Mem.Entomori

Руслан и Людмила в адаптации для срочников подплава

Узнай, Руслан: твой оскорбитель

Волшебник страшный Черномор,

Красавиц давний похититель,

Полнощных обладатель гор. (Пушкин А. С.)

Официальное заявление для товарищей алгоритмов, бдительных цензоров и прочих инстанций с тонкой душевной организацией. Дабы избежать короткого замыкания в ваших нейросетях, докладываю по всей форме: употребление любых запрещенных, наркотических и расширяющих сознание веществ я категорически осуждаю. Осуждаю истово, беспощадно и с глубоким пролетарским отвращением.

Данный опус вообще не имеет никакого отношения к химическому дурману или пропаганде запрещенных препаратов. На атомном подплаве единственным легальным галлюциногеном всегда был корабельный устав, помноженный на полярную ночь и неиссякаемую фантазию старпома, от которых и без всякой химии можно было словить такой приход, что чертям тошно становилось. Так что выдыхайте, прячьте свои красные маркеры и читайте спокойно — здесь только суровая подводная лирика и никакого криминала.

Служба на Севере — это не только холод, бесконечное нарушение устава и лязг переборок. Это еще и великая школа контрабанды. Через КПП закрытого гарнизона мышь не проскочит без пропуска, но если матрос возвращается из отпуска, он способен пронести на себе всё, вплоть до малогабаритного ядерного реактора, если тот правильно упакован.

В тот раз из отпуска вернулся Алишер. Наш человек, парень с самого юга, где бескрайние казахские степи незаметно перетекают в раскаленные узбекские дыни. Для удобства флотской коммуникации его звали просто Аликом. Алик приехал не с пустыми руками. В недрах его бездонного рундука, зашитый в подкладку запасных трусняков, прибыл бесценный дар Чуйской долины. Субстанция, спрессованная до плотности оружейного плутония, зеленовато-коричневая и пахнущая так, что при одном случайном вздохе перед глазами начинали цвести маки и петь соловьи.

Лодка наша стояла у пирса, мертвая и гулкая. Начальство отбыло на берег, оставив дежурную смену наслаждаться полярной тоской. Мы вчетвером — я, сталевар Витёк, речной волк Саня и наш штатный антиковед, секретчик Эдик из рубки ЗАС — технично эвакуировались с железа. Выскользнули за КПП и поднялись на сопки.

Сопки в Гаджиево — это такие лысые каменные лбы, поросшие жестким ягелем, который хрустит под сапогами, как битое стекло. Ветер там дует всегда, пробирая до самых костей, но если найти правильную ложбинку между валунами, можно жить. Мы такую нашли.

Алик, священнодействуя, свернул «козью ножку» из обрывка газеты «На страже Заполярья». Чиркнула спичка. Сладковатый, тяжелый дым смешался с соленым запахом Баренцева моря и парами дизельного выхлопа, прилетевшими с пирса. По кругу пошел косяк мира.

Сделали по паре затяжек. Сначала ничего, только горло дернуло. А потом реальность вдруг стала мягкой, как перекипевшее сливочное масло. Камни вокруг показались теплыми, ветер перестал кусаться и начал петь какие-то восточные мантры, а свинцовое небо чуть-чуть подсветилось изнутри розовым светом.

Эдик сидел на камне, обхватив колени, и задумчиво смотрел вниз, на пирс, где суетилась крошечная, похожая на муравья фигурка дежурного по дивизии.

— Братцы, — медленно, с расстановкой произнес Эдик, выпуская тонкую струйку дыма. — А вы в курсе, что у нашего замполита фамилия Черноморов?

— Ну Черноморов и Черноморов, — лениво отозвался Витёк, созерцая свои яловые сапоги. — Какая разница, как эту язву зовут? Он мне вчера за неуставную бляху весь мозг чайной ложечкой выел. Гнида он, а не Черноморов.

— Эх вы, темнота трюмная, — вздохнул Эдик, и в его глазах снова зажегся огонь невостребованного филолога. — Вы же Пушкина не читали. «Руслана и Людмилу» не помните. А ведь Александр Сергеевич всю нашу флотскую систему двести лет назад расписал, как по нотам. Прямо в уставной форме.

Алик, затягиваясь, хитро прищурился:

— Пушкин — уважаемый человек был. Как наш Абай, только с бакенбардами. Давай, Эдик, трави свою сказку. Только без сложных слов, а то у меня от этого гос-плана уже крыша набекрень едет.

— Слушайте сюда, — Эдик откашлялся и принял позу античного оратора. — Жил-был такой великий князь Владимир. Считай, командующий флотилией. И была у него дочка, Людмила. Не баба — а мечта. Красавица, комсомолка, спецпаёк и отдельная квартира в Питере, на Невском. Естественно, вокруг нее весь офицерский состав хороводы водит. Три главных кандидата. Один — Рогдай, дерзкий морпех, кулаки с пивную кружку, мозгов как у чайки. Второй — Фарлаф, типичный тыловик, интендант, пузо вперед, щеки из-за спины видать, только жрать и воровать умеет. Третий — Ратмир, залетный красавчик, пижон с надводного флота.

— А Руслан кто? — перебил Саня-моторист, передавая косяк.

— А Руслан, Саня, — это настоящий командир атомной подводной лодки. Суровый, конкретный мужик. Он эту Людмилу честно у комфлота по тендеру выиграл, женился на ней. И вот, первая брачная ночь. Они только-только, понимаешь, команду «К погружению товсь!» подали, клапана открыли, собираются стыковку агрегатов производить… И тут — бац! Полное обесточивание отсека. Аварийная тревога, дым, гром, вой сирен.

Витёк понимающе кивнул:

— Знакомая фигня. У нас так в девятом отсеке было, когда муфта на генераторе полетела. И чё дальше?

— А дальше, — зловеще прошептал Эдик, — из вентиляционной шахты вылетает наш замполит. Черномор. Ростом метр с кепкой, лысый, но с бородой. И эта борода у него — как швартовый конец. В ней вся его политическая сила и административный ресурс. Он Людмилу хвать — и в форточку уволок! К себе в штабную пещеру!

Саня-моторист нахмурился, пытаясь сфокусировать расползающийся под действием чуйской травы взгляд.

— Стой, Эдик. Ты мне физику процесса объясни. Как он ее уволок? У бабы вес минимум полста кило. Замполит — карлик. У него ни подъемной силы, ни аэродинамики. У него что, в бороду гелиевые баллоны вшиты были? Или у него там антигравитационный двигатель стоял?

— Балбес ты, Саня, — засмеялся Алик. — Это же магия! Джинн-шайтан! Он покурил хорошего плана, сказал «сим-салабим», и она сама за ним полетела, как миленькая. На Востоке такие фокусы каждый второй суфий делает.

— Никаких шайтанов! — отрезал Эдик. — Это чистая политработа! Он ее идейно обработал и на личном авторитете поднял. В общем, Руслан понимает: бабу увели, комфлота рвет и мечет, грозит сорвать погоны. Руслан садится на своего коня — считай, заводит свой атомный крейсер — и прет напролом спасать жену. И вот тут начинается самое интересное. Выходит Руслан в заданный квадрат, а там — Голова.

— Какая еще голова? — не понял Витёк.

— Огромная! Размером с пятиэтажку! Стоит посреди полигона и храпит так, что волны в обратную сторону идут.

Мы дружно посмотрели вниз, на залив. Прямо под нами, на другой стороне губы, высился гигантский, белый, похожий на исполинский череп купол РЛС — радиолокационной станции дальнего обнаружения. В тумане, который начала генерировать наша измененная травой психика, этот купол вдруг показался пугающе живым. Мне даже почудилось, что он медленно, тяжело вздыхает.

— О, — ткнул пальцем Алик. — Вон она, Голова. Спит, падла. Радаром крутит во сне.

— Во-во! — обрадовался Эдик. — И Руслан ей прямо в ноздрю — пикой! Голова чихнула, с нее слетела шапка-невидимка и древний меч. Руслан меч забрал, Голову на гауптвахту сдал и погнал дальше. Выходит он на Черномора. А тот уже в воздухе висит, бородой машет. Руслан прыгает, хватает его за эту самую бороду. И они летят!

— Куда летят? — обалдел Саня.

— В стратосферу! Черномор орет: «Отпусти, сука, я тебя под трибунал отдам, я тебе партбилет на стол положу!» А Руслан за бороду держится и отвечает: «Хрен тебе, товарищ замполит, неси меня к моей законной жене, пока я тебе твой идеологический аппарат не вырвал с корнем!»

Смесь северного ветра, кислородного голодания и чуйского хлорофилла сделала свое дело. Реальность вокруг нас окончательно сорвалась с якоря и поплыла.

Я посмотрел на пирс. Внизу, по бетонным плитам, шел реальный капитан второго ранга Черноморов — наш корабельный замполит. Он был в своей любимой, не по уставу длинной канадке с огромным меховым воротником. Ветер трепал полы его куртки, и мне вдруг с кристальной, пугающей ясностью показалось, что это не куртка. Это черная, бесконечная борода, которая стелется за ним по всему пирсу, цепляется за кнехты и обматывает швартовые тумбы.

И шел он не просто так. Он не касался земли. Замполит летел. Летел метрах в двух над бетоном, смешно перебирая в воздухе короткими ножками в хромовых ботинках.

— Братцы, — просипел я, толкая Витька в бок. — Смотрите. Он же летит. Ей-богу, летит!

Витёк уставился вниз. Его глаза округлились, челюсть отвисла.

— Мать моя гидравлика… Точно летит. На антигравитационной тяге идет, падла! Без единого выхлопа!

Алик вдруг подскочил на своем валуне. Глаза у узбека горели тем диким, первобытным огнем, с которым его предки брали штурмом Бухару.

— Это не замполит! — закричал он, тыча пальцем вниз. — Это ифрит! Злой дух из пустыни! Он украл пери Баде-аль-Джамал и сейчас несет ее в свой зиндан! Рубить надо! Где мой кривой скимитар?!

Витёк, который всегда был человеком дела, мгновенно поддался всеобщей шизофрении. Он схватил валявшуюся рядом тяжелую ржавую монтировку, оставленную связистами.

— Я сейчас ему эту бороду на кардан намотаю! — зарычал сталевар. — Я ему покажу, как чужих баб по вентиляции тырить! К бою! Залп всеми аппаратами!

Он реально рванул было вниз по сопке, размахивая монтировкой, как мечом кладенцом. Если бы не Эдик, история Северного флота обогатилась бы первым случаем убийства политработника монтировкой на почве галлюциногенного прочтения русской классики.

Эдик вцепился в Витька мертвой хваткой.

— Стой, дурак! Стой, кому говорят! — шипел филолог, вися на спине у моториста. — Не ломай сюжет! Руслан сам должен бороду отрубить! Это закон жанра! Если ты сейчас замполита монтировкой огреешь, нам дисбат светит, а не хэппи-энд с княжной!

Мы втроем повалили Витька на мох. Он отбивался, кричал что-то про заклинившие клапана и поруганную честь комфлота, но трава брала свое, мышцы слабели. Мы лежали на холодных камнях вчетвером, глядя в серое, кружащееся по спирали небо.

А внизу, по пирсу, обыденно и скучно семенил своими короткими ногами замполит Черноморов, не подозревая, что только что избежал гибели от рук ополоумевшего уральского богатыря.

Алик лежал на спине, раскинув руки, и счастливо, беззвучно смеялся.

— Эх, Эдик, — протянул он мечтательно. — Красиво ты рассказал. Только неправильно. Не Руслан это был. Это был батыр Ертостик. Он скакал на своем волшебном коне Шалкуйрыке, который быстрее ветра летал и человеческим голосом разговаривал. И отрубил он Черномору не бороду, а его поганую партийную книжку. И сразу наступил коммунизм, и всем выдали по казану плова.

Витёк, тяжело дыша, выпустил из рук монтировку.

— Не, пацаны. Вы не понимаете. Главное — это Голова. Вы прикиньте, если бы мы к той РЛС реально подобрались? Это ж сколько там цветмета внутри? Сдать бы эту Голову в приемку — мы б до конца службы сгущенку жрали.

А я лежал, смотрел на проплывающие над сопками рваные свинцовые тучи и думал, что Пушкин все-таки был гением. Потому что только истинный гений мог двести лет назад так точно, так филигранно описать весь этот наш беспросветный, дикий, матерный, промерзший насквозь военно-морской абсурд, в котором только и остается, что верить в сказки, курить траву и надеяться, что однажды ты все-таки отрубишь эту чертову бороду и улетишь домой.

Ветер с залива ударил в лицо влажной солью. Наваждение отпускало. Пора было спускаться обратно в трюм, к насосам, мазуту и реальности, в которой чудес не бывает, а есть только график несения дежурно-вахтенной службы.

Всякая великая трагедия начинается с правильного образования. Киевское высшее военно-морское политическое училище, сиречь КВВМПУ, эта неутомимая кузница корабельных душ и ленинских комнат, исторгало из своих недр специалистов, способных заболтать до полусмерти даже дизельный генератор. Именно там, под сенью каштанов и марксистско-ленинской диалектики, выковался юный лейтенант Буриданенко.

Фамилия его, отягощенная приднепровским суффиксом, словно заранее намекала на некую экзистенциальную тягучесть и нерешительность. Как говаривал дедушка Ленин, «учение Маркса всесильно, потому что оно верно», но наш свежеиспеченный замполит Буриданенко постоянно зависал над вопросом: а что именно в нем верно сегодня, а что лучше перенести на завтра? Он был чистым, сферическим философом в вакууме гарнизонной жизни, чья карма заключалась в патологической, почти физиологической неспособности сделать окончательный выбор.
Попав по распределению на Северный флот, наш юный златоуст немедленно оказался на растяжке между двумя равновеликими охапками флотского сена. С одной стороны его властно манила суровая романтика прочного корпуса — экипаж атомной подводной лодки, где пахнет озоном, мужским потом, перегретым металлом и где можно героически спасать матросские души от неуставняковых синяков, неся в трюмы светлое, доброе, вечное. С другой стороны, ему тепло и плотоядно улыбался штаб флотилии, суля вельветовый уют, близость к адмиральским ягодицам и бесперебойное снабжение спиртом без риска погружения. Буриданенко метался между пирсом и штабом, мычал, вздыхал, цитировал Плеханова и никак не мог шагнуть ни вправо, ни влево. Железо пугало его своей прямотой и неотвратимостью, а штаб отталкивал перспективой всю жизнь покорно носить бумажки высокопоставленным маразматикам и протирать штаны на бесконечных парткомах.
С бабами у него происходила та же самая геометрическая и духовная трагедия. Ибо сказано: не хлебом единым жив человек, но и всяким словом, исходящим из уст женщины. На левом фланге его гарнизонного бытия маячила крепкая, сбитая, как торпедный аппарат, дева из военторга. От неё густо пахло наваристым борщом, домашним уютом и плотской, жизнеутверждающей силой, способной остановить на скаку не только коня, но и пьяного мичмана. На правом фланге мерцала утонченная Элеонора из гарнизонной библиотеки, читавшая Блока вслух и страдавшая от полярных ночей и дефицита свежих овощей. Буфетчица обещала сытую смерть от холестерина на перинах, Элеонора — изысканное духовное истощение под томик Цветаевой. Буриданенко поочередно таскался то в буфет, то в библиотеку, печально вздыхал над тарелкой с макаронами по-флотски и пускал мутную экзистенциальную слезу над каталожной карточкой. В итоге пышная жрица прилавка, не дождавшись конкретики, выскочила замуж за решительного турбиниста с соседнего борта, а Элеонора упорхнула на материк с заезжим московским проверяющим. Наш осел снова остался у разбитого корыта, уныло пережевывая свою духовную жвачку.
А потом Великая Империя, крякнув всеми своими проржавевшими шпангоутами, развалилась на куски. Вакуум вокруг Буриданенко дрогнул и пошел глубокими трещинами. Начались те самые, окаянные девяностые. Флот перестал получать деньги, исполинские корабли встали к пирсам гнить, а в морозном воздухе остро запахло диким, первобытным капитализмом и свободой, от которой хотелось выть. Перед нашим героем вновь разверзлась бездна выбора. Остаться на флоте, жрать пайковую гнилую капусту, носить гордое звание офицера и медленно, но верно спиваться в остывающей кают-компании? Или рвануть в политику, баллотироваться в мэры нашего закрытого гарнизонного городка, делить скудный бюджет и пилить на продажу медные кабели с брошенных казарм? Он опять завис. Писал по ночам предвыборные программы, остервенело рвал их, потом шел в каюту и пытался выдавить из себя философскую слезу над растоптанными судьбами Родины. Интеллигентная чеховская тоска по вишневому саду, которого отродясь не было на Кольском полуострове, смешалась в нем с трусливой жаждой наживы. Пока он тужился, пытаясь родить судьбоносное решение, история просто выплюнула его за борт. Вакуум схлопнулся окончательно. На флот пришли новые, зубастые ребята, которым политическая демагогия была даром не нужна, а в мэры пролез шустрый тыловик, который слов «экзистенциальный кризис» не знал в принципе, зато отлично понимал, почем нынче цветмет на вес в приемных пунктах.
Буриданенко оказался в чистом поле гражданской жизни, голый и неприкаянный. И, как всякая неприкаянная душа, ищущая готовую инструкцию по применению Вселенной, он радостно прибился к Свидетелям Иеговы. Там думать было не надо, а паства жаждала слова. Для бывшего флотского замполита это была родная, теплая, понятная стихия. Вместо конспектов съездов КПСС ему торжественно вручили журнальчик «Пробудитесь!», вместо политинформации перед заступлением на вахту началась уличная проповедь. Тот же самый идеологический скрипт, только фамилии верховных начальников поменяли. Вначале он ходил по подъездам, стучался в обшарпанные двери, светился постной благодатью и проникновенно вещал сквозь дверные цепочки ошалевшим от безденежья гражданам: «Вы хотите поговорить о Боге?». Ему казалось, что он впервые в жизни нашел свое истинное, непротиворечивое русло, где не нужно выбирать, ибо всё уже решено свыше. И вот он начал подниматься по иерархической лестнице все ближе к ста сорока тысячам спасённых...
Но тут государство, очнувшись от комы, решило, что конкуренты по промыванию мозгов ему не нужны, и эту лавочку прикрыли суровым судебным запретом. Очередная катастрофа. Очередной разрыв шаблона. Буриданенко опять оказался на распутье. Но годы взяли свое, и наш плюшевый политрук, устав питаться воздухом, наконец, эволюционировал в хищника. Он отринул марксизм, стер из памяти Иегову и с головой нырнул в мутные, но бездонные воды эзотерики и успешного успеха. Для начала он прошел курсы у великого Гандопаса, где назубок выучил, что «лидерство — это искусство заставить людей делать то, что они не хотят, с улыбкой на лице». Там он освоил барственные, уверенные жесты руками, научился выпячивать грудь колесом и произносить слово «мотивация» с правильной альфа-вибрацией в гортани. Потом, решив, что одной харизмы мало, он занес последние сбережения пронырливому Аяшу, окончательно постигнув высшую математику современного инфоцыганства — великое искусство продавать вакуум в красивых подарочных стаканчиках для кофе.
И вот, встречайте: просветленный Мастер Буриданенко. Таролог, нумеролог и бессменный проводник в тонкие астральные сферы. Он с помпой открыл свою онлайн-школу «Нумеро-Тарологической Сингулярности». Теперь он не сомневается. Никаких колебаний. Он сидит перед веб-камерой на фоне ловца снов, раскидывает потертые карты Таро, складывает цифры даты рождения и авторитетно, с настоящим ленинским прищуром, вещает скучающим домохозяйкам, почему от них ушел муж и когда именно в их сектор Скорпиона войдет мощный финансовый поток. Он продает им уверенность, которой у него самого отродясь не было. Он торгует стабильностью в мире, где всё летит в тартарары. И, что самое смешное и горькое, бабы несут ему деньги. Покупают ВИП-тарифы, оплачивают «кармические разборы» и истово молятся на его постные, уставшие глаза. Им кажется, что в этих глазах светится глубокая чеховская грусть, мудрость веков и тонкое понимание мятущейся женской души. А там, на самом дне этих глаз, плещется лишь холодный калькулятор, заученные скрипты от Гандопаса и сытая, абсолютная, непробиваемая пустота.

Часть 1

Осенью 2008 года контр-адмирал ВМФ в отставке, бывший флагманский штурман Краснознамённого Северного флота, оказался в Каунасе из-за одной из тех нелепых прихотей гражданской авиации, которые морякам всегда кажутся особенно смешными. До рейса оставалось чуть больше пяти часов.

Для пассажиров бюджетной авиакомпании это считалось почти катастрофой: люди нервно мерили шагами залы ожидания, без конца проверяли табло, покупали кофе в пластиковых стаканах и жаловались на судьбу. Однако человек, который когда-то неделями ждал погоды в северных морях, а иной раз проводил месяцы в автономном плавании, смотрел на ситуацию иначе. Пять часов были не задержкой, а просто неудачно организованной вахтой.

Он оставил чемодан в камере хранения, взглянул на табло вылетов и вышел в город. В те годы Ryanair только приучал Восточную Европу к мысли, что через полконтинента можно перелететь дешевле, чем когда-то стоил хороший железнодорожный билет. Мир становился меньше, расстояния съёживались, границы превращались в условность. Контр-адмирал относился к этим переменам с уважением, хотя и без особого восторга. Его поколение привыкло считать путешествие частью жизни, а не услугой, которую можно приобрести по акции за двадцать девять евро и девяносто девять центов.

Каунас встретил его типичной балтийской осенью. Небо низко нависало над крышами, словно тяжёлый свинцовый колпак. Ветер шевелил последние листья в старых липовых аллеях, временами приносил мелкий дождь и тут же уносил его дальше по улицам. Город выглядел одновременно старым и молодым. На фасадах ещё угадывались следы ушедшей эпохи, кое-где попадались выцветшие вывески, оставшиеся едва ли не со времён перестройки, но рядом уже сияли новенькие витрины банков, туристических агентств и магазинов мобильной связи. Европа постепенно переваривала своё восточное наследство, не спеша и без особого шума.

Он прошёл по Лайсвес-аллее, заглянул в книжную лавку, где на одной полке соседствовали литовские поэты, советские справочники и дешёвые детективы на русском языке. Потом долго бродил по Старому городу, рассматривая костёлы, узкие переулки и старинные дома с облупившейся штукатуркой. В этих местах чувствовалось странное смешение времён. Казалось, что за ближайшим углом вполне можно встретить монаха времён Ягеллонов, немецкого купца из Ганзы или советского инженера, опоздавшего на работу лет тридцать назад.

Выйдя к месту, где Нярис впадает в Неман, он остановился и некоторое время смотрел на воду. Моряки редко проходят мимо реки равнодушно. Вода обладает удивительным свойством поднимать со дна памяти то, что человек давно считает забытым. Так случилось и сейчас. Перед ним неожиданно возникли Североморск, Полярный, губа Гремиха, тяжёлые атомные подводные крейсеры у причалов и бесконечная полярная ночь, в течение которой время словно теряет привычный ход. Вспомнился запах мазута и мокрого железа, снег, летящий почти горизонтально под ударами арктического ветра, молодые лейтенанты с красными от мороза лицами и абсолютной уверенностью, что впереди у них целая вечность. Тогда будущее представлялось длинным океанским переходом, который никогда не закончится. Теперь же большая часть плавания уже осталась за кормой, и человек невольно начинал чаще смотреть назад, чем вперёд.

Сумерки спустились неожиданно быстро. Балтийская осень вообще не любит долгих церемоний. Ещё несколько минут назад город был просто серым, а потом вдруг оказался вечерним. Загорелись фонари, в окнах появились огни, прохожие ускорили шаг. Контр-адмирал почувствовал, что прогулка порядком его утомила, и он решил найти место, где можно спокойно переждать оставшиеся до рейса часы.

Рюмочную он обнаружил случайно. Узкая каменная лестница уходила в подвал между двумя старыми домами. Над входом висела потемневшая деревянная вывеска, которую время успело обработать не хуже морской соли. Если бы он прошёл на несколько метров дальше, то наверняка не заметил бы её вовсе.

Внутри оказалось тепло. Помещение освещалось жёлтым светом старомодных ламп, а воздух был наполнен запахами, которые невозможно встретить в современных барах. Здесь пахло старым дубом, десятилетиями впитывавшим дым, спирт и человеческие разговоры. Пахло бочками, настоянными на времени не хуже хорошего коньяка. Пахло травами, можжевельником, полынью, сушёной мятой и чем-то ещё трудноуловимым, напоминавшим одновременно церковный ладан и смолу старых корабельных палуб. По стенам висели пожелтевшие фотографии, литографии и какие-то предметы, назначение которых давно забылось даже самим хозяином.

Сам хозяин выглядел так, словно являлся частью обстановки. Невысокий старик с сухим лицом и внимательными глазами сначала сделал вид, что совершенно не понимает русского языка. Он отвечал короткими литовскими фразами, пожимал плечами и смотрел на гостя с осторожностью человека, который слишком долго прожил на свете, чтобы доверять незнакомцам. Однако спустя некоторое время выяснилось, что его русский не только безупречен, но и заметно богаче, чем у многих современных телевизионных ведущих. Контр-адмирал не стал задавать лишних вопросов. За долгую жизнь он усвоил простое правило: если человек сначала скрывает свои знания, значит, на это есть причины.

Они разговорились. Сначала о погоде, потом о море, затем о городах, которые оба знали лучше, чем следовало бы знать случайным знакомым. Старик слушал внимательно и почти не перебивал. Иногда ему достаточно было одного взгляда, чтобы продолжить чужую мысль раньше, чем собеседник успевал её закончить. От этого возникало странное ощущение, будто разговор ведётся уже не первый час и даже не первый день.

Ближе к полуночи хозяин неожиданно спросил:

— Вы знаете, какая сегодня ночь?

Контр-адмирал пожал плечами.

— Для меня — ночь между рейсами.

Старик усмехнулся.

— А для Каунаса — годовщина смерти Витаутаса.

Имя было знакомо ещё со школьных времён. Великий князь литовский, победитель крестоносцев, герой учебников и памятников.

— История, — сказал контр-адмирал.

— Нет, — ответил хозяин. — История начинается тогда, когда люди забывают, что всё это было на самом деле.

Он налил в маленькие рюмки тёмную настойку и некоторое время молчал, словно решая, стоит ли продолжать.

— У нас говорят, что в эту ночь Витаутас посещает наш город. Не как призрак и не как святой. Просто приходит посмотреть, что осталось от его времени. Он проходит по улицам, заглядывает в дома, слушает разговоры живых. А иногда ему встречаются люди, которым позволено увидеть чуть больше остальных.

Контр-адмирал улыбнулся. За свою жизнь он слышал немало легенд, и большинство из них рождалось после третьей рюмки. Но почему-то сейчас старик говорил так спокойно и буднично, словно рассказывал не сказку, а расписание пригородного автобуса.

За окнами шумел ветер. Где-то в глубине подвала едва слышно скрипнули старые доски. Настенные часы начали отбивать полночь, и в этот момент контр-адмиралу вдруг показалось, что в рюмочной стало заметно теснее, чем ещё минуту назад.

### Часть II

Последний удар часов ещё дрожал под закопчённым сводом подвала, когда контр-адмирал заметил первое движение. Сначала ему показалось, что виноват тусклый свет ламп или выпитая настойка, оказавшаяся крепче ожидаемого. Однако через несколько секунд стало ясно, что дело не в освещении и не в алкоголе.

Деревянная фигура старого князя, стоявшая возле дальней стены, медленно повернула голову. Затем сошла с бочки. За ней последовала вторая. Потом третья. Но на этом чудеса не закончились. Напротив, они только начинались.

Фигуры словно вспоминали, как быть людьми. Движения их сначала были осторожными, почти неуверенными, как у моряков после долгого шторма, впервые ступивших на берег. Потом скованность исчезла. Через несколько минут по рюмочной уже ходили живые люди в старинных одеждах, а пустые столы постепенно заполнялись гостями из разных столетий.

Контр-адмирал не испугался. Во-первых, морская служба вообще плохо сочетается с впечатлительностью. Во-вторых, за годы жизни он видел столько вещей, которые потом приходилось объяснять высоким комиссиям, что давно усвоил полезное правило: сначала наблюдай, а удивляться будешь потом.

За длинным столом собиралось общество чрезвычайно представительное. Здесь были князья, рыцари, магнаты, шляхтичи, городские старосты, купцы, монахи и несколько военных, по выправке сразу узнаваемых даже спустя столетия. Военная порода меняется медленно. Меняются мундиры, оружие и государственные границы, но выражение лица человека, привыкшего командовать другими людьми, остаётся примерно одинаковым.

Первым появился высокий седой рыцарь в потемневших латах. За ним последовал шляхтич с роскошными усами и таким самодовольным видом, будто всё Великое княжество Литовское было построено лично им в свободное от обеда время. Затем подтянулись ещё несколько персонажей. Каждый занимал своё место так уверенно, словно отсутствовал не сотни лет, а лишь ненадолго выходил покурить.

Разговор начался сразу и без всяких церемоний.

— Я всегда говорил, что союз с поляками был ошибкой, — заявил один из князей.

— А я всегда говорил, что вы плохо понимаете арифметику, — немедленно ответил другой. — Без союза вас бы съели соседи.

— Нас и с союзом пытались съесть.

— Но не доели.

Контр-адмирал невольно усмехнулся. За последние сорок лет он присутствовал примерно на двух тысячах совещаний различного уровня: от капитанских разборов до заседаний адмиральских советов. И сейчас с удивлением обнаружил, что политическая мысль за прошедшие века почти не эволюционировала. Изменились названия государств, карты, флаги и вооружения, но спор между людьми по-прежнему сводился к вопросу, кто виноват в прошлых ошибках и почему именно другие должны были поступить умнее.

Ожившие литовцы обсуждали войны с крестоносцами, отношения с Москвой, польскую унию, восстания, разделы, империи и революции. Причём каждый видел историю исключительно со своей стороны. Один князь доказывал, что государство погибло из-за недостатка твёрдой власти. Второй был убеждён, что всему виной избыточная твёрдость власти. Третий обвинял соседей. Четвёртый — собственных потомков.

«Поразительно, — подумал контр-адмирал. — Стоит человеку умереть, и он становится частью истории. Но это совершенно не означает, что он начинает её понимать».

Между тем спор разгорался всё сильнее. Рыцари обвиняли политиков. Политики обвиняли купцов. Купцы обвиняли налоги. Монахи обвиняли человеческие страсти. Шляхта обвиняла вообще всех подряд. С точки зрения бывшего штурмана картина выглядела удивительно знакомой.

«Любой штаб после сокращения финансирования», — мысленно поставил диагноз контр-адмирал.

Однако самое удивительное началось позже. В дальнем конце подвала появился человек в чёрном сюртуке. Никто не заметил, откуда он пришёл. Просто в какой-то момент его не было, а в следующий он уже сидел за столом. Перед ним лежала огромная книга в тёмном переплёте, окованная металлическими уголками.

Шум постепенно стих. Даже князья замолчали. Контр-адмирал сразу понял: перед ним находится персонаж более важный, чем все присутствующие правители вместе взятые.

Человек раскрыл книгу. Страницы зашуршали. И началось самое странное событие этой ночи. Это была Книга Памяти города. Не летопись королей. Не хроника побед. Не перечень великих деяний. На её страницах жили обычные люди.

— Йонас, сапожник, тысяча восемьсот сорок третий год, — прочитал человек.

И рядом возник старик в кожаном фартуке. Мгновение назад его не существовало. Теперь он стоял возле стола, смущённо улыбался, поправлял седые волосы, а потом исчез. Но прежде успела промелькнуть вся его жизнь: мастерская, жена, дети, тяжёлая работа, старость, смерть. Целая человеческая судьба вместилась в несколько секунд.

Следом появились вдова, школьный учитель, железнодорожник, городской врач, ученик гимназии, продавщица свечей, почтальон, часовщик, солдат, погибший в Первую мировую войну, и маленькая девочка, умершая от скарлатины задолго до того, как кто-либо из ныне живущих родился на свет.

Контр-адмирал смотрел заворожённо. Внезапно он понял, что история лжёт людям вовсе не из злого умысла. Она просто вынуждена экономить место. В учебниках остаются князья. На памятниках остаются полководцы. В названиях улиц остаются политики.

Но настоящая жизнь государства состоит из миллионов людей, имена которых никто не помнит уже через два поколения. Именно они строят города, растят детей, пекут хлеб, чинят сапоги, умирают. А потом исчезают. Не потому, что были незначительны, а потому, что человеческая память теснее человеческой жизни.

Человек в чёрном продолжал читать. И вдруг контр-адмирал увидел моряков. Сначала одного. Потом другого. Потом целую группу. Они появились словно из тумана: молодые, весёлые, в бушлатах. Кто-то смеялся, кто-то курил, кто-то рассказывал анекдот.

И тут адмирал узнал лица. Некоторых из них уже давно не было в живых. Один погиб в море, другой умер от болезни, третий разбился на машине в девяностые годы, четвёртый просто исчез из жизни, как исчезают люди после перевода в другой гарнизон. А здесь они стояли рядом, молодые и живые, и смотрели на него так, словно прошёл не целый век, а всего несколько часов после окончания очередной вахты.

Никто ничего не говорил. Да и говорить было не нужно. Есть вещи, которые моряки понимают без слов.

Контр-адмирал вдруг почувствовал, что начинает понимать смысл этой ночи. Память — вовсе не архив, не склад документов, не музей. Память — это порт. Странный порт вне времени, где продолжают существуют все корабли, давно ушедшие из плавания. Пока о человеке помнит хоть кто-нибудь, его маршрут ещё не завершён окончательно.

Он посмотрел на оживших князей, на рыцарей, на простых горожан, возникавших из страниц книги, и неожиданно подумал, что время похоже на море гораздо больше, чем считают философы. Люди уверены, будто события уходят в прошлое. На самом деле они лишь скрываются за горизонтом. А любой старый штурман знает: исчезнувший за горизонтом корабль вовсе не перестаёт существовать.

### Часть III

К тому времени, когда разговоры за длинным столом начали понемногу стихать, контр-адмирал уже почти перестал удивляться происходящему. Более того, его всё чаще посещала мысль, что удивляться следует не ожившим князьям и рыцарям, а обычной человеческой жизни, в которой люди почему-то считают естественным платить налоги, выбирать начальство, верить газетам и строить планы на десятилетия вперёд, прекрасно зная, что ни один из этих планов никогда не будет выполнен именно так, как задумывался. На фоне подобных странностей ночное собрание нескольких столетий литовской истории выглядело вполне разумным мероприятием. Именно поэтому дверь в дальнем конце подвала он заметил не сразу. Вернее, заметил-то он её сразу, но поначалу не осознал всей странности её появления. Лишь спустя некоторое время память штурмана, привыкшая фиксировать расположение предметов не хуже корабельного журнала, подала сигнал тревоги: этой двери здесь не было.

Она стояла у дальней стены так естественно, словно существовала всегда. Тяжёлая, деревянная, окованная потемневшим железом, без ручки, без замка, без каких-либо украшений, она производила впечатление не входа в какое-то помещение, а скорее границы между двумя состояниями мира. Контр-адмиралу доводилось видеть похожее чувство на море. Иногда в густом тумане вдруг возникает смутная линия горизонта, и ты понимаешь, что смотришь не на объект, а на саму границу между известным и неизвестным. Здесь было нечто подобное. Любопытно, что никто из присутствующих не обращал на дверь особого внимания. Вернее, обращал, но так, как живые люди относятся к старому кладбищу или к собственному возрасту: все знают о его существовании, однако предпочитают не обсуждать лишний раз.

По мере приближения рассвета гости один за другим начали покидать рюмочную. В этом исчезновении не было ничего театрального. Никто не растворялся в клубах дыма и не проваливался сквозь землю. Просто человек становился всё менее отчётливым, словно удаляющийся корабль в морской дымке. Сначала пропадали мелкие детали одежды, потом черты лица теряли резкость, потом фигура словно смешивалась с полумраком, и через несколько мгновений на её месте уже оставался только пустой стул. Первыми ушли горожане из Книги Памяти. Затем купцы и монахи. Потом начали исчезать рыцари. Последними оставались князья, которые даже на пороге вечности продолжали спорить друг с другом. Контр-адмирал слушал их со всё большим удовольствием. Он давно заметил, что люди, прожившие бурную жизнь, в старости становятся похожи друг на друга независимо от эпохи. Адмиралы напоминают князей, князья напоминают председателей комитетов, председатели комитетов напоминают капитанов дальнего плавания. Все одинаково убеждены, что мир пошёл не туда сразу после того, как перестал прислушиваться именно к ним.

Наконец за столом остались лишь хозяин рюмочной, сам контр-адмирал и высокий человек в княжеском плаще, которого невозможно было не узнать. Витаутас сидел молча, разглядывая пустые кубки и медленно гаснущие свечи. Его лицо уже не походило на изображения из школьных учебников. Сейчас он выглядел просто очень старым человеком, прожившим слишком длинную жизнь и увидевшим слишком много человеческой глупости. В какой-то момент князь поднялся, подошёл к двери и положил ладонь на дерево. Некоторое время он стоял неподвижно, словно прислушивался к чему-то по ту сторону. Затем покачал головой и негромко произнёс: «Значит, ещё не пора». Тогда контр-адмирал решил, что речь идёт о самом князе, но впоследствии неоднократно возвращался к этим словам и всякий раз приходил к выводу, что хорошие фразы обладают неприятной привычкой менять адресата задним числом.

После этого Витаутас вернулся к столу, расстегнул пояс и снял висевший на нём палаш. Клинок выглядел старым даже по меркам этой ночи. Рукоять была отполирована ладонями нескольких поколений владельцев, металл хранил следы времени, а ножны производили впечатление вещи, пережившей больше войн, чем некоторые государства.

— Штурман не должен уходить без компаса, — сказал князь, протягивая оружие.

Бывший флагманский штурман Северного флота машинально взял палаш и уже собирался заметить, что между компасом и холодным оружием существует определённая техническая разница, однако вовремя отказался от этой мысли. За последние часы он увидел достаточно странностей, чтобы не придираться к деталям.

Дальнейшие события оказались покрыты туманом настолько густым, что любой моряк признал бы его навигационно опасным. Позже контр-адмирал много раз пытался восстановить последовательность происходившего. Безрезультатно. Он не помнил, как покинул рюмочную. Не помнил, как оказался на улице. Не помнил дороги в аэропорт, регистрации и прохождения контроля безопасности. С точки зрения здравого смысла именно на таможенной рамке история должна была со скандалом оборваться, но память на этом месте была аккуратно вырезана, словно чьей-то уверенной штурманской рукой.

Очнулся он уже в самолёте. Сначала всё выглядело совершенно обыденно. Кресло по-прежнему не желало принимать удобное положение. Где-то впереди плакал ребёнок. Из салона доносился характерный запах пластика, дешёвого кофе и человеческого терпения, которое ещё не знает, сколько ему предстоит провести времени в воздухе. Стюардессы деловито двигались по проходу. Пассажиры читали журналы, листали рекламные буклеты и готовились к очередному перелёту, ничем не отличавшемуся от сотен предыдущих. Контр-адмирал даже испытал некоторое облегчение. После ночи, проведённой в компании покойных князей, обычный бюджетный авиарейс казался островком здравомыслия.

Это ощущение продолжалось до тех пор, пока он не взглянул на информационное табло. Сначала он смотрел на него без всякой мысли. Потом перечитал надпись ещё раз. Затем окончательно проснулся. Самолёт следовал во Франкфурт-Хан. Между тем билет у него был в Дублин. Несколько минут бывший штурман тщетно пытался понять, каким образом человек его профессии сумел сесть не на тот рейс. За годы службы ему доводилось выводить корабли через районы со сложнейшей ледовой обстановкой, работать в условиях полярной ночи и ориентироваться там, где гражданские навигаторы начинали нервнича

Замкнутый флотский коллектив — это не просто группа людей в одинаковой казенной робе, запертая на краю географии. Это суровый алхимический тигель, в котором под колоссальным давлением флотской субординации, полярной ночи и хронического идиотизма человеческая природа мутирует до совершенно античных, эпоса достойных масштабов.

На базе водолазов в Полярном, где законы физики регулярно плакали от бессилия, а здравый смысл считался открытым демаршем против командования, главным демиургом и постановщиком судеб выступал некий москвич. Паспортные данные его история милосердно стерла в пыль, оставив лишь емкий иероглиф позывного — Столица.

Столица был водолазом от Бога и залетчиком от дьявола. Свою службу он воспринимал как досадную, но неизбежную паузу между отсидками на гарнизонной гауптвахте. Драки, самоволки и употребление внутрь всего, что горит, включая ракетное топливо в гомеопатических дозах, были его естественной средой обитания. Но когда Столицу в очередной раз выпускали на волю, ему становилось экзистенциально скучно. А скучающий матрос, как известно, страшнее вражеской торпеды. И тогда он начинал двигать человеческие судьбы, словно фигурки на шахматной доске, щедро политой портвейном.

Служил в их подразделении аварец. Звали его Магомед. Магомед спустился из такого глухого и высокого аула, где колесо, судя по всему, еще не запатентовали, а гравитацию уважали только по большим мусульманским праздникам. Природа, создавая этого горца, явно находилась в ударе и на материал не поскупилась. Ширина плеч Магомеда вызывала тихую панику у дверных косяков, а голова его была топологической аномалией восемьдесят девятого размера.

Именно этот монументальный череп поставил жирный крест на его водолазной карьере. Втиснуть Магомеда ни в один штатный акваланг было физически невозможно. Когда старшина, потея, краснея и поминая всех языческих богов, попытался натянуть на него стандартный общевойсковой противогаз, резина затрещала, жалобно пискнула и лопнула с таким звуком, будто порвался сам пространственно-временной континуум. Водолазные шлемы и гидрокомбинезоны капитулировали перед этой гранитной башкой один за другим, словно французская армия. В итоге командование, устав списывать разорванное в клочья казенное имущество, плюнуло и определило этого циклопа в единственное место, где объем черепа не влиял на боеготовность Северного флота — на овощные склады.

При всей своей чудовищной, первобытной мощи Магомед был невероятно, кристально добр. Он мог часами смотреть, как чайка клюет корку казенного хлеба, и улыбаться так, словно ему показали первый день Творения. Но флотскую доброту часто и фатально путают со слабостью.

Однажды вечером стайка скучающих «полторашников» — матросов, отслуживших полтора года и возомнивших себя солью земли и элитой вооруженных сил — решила преподать молодому горцу урок суровой уставной годковщины. Они зажали его в умывальнике. Магомед долго, искренне не понимал, чего от него хотят эти суетливые, агрессивные люди. Он светло улыбался и просил их идти с миром. Но когда самый борзый из них попытался пробить ему в грудь свою коронную «фанеру», миролюбие аварца закончилось, уступив место генетической памяти предков.

Он не стал применять сложные приемы рукопашного боя или вспоминать фильмы с Брюсом Ли. Он просто сгреб их всех в одну кучу. Гулко хрустнули кости, раздался сдавленный писк, и через мгновение элита флота разлетелась по мокрому кафелю, как кегли от пушечного ядра. Тех, кто смог уползти, догонять он не стал, ибо был милосерден. Тех, кто остался лежать в неестественных позах, аккуратно собрали санитары и увезли в гарнизонный госпиталь с переломами, вывихами и глубочайшими душевными травмами.

После этой показательной лекции по сопротивлению материалов желание практиковать годковщину на Магомеде отпало у всего гарнизона раз и навсегда. Горец обрел абсолютный иммунитет, дипломатическую неприкосновенность и вечный покой среди мешков с прошлогодней капустой.

Но флот, как известно, не терпит святости. Столица, глядя на этого непорочного гиганта, решил, что зияющую брешь в вопросе полового воспитания горца пора заполнять, ибо нечего человеку мучиться в неведении.

Кандидатура нашлась быстро. При базе околачивалась вольнонаемная мадам по имени Фреди. Это был настоящий тяжелый крейсер береговой обороны: рост метр восемьдесят, водоизмещение — глубоко за центнер, а взгляд такой, что им можно было колоть паковый лед в заливе. Фреди славилась феноменальным, всеобъемлющим гостеприимством. Через ее жаркие, необъятные объятия прошел, кажется, весь переменный состав флотилии, у кого только хватало смелости и запаса прочности на абордаж. В качестве бонуса к Фреди прилагался сынок — пускающий пузыри и вечно лыбящийся великовозрастный балбес с явной печатью вырождения на челе. От кого мадам прижила это чудо природы, не знал никто, включая саму мадам.

Столица подошел к делу как стратег. Выбрав момент, он с трагическим лицом сообщил Магомеду, что одинокая женщина остро нуждается в грубой мужской силе — полку прибить, дров наколоть, ну и вообще, поддержать хрупкое создание по хозяйству. Магомед, преисполненный кавказского рыцарства, отправился помогать.

Вернулся он на следующие сутки, аккурат к ужину. Лицо аварца светилось таким нездешним, радиоактивным светом, что от него можно было запитывать аварийное освещение в казарме. Столица довольно потер руки: эксперимент увенчался полным успехом, природа взяла свое.

О шутке забыли месяца на три. Пока однажды Столицу не перехватил на пирсе чеченец Рустам.

Фигура эта заслуживает отдельного эпоса. Рустам тянул лямку на торпедолове — маленькой, юркой и вечно пропахшей водорослями посудине, чья главная задача заключалась в вылавливании из стылых вод отстрелянных практических торпед. До призыва этот кристальный горец не то что спиртного не нюхал, он даже забродивший айран считал греховным напитком. Но торпедолов перемалывает любые догмы. Практическая торпеда — это ведь не только болванка с умной электроникой, это еще и резервуары, в которых плещется он. «Спирт-двадцать один». Адская топливная смесь.

Сначала Рустам смотрел на пьющих сослуживцев с брезгливостью ветхозаветного пророка, но ледяной баренцевоморский шторм быстро выдул из него горскую категоричность. К исходу службы Рустам превратился в главного дегустатора и сомелье флотилии. Он мог с закрытыми глазами по запаху определить, из какой именно торпеды слита жидкость и какова степень ее очистки через противогазный угольный фильтр.

Забегая вперед, скажу, что карма настигла его уже на гражданке: когда дембель Рустам ввалился в родной дом, источая густой, многолетний, въевшийся в самую ДНК перегар «двадцать первого», его седобородый дед даже кричать не стал. Старик просто вынес ему потертый посох и приказал искупать позор. И Рустам пошел. Пешком. До самой Мекки. Через раскаленные пески Туркмении, через перевалы Ирана, пыль Ирака и Кувейта, шаг за шагом выжимая из себя флотский спирт под безжалостным азиатским солнцем.

Но тогда, на пирсе, до Мекки было еще далеко. Рустам задыхался, давился истерическим смехом и медленно сползал по холодному железу кнехта. Выяснилось страшное. Аварец влюбился. И не просто влюбился — он твердо решил жениться на Фреди. Более того, этот кристально чистый идиот уже отправил письмо в свой горный аул отцу, патриарху рода. Он звал отца на Север, чтобы познакомить с невестой и ее пускающим слюни приплодом, а сразу после долгожданного ДМБ планировал увезти этот цирк уродов к себе на родину.

У Столицы похолодело между лопаток. Он живо представил себе картину локального апокалипсиса. Как с гор спускается седобородый аксакал, приезжает в Полярный, видит центнеровую Фреди с ее слюнявым отпрыском, достает фамильный кинжал и методично вырезает всю базу водолазов под корень, смывая позор с рода, начав, естественно, со столичного сводника. Ситуация требовала немедленного хирургического вмешательства. Письмо перехватывать на почте было поздно, а горцу нужно было срочно ломать психику и возвращать в суровую реальность.

Военный совет заседал в курилке, дымя «Примой» и источая идеи одна гениальнее другой. Спасать товарища решили клином. На счастье заговорщиков, в гарнизон как раз приехала погостить девица из Мурманска — дочка местной клубной уборщицы. Девица пошла в мать, унаследовав широту взглядов и пугающую, абсолютную безотказность в вопросах любви к военным морякам.

Был организован подпольный банкет. Магомеда накачали корабельным спиртом до состояния полного физического и морального изумления и аккуратно складировали в отдельной каюте. Туда же, с соответствующими инструкциями и авансом, Столица запустил мурманскую гостью. Девица отработала гонорар на совесть — к утру Магомед был уверен, что попал в рай, где гурии делают вещи куда более познавательные, чем выпечка чуреков.

Но это была лишь половина спасательной операции. Параллельно Столица отловил самого безответного, прозрачного матросика Тихонова. Тихонов был коллегой Рустама по тому же проспиртованному торпедолову, но в отличие от кавказца, спирт в него не лез, а суровая служба давила так, что он научился фотосинтезировать и дышать через раз, лишь бы не привлекать к себе внимания флотского начальства. Под благовидным предлогом Столица отправил его с какой-то посылкой к мадам Фреди. А как только Тихонов переступил порог ее гостеприимной квартиры, Столица запустил информационную торпеду.

Протрезвевшему Магомеду аккуратно шепнули, что матрос Тихонов прямо сейчас, в данный момент, безжалостно топчет его законную невесту.

Аварец взревел раненым барсом. Земля содрогнулась. Он вышиб дверь в квартиру мадам вместе с косяком и куском несущей стены. Но матрос с торпедолова Тихонов, видимо, спинным мозгом осознав, что законы физики, анатомии и перспективы выживания работают сейчас категорически против него, включил какую-то глубоко законспирированную внутреннюю систему катапультирования.

Прыжком это назвать было нельзя — прыжок подразумевает расчет траектории и отталкивание от поверхности. Тихонов же просто вышел в окно с грацией лома и скоростью зенитной ракеты. Он использовал высшие аэродинамические свойства до смерти перепуганного организма и растворился в полярном воздухе. Матрос бежал так, что не оставлял следов на снегу, и на автопилоте залетел на угольный склад гарнизонной котельной. Там, среди черных терриконов и смерзшихся джутовых мешков с антрацитом, он закопался на целые сутки.

Это был не просто страх, это был глубокий философский ретрит. Лежа в угольной пыли, Тихонов понимал, что он, в сущности, тоже органика, и если аварские руки Магомеда до него доберутся, то оказанное давление неминуемо превратит матроса либо в алмаз, либо в угольную крошку. Перспектива стать ювелирным украшением для мадам Фреди Тихонова не прельщала. Поэтому он не дышал, не моргал и, кажется, даже сердце свое остановил усилием воли. Он стал черным, невидимым и абсолютно беззвучным.

Пока Тихонов сливался с углем, до самой Фреди — опять же стараниями вездесущего Столицы — дошли красочные, обогащенные грязными деталями слухи о ночных подвигах ее «жениха» с мурманской залетной девкой.

Фреди, женщина гордая и знающая себе цену на флотском рынке, явилась на разборки лично. Она орала так, что с радаров ПВО пропадали низколетящие цели, попутно обвинив испарившегося Тихонова в попытке изнасилования, а Магомеда — во всех смертных грехах, начиная с падения Римской империи. Она прокляла аварца, его горы, его предков и весь Краснознаменный Северный флот заодно.

Свадьба была расторгнута к обоюдному спасению сторон. Магомед на собственном горьком опыте усвоил, что женское коварство страшнее глубинной болезни, и навсегда ушел в монастырскую тишину своих овощных складов, дожидаясь ДМБ. Тихонов, отмывшись от угля, обнаружил у себя на висках стойкую седину, но был счастлив тем фактом, что его скелет остался внутри тела, а не снаружи. А Столица, убедившись, что геополитический кризис миновал и кровная месть благополучно отменяется, со спокойной душой ушел в очередную самоволку, напился, подрался с патрулем и привычно сел на гауптвахту, чувствуя себя полноправным, хотя и слегка уставшим вершителем человеческих судеб.