооперативной квартиры или на кутеж в кабаке. Курс скакал, облавы шли одна за другой, ОБХСС рыло землю носом, но этот теневой рынок жил по своим незыблемым законам.

А закончилось все это великолепие так же внезапно, как и вся советская эпоха, громко и с истерикой. В самом начале тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, когда перестройка уже переходила в стадию неуправляемого штопора, правительство решило ударить по социальной несправедливости и ликвидировать систему чеков. В магазинах началось форменное смертоубийство. Люди штурмовали «Березки» и «Альбатросы», вынося двери и сметая с полок всё подряд, вплоть до залежалых консервов и неликвидных китайских кофточек, лишь бы успеть отоварить свои накопленные годами боны, пока они не превратились в резаную бумагу.

Вскоре рухнул и сам Союз. Рубли обесценились, доллары перестали быть расстрельной статьей, и граница между мирами растворилась.

Смотрите, какая штука вытанцовывается. Я ведь, когда про все эти боны-чеки заикнулся, решил малость память освежить. Ну, чтобы не быть голословным, так сказать. Залез в свои архивы, да и по интернетам пробежался — и наткнулся на один занятный ресурс: libavabanknotes дот com. Там мужики всерьёз, с лупой и пинцетом, эти самые «Альбатросовские» чеки препарируют. И знаешь, что я вам доложу? Это ж не просто бумажки были, это целая параллельная экономика со своей нумизматикой и иерархией.

Вот лежат перед нами эти отрезные чеки с якорями, серии «А». Выдавал их Внешторгбанк, а отоваривали в системе «Торгмортранса». И ведь не просто так их печатали. Там, оказывается, целая наука! Выпуски разных лет: 1989-го, 1980-го, 1978-го, 1976-го, 1974-го... И у каждого года свои заморочки. То литера «Б» с «вытянутой» восьмеркой в дате, то с «нормальной». То подписи разных начальников меняются, как перчатки: Алибегов, Люльчев, Макеев, Светличный. Коллекционеры за этими разновидностями сейчас, небось, гоняются, как ошпаренные. Чеки-то брошюровались в книжки. В восемьдесят девятом году, например, полная книжка — это 28 чеков, аккурат на 25 рублей. Номиналы всякие: от пяти копеек до пяти рублей. И гасили их сурово — перфоратором дырявили, чтоб два раза не отоварили.

Но самое-то интересное не в водяных знаках, а в том, как эта валюта жила в народе. Официальный курс — это для наивных чукотских юношей. В реальности, особенно к концу восьмидесятых, когда полки в обычных магазинах стали подозрительно чистыми, за один чековый рубль давали десять, а то и все пятнадцать полновесных советских рублей. А если в «Альбатрос» завозили какой-нибудь дефицитный «Шарп» или «Панасоник», курс мог взлететь и до 25 рублей за один чек! Представляешь навар фарцовщиков, которые крутились возле этих магазинов? Моряк после автономки выходил, ему эти «деревянные» были нужны, чтобы, скажем, машину купить или кооператив оплатить. Вот он и сдавал свои кровные чеки барыгам. Это было незаконно, статья светила, но кого это останавливало, когда на кону стояли японские магнитофоны и финские плащи?

Ассортимент в «Альбатросах» был такой, что советский обыватель мог получить культурный шок. Там тебе и сигареты «Мальборо», и пиво баночное (японское «Асахи» по 20 копеек чеками!), и джинсовые куртки, и кожаные монгольские плащи. Это был натуральный портал в сытый капиталистический рай, только строго по пропускам.

Про остальных моряков (гражданских): суточные в валюте — это была только часть заработка. Моряки могли получить чеки и за всякие судовые авралы: танки помыть, трюмы зачистить. Пахали, как проклятые, чтобы потом в «Альбатросе» почувствовать себя белыми людьми.

А финал у этой сказки был громкий и некрасивый. В июле 1991 года, когда Союз уже трещал по швам, вышло постановление Кабинета Министров. Чеки Внешэкономбанка серии «А» приказали долго жить, их решили заменить на свободно конвертируемую валюту. Народ ломанулся в «Альбатросы», сметая всё подряд, лишь бы отоварить накопленное. Очереди стояли сутками, товары исчезали с баз, уходя к «своим» людям. Обычная картина распада. Боны, за которые моряки гробили здоровье в океанах, в одночасье превратились в цветные фантики для нумизматов.

Так что вот такая история, брат. Не просто бумажки, а концентрат человеческих надежд, спекуляций и духа той безумной эпохи.

Любовь, братцы, — это не стихи при луне читать. Это когда ты ради невесты готов врага в мясо изрубить, а она ради тебя — косы обрезать и на дно уйти. А ваши греки со своими деревянными конями пусть нервно курят торпеду в аппарате».

(Степная народная мудрость в вольном изложении трюмного машиниста Жанибека)

Жилой пятый-бис отсек БДРМ жил своей глухой, размеренной жизнью, пахнущей разогретым дыханьем отдыхающей смены , камбузом и чужими снами. Это была наша территория, наш железный андеграунд. В этот раз к нашей уютной компании из меня, сталевара Витька, моториста Сани и штатного секретчика Эдика, возомнившего себя реинкарнацией Сократа, прибился Жанибек.

Жанибек был трюмным машинистом родом из Джезказгана. Суровый степной парень, у которого вместо нервов были проложены стальные тросы, а в глазах плескалась такая древняя, первобытная тоска, какую можно встретить только у чабана, застрявшего между барханами со своей отарой. На флоте он быстро усвоил, что лучшая защита — это превентивное нападение, поэтому гаечный ключ из рук почти не выпускал.

В ту ночь Жаник пришел не с пустыми руками. В недрах его промасленной робы скрывался заветный груз: пачка грузинского чая №33.

— Пацаны, — сказал Жанибек, озираясь, как контрабандист. — Будем делать красиво. Будем делать купца по рецепту арестантов КарЛага.

Мы сгрудились вокруг железной банки из-под воблы. Витёк, как главный специалист по термодинамике, соорудил кипятильник из четырех лезвий «Нева» и куска провода — так называемый «бульбулятор». Вода закипела за секунды. Жанибек щедрой, не дрогнувшей рукой высыпал туда всю пачку чая. Варево мгновенно приобрело цвет сырой нефти и консистенцию гудрона.

— Пусть настоится, — скомандовал трюмный. — Иначе кайфа не будет.

Чифир — это вам не благородный английский файв-о-клок с оттопыренным мизинчиком. Это суровый флотский напиток, который бьет по нейронам с грацией корабельной кувалды. Когда банка пошла по кругу и мы сделали по паре обжигающих, вяжущих глотков, реальность в отсеке слегка сдвинулась. Сердце застучало азбукой Морзе, передавая в мозг команду «боевая тревога», глаза расширились, а по венам побежал веселый, колючий ток. Сон как рукой сняло.

Тут-то Эдика и понесло. Чифир разбудил в нашем шифровальщике ген античного сказителя.

— Вот вы сидите тут, гайки крутите, — начал Эдик, нервно потирая подбородок, — а ведь мир зиждется на эпосах. На великих трагедиях! Возьмите древних греков. Гомер! Одиссея! Иллиада! Там же сплошной морской устав и борьба за живучесть! Ахиллес бьется с Гектором, боги плетут интриги, корабли горят... Это масштаб! Это страсть! А мы что? Мы — пыль на транзисторах истории.

Витёк хмыкнул, вытирая губы рукавом:

— Да ладно, Эдик. Твой Ахиллес, если бы его к нам на погрузку картошки кинули, в первый же день бы свою пятку отморозил и в лазарет списался.

Жанибек, сидевший на перевернутом бачке, вдруг резко подался вперед. Глаза у джезказганца горели, как два прожектора на ходовом мостике.

— Э-э-э, братишка, — сказал он, выставив вперед ладонь с намертво въевшимся мазутом. — Тормози свой греческий пароход. Какой Ахиллес-махиллес? Что ты мне тут заморские сказки травишь? Ты послушай, как в степи рубились! Вот где масштаб! Вот где трагедия!

— И про что же там рубились в твоей степи? — снисходительно хмыкнул Эдик. — Про план по сдаче кумыса?

Жанибек посмотрел на него с таким глубоким презрением, с каким командир смотрит на забытую в шлюзе швабру.

— Э, ты не смейся. Я тебе сейчас расскажу эпос. Наш. Казахский. Называется «Козы Корпеш и Баян Сулу». Вот там любовь была — не чета вашим троянским проституткам. Там люди реально за базар отвечали!

В пятом-бис отсеке повисла звенящая пауза.

Витёк, который как раз собирался сделать глоток чифира, замер. Потом медленно опустил банку и издал звук, похожий на неисправный компрессор.

— Стой. Тормози, — прохрипел сталевар, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех. — Как, ты сказал? Коза? И баян?

Саня-моторист рухнул на палубу, закрыв лицо руками.

— Екарный бабай... — простонал он сквозь хохот. — Это что за ансамбль песни и пляски аула имени Ильича? Коза на баяне лабает? А Сулу — это что? Типа сулугуни? Коза жрет сыр и играет на баяне?!

Эдик тоже не выдержал и мелко затрясся, поправляя невидимые очки.

Жанибек вскочил так резко, что банка с чифиром чуть не перевернулась. Его лицо потемнело. Он схватил разводной ключ, и на секунду мне показалось, что античная трагедия сейчас развернется прямо здесь, на линолеуме центрального прохода.

— Какой коза, мать вашу гидравлику?! — заорал Жанибек, перекрывая гул вентиляторов. — Вы что, совсем соляры перепили?! Козы — это имя! Батыр! Мужик ровный, конкретный пацан! А Баян — это девушка! Поняли, деревянные? Красивая, как торпеда перед выстрелом! А Сулу — это значит «красавица»!

Мы притихли. С трюмным машинистом, вооруженным разводным ключом и уязвленной национальной гордостью, спорить было опасно для здоровья.

— Всё, Жаник, остынь, — примирительно поднял руки Витёк. — Ну, не шарим мы в вашей лингвистике. Давай, трави свою историю про пацана Козы и торпеду Баян. Только давай так, чтобы нам, технической интеллигенции, понятно было. Введи в курс дела.

Жанибек шумно выдохнул, положил ключ на пайолы и сел обратно. Чифир в его крови требовал выхода, а уязвленная душа — сатисфакции.

— Слушайте сюда, салаги, — начал он, и в его голосе появились жесткие, рубленые нотки. — Расклад был такой. Жили два кента. Два бая. Карабай и Сарыбай. Дружили так, что водой не разольешь. И договорились они, еще до рождения детей: если у одного будет пацан, а у другого дочка — поженим их. Ударили по рукам. Зафиксировали в вахтенном журнале.

— Логично, — кивнул Саня. — Скрепление союза. Договор поставки.

— Вот! Рождается у Сарыбая сын — Козы. Нормальный пацан растет. А у Карабая — дочка, Баян. Но тут случается ЧП. Сарыбай умирает. И Карабай, гнида такая, решает дать заднюю. Включает динамо. Думает: «На хрена мне этот сирота Козы? Я свою дочку лучше пристрою». Типичный тыловик-снабженец, короче. И тут на горизонте нарисовывается Кодар.

— А это еще кто за хрен с горы? — поинтересовался Эдик, уже втянувшийся в сюжет.

— А Кодар — это местный борзый авторитет, — пояснил Жанибек, активно жестикулируя. — Типа комендантского патруля. У Карабая стада в степи чуть от жажды не передохли, а Кодар пришел, колодцы выкопал, скот спас. Карабай от радости говорит: «Всё, братуха, Баян — твоя!».

— Кидалово чистой воды, — констатировал Витёк. — Нарушение контракта. И что Козы?

— А Козы вырос. Узнал, что его законную невесту какому-то беспредельщику отдают. Берет коня, берет саблю и идет восстанавливать уставной порядок. Находит Баян. Они смотрят друг на друга — и всё. Искра, буря, замыкание на главном щите. Любовь!

Жанибек сделал театральную паузу, обвел нас горящим взглядом и отхлебнул черного варева.

— Но Кодар-то не пальцем деланный. Он понимает: в честном бою ему Козы не вывезти. Козы — батыр, у него броня толстая. И что делает эта крыса трюмная? Он дожидается, пока Козы уснет, подкрадывается, как диверсант, и отрезает ему голову!

— Ни хрена себе! — присвистнул Саня. — Жестко у вас там в степи вопросы решали. Никаких гуманитарных коридоров.

— А я тебе что говорю! Твои греки со своими деревянными конями отдыхают! — победоносно заявил Жанибек. — Но это еще не финал! Баян, когда увидела, что её любимого завалили, не стала сопли жевать. Она включает план «Перехват». Говорит Кодару: «Ладно, фраер. Ты победил. Выйду за тебя. Но у меня есть условие».

— Какое? — Эдик аж подался вперед, забыв про свой скепсис.

— Она ему говорит: «У меня для свадьбы воды нет. Выкопай мне колодец. Только глубокий, чтобы вода чистая была». Кодар, олень тупорылый, от радости берет лопату и начинает рыть. Роет день, роет два. Ушел под землю метров на двадцать. Глубина перископная! Баян стоит наверху. Кодар ей снизу кричит: «Эй, я до воды дошел! Как мне наверх подняться? Трапов-то нет!»

Мы затаили дыхание. Флотское воображение живо нарисовало картину: чувак на дне пустой балластной цистерны без трапа.

— И что она? — шепотом спросил Витёк.

— А Баян расплетает свои косы, — голос Жанибека стал зловещим, почти инфернальным. — Длинные, крепкие косы. Спускает их вниз и говорит: «Держись за мои волосы, я тебя вытяну». Кодар хватается. Она начинает его тянуть. Он висит над пропастью. И тут...

Жанибек сделал рубящее движение ребром ладони.

— Она достает кинжал и рубит свои косы к чертовой матери! Рубит концы! Кодар летит на дно колодца и разбивается в мясо!

— Да ла-а-адно! — выдохнул Эдик. — Вот это многоходовочка! Вот это БЗЖ! Идеальное устранение противника чужими руками!

— А то! — гордо сказал трюмный. — Но это еще не всё. Баян спускается к могиле Козы Корпеша, достает тот же самый кинжал и втыкает его себе прямо в сердце. Вскрывает систему. Чтобы вместе с любимым уйти на дно навсегда. И лежат они теперь в одной могиле в степи. Вот такая любовь, салаги. Вот такой вам коза и баян.

В отсеке повисла тяжелая, густая тишина. Только гудели насосы, да где-то под палубой глухо перекатывалась забортная вода.

Чифир давно остыл. Мы сидели и переваривали эту лютую, кровавую и по-настоящему великую степную трагедию, которую нам только что перевели на язык торпед, контрактов и судовой гидравлики. И знаете, в этом переводе не было никакой пошлости. Было кристально ясно: законы чести, предательства и возмездия одинаково работают что под степным солнцем, что на глубине в триста метров.

Витёк медленно поднял банку с остывшим «купцом», посмотрел на Жанибека уже совершенно другим, уважительным взглядом и негромко сказал:

— Сильно. Беру свои слова обратно, Жаник. Твои Козы и Баян — нормальные, правильные ребята. Греки курят в стороне.

А Эдик, поправив очки, задумчиво пробормотал:

— Да уж... Умели люди раньше вопросы решать. Без рапортов и согласований. Раз — и обрубила концы. Надо бы эту тактику на вооружение взять, когда механик в следующий раз докапываться начнет.

Мы тихо рассмеялись. Ночью в прочном корпусе вообще смеются тихо. А Жанибек сидел, гордый, как адмирал на параде, и только легонько покачивал своим разводным ключом. Степь победила античность с разгромным счетом.

Матросу Тузову (у которого на БДРМ крыс не было) эту историю поведал старший боцман печально известной К-219. Человек он совершенно нетипичный для подводного флота. Никакого металла в голосе, никакой матерной многоэтажности или показательной суровости, от которой в отсеках обычно перехватывает дыхание. Яныч, латыш по крови, обладает удивительно мягким, почти домашним нравом, говорит негромко, с легкой, едва уловимой прибалтийской распевностью, и смотрел на мир так, будто всё в нем давно понял и заранее простил.

Так вот, что он мне поведал про его опыт борьбы с крысами.

Крысы на подводной лодке — это не просто фауна, это параллельная цивилизация, живущая по своим, куда более разумным законам, чем те, что прописаны в Корабельном уставе. Если вы думаете, что мы с ними воевали из-за прогрызенных мешков с сухарями, то вы ничего не понимаете в гидродинамике флотской тоски. Мы воевали с ними из-за нервов. Крыса, перегрызшая проводку, способна поднять по аварийной тревоге спящий экипаж быстрее, чем вероятный противник.

В какой-то момент мы — я и мой сосед-механик, — осознали одну простую и философскую вещь: если крысу нельзя победить, её нужно кормить. Голодный грызун — это террорист. Сытый грызун — это компаньон. Мы превратили нашу вахту в центральном посту в самую настоящую кормушку. Приманку выкладывали методично: сначала кусочек сыра у порожка, на следующую вахту — ломтик колбасы чуть ближе, потом шоколад прямо у пульта. Твари оказались умнейшими. Они быстро поняли расписание, перестали шкериться по углам и подходили за пайкой строго по часам, разве что честь не отдавали. Мою подопечную я назвал Гюльчатай, а стармех свою окрестил Изольдой. Они сидели, хрустели шоколадом, а мы несли вахту, и в этом был какой-то хрупкий, но осязаемый баланс вселенной.

До этого, конечно, пытались внедрить биологическое оружие. Притащили с берега кота. Кот был матерый, помоечный, с порванным ухом и взглядом убийцы, но на флоте его карьера не задалась. Проблема заключалась в давлении. Когда при шлюзовании или вентилировании отсеков давление скакало, кот терял ориентацию в пространстве, падал на брюхо и начинал реветь. Это был не мяв, это был тигриный, леденящий кровь рык, от которого у акустиков седели волосы, а вахтенные крестились. Кота пришлось списать на берег, док вколол ему снотворное, сунул в мешок и вынес на пирс от греха подальше, потому что охотник из него в условиях баротравмы оказался нулевой.

А вот наши Гюльчатай с Изольдой курс молодого бойца не проходили, но физику знали на «отлично». Когда давление било по ушам, эти подземные гении садились на задние лапы, открывали свои зубастые пасти и передними лапками — теми самыми, с присосками — начинали методично бить себя по ушам, делая искусственное продувание евстахиевых труб. Не всякий лейтенант после училища помнил, что при свободном всплытии нужно открыть рот и орать в маску «Мама!», как учили водолазы-инструкторы, а крысы эту науку постигли эволюционным путем.

Кстати, о присосках. Эти лапки позволяли им преодолевать любую плоскость. Скорость, с которой среднестатистическая крыса взмывала по вертикальной стальной стойке трапа, значительно превышала скорость передвижения разозленного старпома Батурина, хотя тот был мастером спорта по матерному многоборью.

Сытые крысы, может, где-то в шхерах и гадили, но, поверьте мне на слово, они за всю свою жизнь не смогли бы наделать в прочном корпусе столько говна, сколько делали наши родные, дипломированные специалисты. Достаточно было одному полусонному трюмному безграмотно продуть гальюн, не перекрыв нужный клапан промежуточной емкости, и всё её содержимое под давлением в несколько атмосфер летело обратно в отсек. Прямо на этого самого специалиста и на окружающую действительность. Французские духи в такой ситуации бессильны, а если механик в этот момент еще и невольно включал общекорабельную вентиляцию, то этот густой, коричневый смрад гнало по всем палубам.

А мы под водой. Форточку не откроешь, люк на проветривание не откинешь. В такие моменты крысы, как существа тонкой душевной организации, наглухо прятались за рубкой акустиков и не отсвечивали, потому что поднятая смрадом отдыхающая смена во главе с командиром и старпомом изрыгала такие проклятия, от которых плавилась изоляция. Командир раздавал увесистых лещей всему первому дивизиону БЧ-5, хозяевам этого самого говна и пара, и жизнь на корабле приобретала ярко выраженный привкус безысходности.

Но откуда они брались в таком количестве? Пути миграции были разнообразны. Зимой, в лютый мороз, я сам стоял на вахте и видел, как крыса с пирса по обледенелому стальному швартову перебегала на борт соседней лодки так стремительно, что вахтенный даже пнуть её не успел — только глазами хлопнул. Но это так, экстрим. В основном они прибывали к нам с комфортом, бизнес-классом, внутри продовольственных поставок. Эти путешественницы могли быть курскими, вологодскими или мурманскими — путь по складам долог.

Помню погрузку консервов. Грузим картонные коробки с сайрой. Одна коробка срывается с талей, летит вниз и с грохотом бьется о палубу прямо напротив штурманской рубки. Банки катятся в разные стороны, а из разорванного картона вместе с бумажной трухой вываливается гнездо. Настоящее крысиное гнездо, а в нем — шесть голых, розовых, еще слепых крысят. Мамаши рядом не было, но мы поняли технологию: консервы шли как полуфабрикат, этикетки вкладывали внутрь пачкой, чтобы наклеивать потом. Крысы на береговых складах прогрызали картон, шинковали цветные этикетки в мелкую лапшу и вили себе уютные гнездышки. И таких сюрпризов в сухих кладовых мы находили не раз.

Жили они в основном в третьем и четвертом отсеках. Самая жуть творилась в четвертом — он же ракетный, он же жилой. Там столовая мичманов и личного состава, там камбуз. До отстрела мешков с мукой и крупой там скапливалось их штук по пятнадцать, и этот райский уголок крысы контролировали полностью.

За сытых, как я уже говорил, экипаж не нервничал. Но когда наступала голодуха, в ход шли провода. Жрали изоляцию кабелей связи и даже силовую проводку ГРЩ на триста восемьдесят вольт. Я лично однажды доставал из-под пайолов возле регенеративной установки обугленное, скрюченное тельце — короткое замыкание не щадит никого.

И вот однажды, будучи человеком начитанным, я имел неосторожность на вахте в центральном завести с командиром светскую беседу. Вспомнил исторический факт: дескать, на флоте Его Императорского Величества существовал негласный обычай — за десять предъявленных матросом крысиных хвостов начальство даровало внеочередной отпуск на берег.

Язык мой — враг мой. Командир, выслушав этот исторический экскурс, как-то недобро прищурился. На следующий день он берет микрофон «Каштана» и на весь крейсер, с интонациями Петра Первого, объявляет этот приказ в действие.

И начался ад. Хрен его знает, что перемкнуло в головах у подводников, но лодка превратилась в сумасшедший дом. Даже лейтенанты, люди с высшим инженерным образованием, стали ставить у своих кают какие-то хитрые петли с сырком. По ночам в отсеках стоял свист, лязг, маты и топот — спать стало решительно невозможно.

Апофеоз наступил в пятом отсеке. Ребята-мичманы, ракетчики, народ суровый и прямой, наточили из длинных сварочных электродов настоящие копья. Они расхаживали по вахте с повязками дежурных на рукавах и, как индейцы прерий, кидались этими копьями во всё, что шевелилось в тени.

И вот, глубокая ночь. Из-за комингса показывается жирная, наглая крыса. Дежурный мичман делает замах, бросок! Копье со свистом летит в цель. Крыса, продемонстрировав чудеса реакции, сворачивается в клубок и исчезает в переборке. А электрод — бац! — со всего маху втыкается прямо в толстую кабельную трассу седьмой ракетной шахты.

Пробитая изоляция, сноп искр, едкий дым. На пульте в центральном мгновенно загорается красная аварийная лампа, ревун воет так, что мертвые готовы встать из гробов, по всему кораблю летит сигнал «Аварийная тревога!».

Командир, примчавшись в отсек и разобравшись в ситуации, был красноречив. Он отменил все отпуска, пообещал засунуть эти электроды индейцам в такие места, где даже крысы не водятся, и строжайшим образом запретил вообще трогать местную фауну.

Но было поздно. Через три дня мой рулевой, парень хозяйственный, зная о куче крысиных трупиков, скапливающихся возле трубы устройства выброса мусора, втихаря настриг целую коллекцию хвостов. Их набралось около тридцати штук. Я принес эту гирлянду разнокалиберных, сухих хвостиков в центральный, положил перед командиром и скромно заметил, что, исходя из заявленной таксы, моему матросу положено семьдесят суток отпуска с учетом дороги, а значит, ему пора оформлять документы на увольнение в запас прямо сейчас. Командир посмотрел на меня так, что я понял: еще одно слово, и в запас я отправлюсь через торпедный аппарат.

Но вся эта суета меркнет перед тем, что случилось весной, когда мы после долгой автономки готовились сдавать корабль первому экипажу.

Штурманская рубка. Только что закончился косметический марафет, матросы свежей белой краской выкрасили трубу вентиляции под самым подволоком. Запах краски еще режет глаза.

На борт, с инспекцией и плохим настроением, прибывает не кто-нибудь, а помощник главного штурмана ВМФ. Звезд на погонах больше, чем на небе. Вся штурманская элита лодки стоит по стойке смирно. Офицеры, как положено, почтительно снимают свои черные фуражки и аккуратно кладут их на широкий планшет прокладки курса. На столе разворачивают секретные карты и документы.

Проверяющий склоняется над картой, начинает задавать каверзные вопросы. Тишина в рубке благоговейная.

И вдруг, прямо над их головами, на той самой невысохшей трубе вентиляции, появляется она. Крыса Анфиса.

Штурмана её всю автономку втихаря подкармливали галетами, она их знала в лицо и считала рубку своей законной столовой. Анфиса делает несколько шагов по влажной краске, щедро обмакивая свои лапы в белую эмаль. Затем, с грацией зажравшегося барона, она бесшумно спрыгивает с трубы прямо на планшет.

И медленно, вальяжно, не торопясь, Анфиса идет по офицерским фуражкам. Шлеп. Шлеп. Белые, идеально четкие крысиные следы отпечатываются на черных суконных тульях дорогих пошивочных фуражек.

В штурманской повисает шок. Такой плотный, что его можно резать тем самым электродом. Никто не дышит.

Проверяющий медленно поднимает голову, смотрит на удаляющийся хвост, переводит взгляд на командира штурманской группы и зловещим шепотом интересуется:

— Это что за явление, товарищ старший лейтенант?

И старлей, у которого от стресса отключились все инстинкты самосохранения, на автомате, бодро докладывает:

— Это Анфиса, товарищ проверяющий!

Проверяющий берет в руки свою адмиральскую фуражку, усеянную белыми крысиными лапками, лицо его наливается дурной кровью, и он произносит фразу, которая эхом отскакивает от переборок:

— Я вас всех так отлюблю во все технологические отверстия, что вы у меня до пенсии строевым шагом в гальюн ходить будете! Пока не выведете всех крыс с корабля, лодку хрен вы сдадите!

На следующий день наш интендант, проклиная и Анфису, и штурманов, наварил огромный котел гречневой каши, щедро сдобрил её крысиным мором и разложил эту отраву по всем трюмам и шхерам.

Крысы исчезли. Мы сдали корабль, перекрестились и ушли в отпуск.

А потом, когда первый экипаж вернулся со своей автономки, они смотрели на нас пустыми, впалыми глазами. Оказалось, что отравленные крысы не растворились в воздухе. Они залезли в самые недоступные места, за обшивку, между кабельными трассами, и там издохли. А потом лодка ушла под воду, включилась система регенерации, температура в отсеках поднялась, и эти десятки трупиков начали разлагаться.

Первый экипаж рассказывал, что запах в автономке стоял такой, что люди сходили с ума, а еда казалась сделанной из пепла. Они искали их с фонариками, выковыривали пинцетами, но вонь впиталась в самую сталь крейсера.

Так что крысы на флоте — тема неоднозначная. Но ту историческую прогулку Анфисы по фуражке помощника главного штурмана ВМФ я видел собственными глазами. И, честное слово, это было красивее любого военно-морского парада.

О чем думали родители товарища Мамедова, когда нарекали его Исхагом, науке доподлинно неизвестно. Возможно, о высоком и вечном. Но фонетика — дама бессердечная, а в суровых северных широтах она еще и цинична. Имя это мгновенно и безвозвратно мутировало в созвучное «Ишак». Как вы яхту назовете, так она и поплывет. В случае с Мамедовым яхта поплыла строго по заданному курсу — курсу трудолюбивого, феноменально упрямого и перманентно похотливого непарнокопытного. Эволюция обычно держит тонкий баланс между размером агрегата и объемом головного мозга, но здесь чаша весов с интеллектом с грохотом улетела в стратосферу.

Сам Исхаг, надувая щеки, гордо бил себя в грудь и заявлял, что прибыл прямиком из Баку. Но пара его земляков, настоящих столичных бакинцев, услышав это, лишь брезгливо кривились. Они авторитетно клялись здоровьем своих матушек, что до родного аула Исхага от бакинских огней нужно скакать на перекладных ослах километров триста. «Колхозник», — коротко и безжалостно резюмировали они.

Как этот спецпроект матушки-природы, чудом миновал выбраковку, никто не знает. Я до сих пор, когда не спится, смотрю в подволок и мучаюсь экзистенциальным вопросом: как, через какие фильтры и медицинские турникеты этот сын гор просочился на атомный флот? Медкомиссия в его райцентре, видимо, руководствовалась одним критерием: если при ударе молоточком по колену пациент не кусает врача, значит — годен к строевой. Писать наш Исхаг умел условно, читать — со словарем и большими паузами на отдых, и то, только азербайджанско-талышские тексты, а таблица умножения для него вообще являлась высшей эзотерикой, недоступной пониманию смертных. Пытаться объяснить ему, сколько будет семью восемь, было всё равно что читать лекцию по квантовой механики табуретке. И вот это дитя природы Родина радостно забрила и отправила охранять ядерные рубежи.

Исхаг не отрицал. По-русски он изъяснялся так, словно каждый падеж причинял ему невыносимую физическую боль, а служить его Родина отправила в самое унылое место, какое только могла родить военно-морская мысль — на консервации. Там, где у пирсов ржавели мертвые корабли да подлодки, из которых давно вытряхнули душу. Жили “консерваторы” в казарме на берегу, и маршрут Исхага представлял собой унылый ежедневный маятник: утром пятьдесят минут по сопкам пешком на свои «консервные банки», вечером — обратно в казарму.

Истинная природа его прозвища раскрылась в первый же банный день. Когда Исхаг стянул робу и предстал перед личным составом в чем мать родила, в моечном отделении повисла звенящая тишина. Между ног у этого невысокого, сутуловатого парня болтался агрегат такого стратегического калибра, что стоять с ним рядом у соседней шайки было банально страшно. ОНО свисало у колен, и было диаметром с консервную банку (и это в спящем режиме гибернации!). Казалось, при резком повороте туловища он нанесет соседу черепно-мозговую травму, несовместимую с дальнейшим несением службы.

А тогда, в казарме бербазы, он был звездой. А время-то какое стояло! Эпоха великого культурного прозрения, когда рушились запреты. До советского народа как раз докатились четыре  главных шедевра кинематографа: «Новые Амазонки», «Команда-33», «Маленькая Вера» и, прости Господи, «Интердевочка». Видак крутили до расплавления видеоголовок. Для изголодавшегося матросского организма это был не просто кинематограф, это было окно в плотский рай. Но как смотрел эти фильмы Исхаг! Это надо было видеть. Если для остальных срочников это был просто повод поржать и вспомнить гражданку, то для него — чистое, незамутненное религиозное откровение.

Особенно те самые моменты. Ну, вы понимаете. С обнаженной натурой. Когда на пузатом экране появлялась женская грудь, Исхаг замирал. Он кричал, просил поставить на паузу, и переставал дышать. Его глаза, обычно выражавшие лишь легкую тоску по домашней еде, расширялись до размеров суповых тарелок. Ради него, исключительно из гуманистических соображений и спортивного интереса, кассету перематывали назад. Раз по двадцать. Пленка уже скрипела и сыпалась, экран шел полосами, а Мамедов сидел, вцепившись в банку, и с благоговейным придыханием, как заклинание, повторял одну и ту же фразу: «Баба голая... баба голая...». Народ вокруг лежал вповалку, ржал до колик в животе, а Исхаку было глубоко наплевать на насмешки. Он пребывал в нирване. Он познавал искусство.

Как вы уже поняли, с физиологией у него были связаны самые яркие моменты службы. Банный день на флоте — это святое. Шум, пар, хлорка, звон шаек и скользкий кафель. Был у них на базе один кадр, Сержио Сириченко. Парень с неиссякаемым запасом дури и таким специфическим юмором, за который на гражданке бьют монтировкой, а на флоте — искренне уважают.

Заваливает как-то Сирич в моечное отделение. Пар коромыслом. А под лейкой стоит наш Исхаг, весь в мыле, щурится, башку намыливает, фыркает от удовольствия. Сирич подходит, шлепает босыми ногами по лужам. Исхаг, протирая глаза от пены, радостно выдает:

— Здорово, Сирич!

— Здорово, Мамедушка! — отвечает Серега с интонацией английского лорда.

И вместо того, чтобы по-пролетарски пожать протянутую мокрую руку, Сириченко делает резкий выпад вниз, намертво хватает Мамедова за его главное мужское достоинство и от души, по-братски так, трясет.

Исхаг взвыл. Это был крик раненого марала, помноженный на акустику кафельного помещения. Он мгновенно присел на корточки, позеленел, схватился за пострадавший орган обеими руками и выдал на чистейшем, лишенном акцента русском:

— Да ты охренел в корягу?!

А Сирич, стоя над ним, невинно хлопает ресницами и с неподражаемым изумлением разводит руками:

— Ой, извини, братуха... Перепутал! Тут не мудрено перепутать!

Ну и началось! Баня просто рухнула. Матросня поскальзывались на мыле, роняли тазики, сползали по стенам и выли от смеха. Даже вечно хмурый дежурный по бане, заглянув в “помоечное отделение”, ржал так, что чуть не проглотил свой окурок. А Мамедов еще долго ходил враскоряку, бросая на Сирича подозрительные взгляды и, на всякий случай, прикрывая стратегические места тазиком.

Как вы уже поняли, к его монументальному оборудованию прилагался мозг, до самых краев залитый густым, концентрированным тестостероном. Женским полом Ишак интересовался с одержимостью серийного маньяка.

— Я, панымаешь, тут должэн два-три баба вы… ну, осчастливить обязательно, — доверительно сообщал он каждому, кто имел неосторожность присесть с ним рядом в курилке.

Но суровая заполярная реальность вносила свои коррективы. Господь снабдил бодливого быка отменным рогом, а кого бодать - не предоставил.  Местный женский пол, едва завидев Исхага, шарахался от него, как от прокаженного. У него на лбу сияла такая первобытная, не обезображенная интеллектом похоть, что дамы предпочитали переходить на другую сторону обледенелой улицы. Завидев любое существо женского пола, он тут же приоткрывал рот, начинал идиотски улыбаться и пускать слюну на гюйс. У него случился грандиозный облом даже с местной легендой, безотказной гарнизонной жрицей любви Ферди, которая обычно не брезговала никем, у кого был пульс и пачка сигарет. Но даже она, посмотрев на Ишака, нервно перекрестилась и ушла в туман. Как он вообще прошел призывную медкомиссию и не вызвал вопросов у психиатра — величайшая загадка советской карательной медицины.

Вся эта грандиозная провокация, вошедшая в золотой фонд гарнизонного фольклора, не могла родиться в простой матросской голове. Для такого требовался холодный, изощренный ум, наглухо отравленный столичным снобизмом и тотальной полярной скукой. И вот, глядя на эти экзистенциальные муки, москвич Столица, и его собутыльник, меланхоличный литовец Альгис — решили проявить гуманизм. Они решили помочь боевому товарищу устроить личную жизнь, благо план созрел быстро и отличался поистине дьявольским изяществом.

Столица со своим литовским корешем презирали Север, флот, перловую кашу и всё человечество оптом. Но больше всего они ненавидели скуку. Чтобы не сойти с ума среди ржавеющих у пирсов посудин консервации, они превратили окружающую действительность в свой личный театр абсурда. И когда на сцену этого театра вывалился Исхаг Мамедов со своей гипертрофированной физиологией и мозгом инфузории, Столица сразу понял — вот он, идеальный солист для великой трагикомедии.

Исхаг страдал. Его монументальный, пугающий товарищей помывочный агрегат требовал срочного применения, но суровые женщины Заполярья шарахались от матроса, как от прокаженного. Столица, изобразив на лице искреннее сочувствие, взял шефство над страждущим.

— Пойми, дорогой, — вещал Столица, лениво стряхивая пепел в баночку из-под гуталина, — северная женщина — это загадка. Ей твои дешевые подкаты не нужны. Ей нужен масштаб. Развернутая презентация. Понимаешь? Товар лицом.

Исхаг не понимал слова «презентация», но интонации столичного гуру действовали на него гипнотически.

— Что делать надо, брат? — тоскливо вопрошал дитя гор, с надеждой заглядывая в циничные глаза москвича.

И Столица расписал ему диспозицию с точностью генштабиста. Место засады было выбрано стратегически безупречно. Длинный, крутой деревянный трап от пирса на сопку, по которому вечерами возвращались с катера жены офицеров и вольнонаемные. Столица лично вывел Исхага на огневой рубеж, проинструктировал запахнуть шинель и приготовиться.

— Главное, Исхаг, — напутствовал режиссер, растворяясь в спасительной тени теплотрассы, — улыбайся. Улыбка растопит лед их сердец. Как только они поднимутся — распахивай полы. Пусть видят, что ты пришел с добром и богатыми дарами.

События развернулись в точности по партитуре. Толпа замерзших, уставших женщин вскарабкалась на сопку. Навстречу им из сумерек шагнул пылкий Исхаг. Шинель распахнулась, как занавес в Большом театре, явив изумленной публике анатомическое чудо в сопровождении самой лучезарной и бессмысленной улыбки Востока.

Ультразвуковой женский визг разорвал полярную мглу. Дамы, теряя равновесие и роняя дефицитную колбасу, с яростью валькирий бросились врукопашную. Исхаг, чудом уклонившись от удара острым каблуком в выставочный агрегат, позорно бежал.

Вечером в казарме Мамедов сидел на рундуке, обхватив голову руками. Он был сломлен. Женская природа оказалась к нему жестока. Но Столица, давясь от смеха в курилке, и не думал останавливаться. Спектакль требовал второго акта.

— Ты просто не дожал, — доверительно шептал Столица на ухо окончательно деморализованному Исхагу. — Они же испугались общественного мнения. Толпа, понимаешь? Никто не хочет первой показать слабину. Но я точно знаю — одна из них положила на тебя глаз.

Столица выдумал эту даму с КНС — канализационной насосной станции — прямо на ходу. Глухое место, запах хлорки, одиночество. Идеальные декорации для любовного фиаско. Он заверил Исхага, что женщина работает там в ночную смену, помнит его во всех деталях и сгорает от страсти.

Заряженный столичными бреднями, Исхаг отправился на штурм КНС. Когда ничего не подозревающая вольнонаемная — к слову, та самая, что едва не забила его сумкой на сопке — подошла к насосной, из мрака материализовался горный орел.

— Слюшай, давай знакомиться! — плотоядно прохрипел Исхаг, делая шаг навстречу.

Женщина взяла старт с такой пробуксовкой, что из-под сапог полетела ледяная крошка. Она успела заскочить за спасительную тяжелую дверь насосной и задвинуть железный засов. А брошенный любовник, чье сердце разрывалось от непонимания, колотил в железо прогарами и ревел на весь гарнизон:

— Стой! Я же Мамедов! Ты же сама интересовалась! Мнэ пэрэдали!

На счастье дамы, внутри был телефон. Подмога в лице мужа-мичмана и пары его крепких товарищей прибыла стремительно. Они застали Ромео в тот самый момент, когда он уже почти сорвал дверь с петель.

Били его жестко, молча и с глубоким пониманием флотской анатомии, стараясь не оставлять следов на лице, но гарантируя длительные проблемы с передвижением.

После того как экзекуция у дверей насосной станции завершилась, а бдительные мужья, тяжело дыша и поправляя сбитые костяшки пальцев, удалились во мрак, судьба Мамедова была предрешена окончательно. Столица, этот великий московский комбинатор и злой гений нашего гарнизона, философски докурил «Беломор», щелчком отправил окурок в сугроб и умыл руки. Пьеса была сыграна, занавес опущен, а главный солист отправился в бессрочную, глухую заполярную ссылку.

Исхаг Мамедов продолжал появляться на тропах, проложенных по сопкам возле полярного, выскакивая перед представителями женского пола как бес из табакерки.

Командование бригады, осознав, что изолировать этот пульсирующий сгусток либидо в пределах населенного пункта невозможно физически, сослало Исхага на остров Кильдин. На ту самую точку, что носит жизнеутверждающее название мыс Могильный. Это даже не край земли. Это голая, свинцовая скала, выплюнутая океаном на границе Баренцева моря, где из развлечений — только ржавые остатки береговых батарей, пронзительный ветер да истеричные вопли полярных чаек. Ни одной женщины на десятки миль вокруг. Абсолютный, стерильный вакуум.

Именно там, в условиях жесточайшей сенсорной депривации, мозговая деятельность Исхага, и без того не обремененная сложными нейронными связями, дала фатальный сбой. Тестостерон, который раньше хоть как-то сублимировался в походах по гарнизону и мечтах о большой любви, оказался заперт в замкнутом объеме. Не найдя естественных путей отхода, он закипел, прорвал кровяно-мозговой барьер и затопил лобные доли раскаленной лавой.

Там у Мамедова окончательно, бесповоротно и грандиозно снесло крышу. В какой-то момент земные женщины с их капризами, криками и тяжелыми сумками перестали его интересовать. Его сознание мутировало, отринув мелкую мирскую суету, и вышло на новый, запредельный уровень экзистенциального прозрения. Исхаг осознал свое истинное предназначение. Его грандиозный, стратегический калибр, которым его так щедро наградила природа, был создан не для банального размножения. Он был создан для Искусства. Для диалога с самой Вечностью.

Исхаг стал отшельником-эксгибиционистом масштаба полярного бассейна.

Его ритуал обрел черты строгой, почти мистической литургии. Каждое утро, когда над серыми волнами Баренцева моря вставало тусклое северное солнце, Исхаг поднимался на самую высокую скалу Кильдина. На нем была только флотская шинель — длинная, черная, развевающаяся на штормовом ветру, словно крылья гигантского ворона.

Он стоял на краю пропасти, гордо вскинув подбородок, и ждал.

Когда на горизонте показывался силуэт — будь то наш тральщик, возвращающийся с полигона атомный ракетный крейсер или случайный норвежский сухогруз — Мамедов делал глубокий вдох. Он распахивал шинель широким, царственным жестом, являя суровому северному миру свое обнаженное, обдуваемое арктическими ветрами естество.

Это было эпично. В этом жесте не осталось ничего от жалкой гарнизонной похоти. Это был вызов стихии. Одинокий титан, бросающий свое мужское достоинство в лицо бушующему океану и ледяным шквалам.

Говорили, что чайки, пролетавшие в этот момент над скалой, забывали, как махать крыльями, и камнем падали в воду от эстетического шока. Вахтенные офицеры на проходящих кораблях, глядя в цейсовские бинокли, крестились и молча наливали себе спирта. Акустики на американских подводных лодках класса «Лос-Анджелес», патрулировавших те квадраты, регулярно докладывали в Пентагон о странных низкочастотных вибрациях, исходящих с мыса Могильный — они не могли классифицировать этот звук, не догадываясь, что это просто ветер гудит, огибая монументальные формы обезумевшего матроса.

Он стоял там, сливаясь с пейзажем, неподвижный и страшный в своем величии. Человек, потерявший разум, но обретший гармонию. И, наверное, до самого конца своих дней, пока цинга или полярная стужа не забрали его, Исхаг Мамедов оставался единственным в мире маяком, который светил кораблям не ксеноновой лампой, а голой, первобытной правдой матросской души, доведенной до абсолютного абсурда.

Но остров Кильдин, при всей его свинцовой безысходности, не мог стать финалом этой эпической саги. Рухнула Империя, затрещали по швам границы, и флот, с облегчением выдохнув, выплюнул старшего матроса Мамедова в гражданскую жизнь. Исхаг вернулся в родные горы, гремя дембельским дипломатом и пылая нерастраченным первобытным огнем.

Родня, как водится на Кавказе, тут же постановила: парня надо срочно женить, пока он не натворил дел в масштабах района. Но тут в дело вмешалась генетика, беспощадная, как трибунал. Если ниже пояса природа одарила Исхага с щедростью античного скульптора, то на лице она явно отдохнула, причем в грязных сапогах. Кривые зубы, напоминающие противотанковые надолбы, и рябое от оспы лицо делали его похожим на неудачный дубль Франкенштейна.

Сватовство превратилось в демографическую катастрофу. Гордые горные девы, едва завидев жениха, бросали кувшины, с визгом уходили в альпийские луга и прятались в карстовых пещерах. Никакой, даже самый фантастический калым в виде отар жирных овец не мог заставить их спуститься обратно. Старейшины аула схватились за головы. Ситуация пахла позором.

А тут как раз полыхнул Карабах. Война, с ее циничной прагматичностью, всё спишет. Исхага, от греха подальше, спешно упаковали в камуфляж и отправили на передовую — защищать исторические рубежи и, по возможности, пугать противника одним своим видом.

Но фронтовая грязь, окопные вши и свист пуль не смогли перепрограммировать эту мятущуюся душу. Тестостерон, настоянный на пороховом дыме, требовал выхода. И в одно прекрасное утро, когда над перепаханными снарядами склонами повисла хрупкая тишина, Мамедов не выдержал. Он вылез на бруствер. Повернулся лицом к вражеским позициям, гордо вскинул рябую физиономию к небу и, распахнув камуфляжную куртку, явил опешившему противнику свой главный калибр.

Это была не просто демонстрация. Это была психическая атака, вызов самой смерти.

И надо же было такому случиться, что ровно в эту секунду на той стороне фронта, в замаскированном блиндаже, к наглазнику снайперского прицела ПСО-1 прильнула армянская снайперша.

Это была женщина трудной, монументальной судьбы. Природа обошлась с ней столь же сурово, сколь и с Мамедовым. Густая, сросшаяся монобровь, тяжелый взгляд убийцы и такая плотная, кучерявая растительность на теле, что черные волосы хищно выбивались даже из-под наглухо, до самого горла, застегнутой гимнастерки. Замуж эту валькирию не звали даже в самые отчаянные, мирные годы. Мужчины боялись ее больше, чем артиллерийского налета.

Она вела оптику по линии окопов, готовясь привычным движением нажать на спуск, как вдруг в перекрестии прицела возник ОН.

Снайперша замерла. Палец, уже выбравший свободный ход курка, дрогнул. Оптика безжалостно приближала детали, и перед взором одинокой, ожесточившейся женщины предстал не враг. Перед ней предстал монумент. Шедевр анатомической архитектуры, гордо реющий над линией фронта в лучах утреннего солнца.

В ее суровой, заросшей волосами груди что-то предательски екнуло. То ли проснулся древний, спавший летаргическим сном материнский инстинкт, то ли банальная женская тоска прорвала окопную броню.

— Такое добро портить — грех перед Господом, — прошептала снайперша, принимая единственно верное тактическое решение.

Она чуть сместила перекрестие прицела ниже и правее, аккурат на мясистую часть бедра, и плавно потянула спуск.

Выстрел хлестнул по ущелью. Исхаг ойкнул, подкосился и кубарем скатился в нейтральную полосу, обиженно прижимая к себе свое простреленное великолепие.

Дожидаться ночи валькирия не стала. Она перемахнула через бруствер, рывком преодолела заминированную нейтралку, взвалила скулящего от боли и неожиданности кавказского Ромео на свои могучие волосатые плечи и уволокла его к себе в блиндаж.

Что там происходило в первые часы плена — история, как и военные архивы, тактично умалчивает. Но доподлинно известно одно: на фронт они больше не вернулись. Любовь, вспыхнувшая между двумя генетическими катастрофами на фоне геополитического конфликта, оказалась сильнее приказов и национальных предрассудков.

Они дезертировали вместе. Перешли тайными горными тропами через границы, растворились в хаосе девяностых и осели в какой-то богом забытой турецкой деревушке.

Говорят, они живут там до сих пор. Исхаг хромает на простреленную ногу, но ходит гоголем, а его суровая жена готовит долму и варит чай в пятидесятилитровом самоваре и больше не берет в руки винтовку. И самое абсурдное во всей этой истории, доказывающее, что у мироздания весьма специфическое, но гениальное чувство юмора, — это их дети. Двенадцать штук. Глядя на этих отпрысков, заезжие туристы теряют дар речи. Ни одного кривого зуба, ни одной рябинки. От слияния двух абсолютных, эталонных некрасавцев на свет появились ангелы с картин Возрождения.

Природа, посмеявшись над родителями, отдала детям все долги с процентами. Ибо, как говорят на флоте, если долго и упорно смешивать два минуса, в итоге обязательно бабахнет жирный, красивый плюс.