OtecOnan

Дача летом - это очко.
Особенно, если это дача тещи. Об отмене крепостного права эта старая пизда не слышала и слышать ничего не хотела. Двоих мужей на этой даче положила, последний, то есть третий, в коем ещё теплилась жизнь, вряд-ли сможет пережить новый сезон. Ему придет пизда, так же как чесноку, который не перезимовал.

Мама. Сколько в этом слове любви и нежности. Одновременно сколько в этом слове фальши и ненависти, когда эта мама и не мама вовсе. Про тещу давным давно всё сказал Хой: "Тёща моя – злая свинья, Тёща моя коростовая, Харя злая, вот такая, хочется плевать, На фига нужна вторая мать?". Но я безропотный каблук, говно на палочке, подай-принеси, рукожопое чмо, бесплатное приложение к ее дочери, импотент. При этом вся дачная хуйня держится именно на мне. Землю вспахать, я. Посадить, я. Постричь деревья, я. Вывезти мусор, тоже я. Где блядь логика, ау, мама.

Но это всё внутри меня. А снаружи я-чмо. Что скажут, то и делаю. Мне загорать некогда. Загорать может только мама и жена. А рабы должны вьебывать пока солнце не сядет. При этом из тестя помошник как из говна пуля. Только отвернешься, его след простыл. Вернётся через пол часа, в говно. Дойдет до ближайшей грядки, ебнется и спит ебалом в рассаде, а на него кошки гадят. Хули добру пропадать.

После девятого мая сажаем картошку. По каждому ряду натянута веревка, будто мы в шахматы собираемся играть. Лунки должны быть одинаковыми, как пизда у мамы. Картофелины нужно класть, а не ложить, ею твою налево. И так далее, и тому, блядь подобное.

Зачем Бог изобрел тёщу? Ни один из знакомых мне батюшек ответа так и не дал. "Все мы твари божьи". А эта просто тварь. Очень хочется её саму закопать. Заебашить в компост. Всё на благо. Мотоплугом раскроить её тело. Засунуть кочерыжку ей в жопу. Мама.
..и, конечно же, развестись. Вылечить от алкоголизма тестя. Он же доходяга. А так, гляди ещё будет коптить жизнь. И уехать с ним на рыбалку, например, в Финляндию. Я слышал, у них там самая лучшая рыбалка. А червей в теще разводить. О, в ней будет дохуя червей. И опарышей.

Но пока меня окрикивают, как собаку, мол, хули я там так долго вожусь. Новое задание для раба. Бегом. То есть, к ноге.

И я бегу. Мама стоит на трассе. На ней неебически огромная шляпа и парео, через которое выглядывают белесые свиные телеса. И дочь вся в нее. Меня немного тошнит, поэтому я отворачиваюсь. Мама приказывает мне копать траншею. Я же экскаватор. Траншея нужна, чтобы с участка уходила лишняя вода. Чтобы соседей пидорасрв затопило, а нас нет.

Траншея готова. Это даже не траншея, а окоп. Можно разведывательный взвод посадить, чтобы они могли наблюдать за тёщей. Чтобы корректировщик огня мог точно определить куда сбрасывать ядерную бомбу.

В дом мне нельзя. Я - грязный. Теща велит мне сначала помыться. В баню мне тоже нельзя, натопчу. Мыться можно только из шланга ледяной водой. Полезно же. Только яйца становятся размером с горошины. А в остальном, одна польза.

Подползает тесть. Он не может встать. Он просит воды. Я лью ему из шланга прямо в пасть. Тесть оживает.

- Давай её убьём?- умоляет он меня.

Я вижу в его глазах собачью грусть.

- Давай, а?! Не могу так больше жить.

Какое-то время я думаю, думаю, что это единственный выход. Убить тещу, жену и сжечь дачу. Никаких следов. Свобода попугаям!

- Я согласен.

Тесть встаёт на ноги. Он весь сияет. Теперь он похож на последнего из Могикан. Он мой вождь. Мы выбираем оружие. Он штыковую лопату, я секатор. Мы идём в дом. Теща возится у плиты, моей жены не видно, наверное, срет. Она постоянно срет. Это у нее диета такая. Её диетолог сказал, что нужно чаще срать.
Тесть меньжуется, я тоже не спешу нанести первый удар. Теща замечает нас, но не понимает зачем мы пришли, ещё и с инструментами. Она прогоняет нас. Кричит, что мы свиньи, натоптали, а ей убирать. Она дребезжит всем телом, так что парео натягивается и вот-вот лопнет. Тогда тесть бьёт ее наотмашь лопатой. Рассекает голову. Теща заваливается на бок. Падает. Я подбегаю к ней и втыкаю секатор в шею.

- Умри!!!

Какое-то время мы гасим и кромсам труп. Очень много крови. Тесть запутался в ошметках парео, споткнулся и упал. Тесть тоже мертв. Это подстава с его стороны. Старый пидорас, мы так не договаривались.

На кухню заходит моя жена. Запыхавшаяся от сёра. От нее за версту несёт уличным сортиром. Она видит эту картину и начинает орать. Я хватаю с плиты сковороду и бью ей по голове. Затем ещё и ещё, пока на полу не получается месиво из мозгов и жаренной картошки. Если добавить кинзы, то получится что-то грузинское, почему-то подумал я.

К вечеру дача рыдала, а я шел по рельсам куда глаза глядят, зная точно, что до первого патруля, потому что так больше жить нельзя.

Меня задержали по горячим следам. Три трупа и поджог. Ничего так статьи. Следователь, взявший мое дело, слушал очень внимательно. Вопросами не грузил. Я сам всё выложил. А потом он сказал, что я могу быть свободен и выписал мне пропуск.

- Как, свободен?- удивился я.

- Дачная амнистия,- ответил следователь.

Чудо-женщина, могла поссать стоя, как лошадь. А потом, как ни в чём не бывало ускакать в закат,то есть в ближайшее питейное заведение, там пить до самого закрытия, подраться с двумя здоровенными мужиками и отсосать бармену в самом грязном туалете в мире, лишь бы не платить за выпивку. Если бы раздавали святость, ей нужно было бы выдать первой.

А утром, как огурец, она снова спешит на работу. От неё всё ещё разит ночными приключениями, но разум чист, как белый лист. И она даёт, даёт, даёт...по три нормы и хоть бы хны.

Вечерний гудок разрезает заводской гвалт. Смена окончена. Пора валить. Нормы в печь, всё в печь, кроме мыслей о том как провести вечер. И с кем.


Ближайший бар, она выносит дверь с ноги. На стойке уже налито. Она выпивает залпом. Одну, вторую, третью. Отпустило. Наконец-то.

А дальше всё таже круговерть с ночи до утра. По одному и тому же сценарию. И снова утром она бодра и свежа, спешит дать три нормы, как будто она и не человек вовсе.

Но придёт весна. И первая капель начнёт расшатывать её. Сначала она начнёт опаздывать на работу, затем вместо трёх норм за смену не дотягивать и до одной.
Последуют выговоры, потом её возьмут на карандаш, и однажды, делая минет бармену, она задумается и мысли её будут так далеко далеко, что она случайно откусит этот надоевший ей маленький вонючий член.

Потом сидя на полу в туалете, среди луж мочи и окурков, она будет вытирать рукой кровь с лица и сплевывать на пол то, что осталось от зубов, которые ей выбил бьющийся в конвульсиях бармен. Жизнь остановилась.
Чудо-женщина перешла в новую стадию, стадию сугубо экспериментальную, не подвластную времени и пространству. Сотрите её отовсюду. Удалите из всех картотек. Её больше нет. Весна сожгла её. Весна сточила её под корень.
Она в последний раз выйдет на улицу, где солнечный свет затмит её глаза. Она встанет будто нацелившись куда-то снова ускакать, встрепенется, дёрнется всем телом и ничего не сможет, ни поссать стоя, ни сорваться с места в опор. Так и завалится на бок, как мешок с картошкой и будет лежать и тихо скулить до самой осени, пока к ней не вернутся сила и знание.

Если вкратце, то бабушкин ухажёр меня напрягал. Звали его Виктор Анатольевич. Хотя какой он нахрен Анатольевич, просто Витёк. Потому что все у нас в посёлке его только так и называли. Он раньше работал в школе, трудовиков. И поговаривают, что любил трогать мальчиков за всякие места. То есть этот папа Карло реальный извращенец. А тут на старости лет прибился к моей бабушке, типа бог в помощь и всё такое.
Бабушка у меня давно вдовая, но сама ещё ничего, крепкая, вот и сжалилась надо убогим. Какой никакой а мужик в доме. Только вот именно, что никакой.

Ревность меня заела. Меня ж бабушка одна вырастила, грудью вскормила. Я вкус её груди ни с чем не спутаю, вкус жжёной резины и птичьего молока. Вкуснятина. Поэтому я вырос крепким и умным, способностями выше среднего и красоты дивной. Золото, а не мальчуган.

А я стал за этим Витьком наблюдать, чтобы он чего не выкинул, фортель какой-нибудь. С него станется. Я то сам с ними жил, вернее с бабушкой, а тут этот гад нарисовался. Вот меня ревность и заела. Я Витька, конечно, сразу на разговор позвал, мол, как будем делить бабушку? А тот глаза выручил, болеет что-то. Я ему тыр-пыр восемь дыр, а он мне му хрю. Короче, сразу непонятки. Дальше хуже.

Стал я за ним конкретно палить, куда пошёл, сколько сожрал, во сколько лег, во сколько встал. Всё на карандаш, сука. Знаем мы вас трудовиков. Все вы сука одинаковые. Сначала вешалку выстругай, а потом дай за член подержаться в подсобке.

Сначала ничего такого за этим хмырем не водилось. Ел мало, спать ложился вовремя, с первыми петухами. И вставал с ними же. Бабушку мял как следует, по крайней мере она довольно это симулировала, охая и ахая как будто ей спину защемило. Так что я даже немного отпустил вожжи, через раз стал за ним присматривать. Оказалось, зря.

Витёк в себя поверил. Захотел оформить официально свой союз. Ага, держи карман шире, падла. Жених выискался. Тоже мне.

Бабушка рот до ушей, аж вставная челюсть выпала в кашу. Молодухой себя почувствовала, зарделась вся. Пироги решила печь. На радостях. А я то понимаю, что этот валенок хочет на ней жениться, чтобы стать наследником. Он то моложе лет на двадцать. Не бывать этому.

Я пытался с бабушкой поговорить, но она и слушать не стала. Любовь, говорит и всё. Сколько,мол, той жизни осталось, дай в счастье пожить. И отмахнулась от меня.

А я решил, раз по хорошему никто не хочет, будет по плохому. Позвал снова хмыря на разговор, теперь конкретный базар будет, не вывернется уж.

Закурили. Стал я ему предъявы кидать. А он молчит, носом сопли шмыгает. У меня когда аргументы закончились, я ему так легонечко всёк. Не сильно. По печени. Он крякнул и стал медленно присядать. Вот, говорю, до чего довел, сука. А ведь я не в самом деле не такой. Вообще не агрессивный ни разу. И ещё его мыском ботинка по ебалу слегка пнул. Так для проформы. Контрольный.
Завалился этот тюфяк. Даже не ответил ничего. Сразу видно, конченный.

А я удовлетвореннный пошёл пирог есть. Очень уж запах свежей выпечки щекотал нос.

Я уже пирога навернул, а тут в дверях Витёк нарисовался. Видно, что худо ему. Бабушка давай над ним квохтать, йодом мазать, рюмочку наливать. Не стал он меня сдавать, сказал, что упал. Уж больно она переживала за своего ухажёра.

Но я в этом вопросе точку поставить был намерен решительно.
И отступать не намерен.

Не стесняясь бабушку, снова выложил свою версию событий. Весь расклад веером. Витёк губу закусил, глаза в пол, молчит, гад, понимает, что снова прилетит в табло. Бабушка, говорю я, этот хмырь не пара тебе. Он же разводила каких свет не видовал, да и прошлое у него так сказать с душком. Трогал он меня, за все места. И только Витёк рот начал свой рыбий открывать, типа парировать хочет, я ему снова всёк. Ну а чо, реакция у меня.

Бабушка давай вступаться за своего ухажёра и без пяти минут законного мужа, а на меня шипит, как гусыня. Бабуля, ты глаза то открой, молвил я. Это ж падла первостатейный, его гнать надо поганой метлой.
И тут, будто божий промысел, кот наш Васька, редкостная скотина, с печки как сиганет на Виктора мать его Анатольевича, прям в рожу вцепился четырьмя лапами. Хрен знает, что в его кошачью башку втемяшилось. Но прям в нужный момент, сука. И давай орать. Оба. Кот себе, Витёк себе. Бабушка ясен пень за сердце. Я со смеха покатываюсь, чуть пирог не выплюнул.

И всё. Витёк с Васькой на ебле из хаты выкатился кубарем и побежал неведомо куда и под трактор. Это ж надо трактору на его пути взяться. Сроду тракторов не было здесь. И тут, слава богу, он, родимый. И всё, хана, Виктору мать его Анатольевичу. А Васька, ничего, живой, падла. Только испугался шибко. Потом ещё пол дня мяукал как адский сотона и молока требовал из бабушкиной груди, она и его тоже выкормила, когда кошка-мать померла. Очень добросердечная у нас бабушка.

Ну вот оно значится и всё. Бабушка отошла, хотя поначалу тяжело ей было. Но я её утешал как мог.


После того, как я сжил со свету Виктора в Анатольевича, мы с бабушкой зажили как прежде. Я шёл какать перед сном, а она садилась рядом на табурет и читала мне сказку. А потом укладывала меня, дав пососать грудь, по-прежнему пахнущую жжёной резиной и птичьим молоком.

 

Директором в школе, в которую я пошёл,был старикан, которого звали Валерий Леонтьевич. Почему старикан, потому что он был директором этой же школы ещё во времена моего бати. 

Это был не директор, а настоящий мамонт. Но со своими отклонениями. Имел он непреодолимую страсть к балалайкам. И проводил прослушивания юных дарований на предмет трень-брень. Всё это происходило спонтанно, и тот горе ученик, который по незнанию давал понимание, что имеет слух, только лишь вдарив по струнам, тут же попадал в цепкие лапы Валерия Леонтьевича. А дальше без отрыва от учёбы, в любое свободное время репетиции и потом исполнение ансамблем балалаечников на всех мероприятиях школы и города. 


Я, слава богу, прослушивание провалил и был изгнан на вокальное отделение нашей школы, где выл что-то типа "семеро, семеро, семеро козлят...". И горько рыдал от стыда. 

Балалаечников всем табуном выгоняли в актовый зал школы и директор, поправляя свои огромные очки в роговой оправе дирижировал то "калинку-малинку", то "дубинушка". Репертуар был простым и занудным. Ни одного известного рокера из рядов этого ансамбля без названия так и не вышло. 


Толстяк Лёха Суровикин, который учился на год старше играл на самой огромной балалайке, будто намерено выданной ему из-за собственных габаритов. Он вяло шлёпал пальцами-сосисками по толстым струнам и думал, когда же уже дадут кушать. И компот.


А потом директора списали. Возможно, потому что ему исполнилось сто лет в обед или он просто перестал ложиться спать в свой гроб. Кто их там в районо разберёт. Отправили на почётную пенсию. Дали заключительный гала-концерт. И распустили весь трёх струнный deep purple.


Новый директор был из бывших военных. Строгий, с выправкой, музыку не жаловал, больше наседал на физическую культуру и всякого рода муштру. Отпускал солдафонские шуточки. И трахал завуча. Хотя его же жена работала в нашей школе учителем начальных классов. 

А балалайки покрылись пылью в каморке, что за актовым залом, пока их не прибрал к рукам ушлый и сильно пьющий физрук с красным носом. Балалайкам он приделал ноги и с неделю неплохо так пьянствовал, намурлыкивая себе под нос "эх, дубинушка, ухнем". 

Покуда неугомонные советские граждане всеми своими товарищами восстанавливают здоровье стоя у станков, обитатели детского сада "Колокольчик", готовятся к встрече Старого Нового года. Вялые дети, то и дело чешущие свои детские травмы, и не менее вялые сотрудники, чешущие свои зады, коротают очередной рабочий день. Нянечка Ася ковыряется толстым указательным пальцем в носу. Палец никак не пролазит в имеющееся отверстие и нянечка постоянно фыркает. В конце концов она просто сморкается в фартук и успокаивается. Другая нянечка, пожилая Фаина Петровна, смотрит в одну точку. В итоге точка материализуется в таракана и уползает в сторону кухни. Воспитательница Зоя Каюковна мечтает о том, чтобы все сдохли. Но лишь её мечтам не суждено сбыться.

Мы лежим на своих кроватках. Моя кроватка примыкает к Анжелкиной. Так было с первого дня и даже подхваченные ранее вши, не разлучили нас.
- Лошадкина, а на Старый Новый год нам подарки подарят?- спрашиваю я.
- Чо они дураки что ли два раза подарки дарить, - уверенно отвечает Анжелка.
- Ты умная, - влюбленно резюмируя я.
- Угу, - подтверждает Анжелка, жуя козулю.
- Анжелка, хочешь я для тебя подвиг совершу?
- Неа.
- Не как в прошлый раз. Я оливье сопру у нянечек и мы с тобой его сожрем.
- Не сможешь.
- Ради тебя смогу.
- Ну давай.

И я тихонечко встал с кроватки и стал пробирает сторону кухни. Через мгновение, я был остановлен шлепком по заднице. Ася заметила меня.
- Куда намылился, комсорыленький?, - спросила она.
- В туалет, - соврал я в ответ.
- Нечего. Потом сходишь. Иди. Иди, говорю.
И я вернулся обранв кроватку. Анжелка даже не обратила на меня внимание как-будто я и не уходил на подвиг.
Просто так я не отступлюсь. Я снова встал с кроватки и стал снова пробирав сторону кухни. И снова был остановлен толстой рукой Аси.
Ася выкрутила мне ухо и повела обратно. Она разложила меня на сульфазиновый крест- излюбленная её кара. Ася до детского сада работала санитаркой в дурдоме, знала как работать с буйными. Так вот, она разложила меня и двумя вафельными полотенцами лишила зрения и говорливости, завязав одним полотенцем глаза, другим рот.
Анжелку это очень рассмешило, но у Аси нашлось полотенце и для лошадиной фамилии.
Так мы и пролежали до конца тихого часа, стреноженными.

После тихого часа и опорожнения мочевых пузырей, всех собрали в зале возле покосившейся ёлки.
Зоя Каюковна объявила, что сегодня Старый Новый год и дедушка Мороз хотел подарить подарки, но так как двое ребят весь тихий час вели себя неподобающим образом, то никаких подарков не будет.
Дети сразу же принялись рыдать и визжать на все лады, а Вовка Лямблин ударил Анжелку игрушечным ведерком по голове. Этого я стерпеть не мог и накинулся на Вовку. Мы катались кубарем по полу и нас никак не могли разнять. В итоге я успел покусать Вовку за уши и за нос. Анжелкино лошадиное забрало не выражало никаких чувств, она стояла и жевала козлы словно овёс.
Меня поставили в угол до самого прихода мамы.
По дороге из садика я спросил у неё:
- Мам, а на Старый Новый год подарки дарят?
- Нет, сынок, только старый отнимают у непослушных детей.
Я расстроился и всю оставгундо дома дорогу тихонько плакал, думая как бы успеть первым забежать в квартиру и спрятать подарки с нового года.
Но дома мама сказала, что она пошутила , а пони вовсе похвалила меня, что я заступаюсь за девочек. Так что мамина похвала стала для меня самым лучшим подарком на Старый Новый год.

Смерть для неё казалось вышивкой. Дешевой такой, как в сети магазинов "всё по 50". Даже смерть была некачественной. Но на эту услугу не было никаких гарантий. Ей хотелось пышных похорон, обмороков, море слёз и годы воспоминаний о ней. В общем всего того, чего не было при жизни. Светила же ей только тишина и стук комьев глины об крышку самого дешевенького гроба. Как у всех. Среднестатистически или даже меньше.
Выйдя на пенсию она целыми днями вышивала.Соседка подсадила её на вышивки крестиком. А что. выбитый рисунок с набором ниток и иголок всего за 50 рублей- чем не досуг. На улице пенсионерки все до единой этим только и занимались. Да еще ходили друг к другу в гости похвастаться готовой картиной. Вставляли их в рамки и потом дарили друг другу. Общество вышитых крестиком никому не нужных по сути людей.
Глаза всё больше уставали, артрит чаще заставлял делать перерывы. Во время перерывов, остывший как кровь корвалол отсчитывал годы прожитые хозяйкой. Кап. кап, кап, мутная жидкость на дне рюмочки. Фу, какая гадость.
Телевидение с каждым годом становилось всё более непотребным. Казалось. что сам телевизор скоро начнет отнимать у людей остатки разума. Но не смотреть его было невозможно. Хоть и обман, явный, всем известный, но сама подача его- такая лестная и своевременная. Маленькие слабости есть у всех.
Вгрызаясь иголкой в размытые очертания очередной "корзины с фруктами" часто стала задумываться, что уколет палец, кровь не остановится и её не станет. Такая вот жизнь как неоконченная дрянная картина. Еще и найдут через бог знает сколько дней. Всё размыто, всё стало быть зря.

Каждый год 31 декабря мы с друзьями собираемся и едем на Дворцовую площадь. Там мы садимся вокруг ёлки и дрочим, пока нас не примет полиция. Тот, кто успеет кончить до момента появления полиции, нарекается отцом Онанием.


И вот он, несчастный человек, кончивший на ствол новогодней ёлки, едет в ближайшее отделение полиции. Рядом с ним сидят такие же несчастные его друзья, только не кончившие.


31 декабря в полиции тоже работают люди и им тоже хочется отметить новый год. Хотя за людей их никто не считает. А тут мы, целое ОПГ онанистов-осквернителей. По какой статье нас карать?!


В тесной клетке можно почувствовать себя диким животным в зоопарке. Все на тебя таращатся. Ты там, а они снаружи. Можно даже попробовать укусить что-нибудь руку. Или помочиться сквозь прутья кому-нибудь на спину. Но не это не очень то весело.


Я и мои друзья работаем в НИИ. Да, представьте себе, научные работники, а не какие-нибудь проходимцы. Однажды мы решили, что живём очень скучно, в нас пропал дух авантюризма. И тогда старший научный сотрудник Мамонтенков придумал, что нужно хотя бы раз в год делать что-то из рук вон выходящее. И теперь каждый год 31 декабря мы с друзьями собираемся и едем на Дворцовую площадь. Там мы садимся вокруг ёлки и дрочим, пока нас не примет полиция. Это эксперимент. Только пока ещё не понятно какой.


Ежегодно нас принимают и на следующей год мы снова на том же месте в тот же час. А потом директор НИИ звонит куда надо, выслушивает какие мы идиоты и извращенцы. И нас отпускают. Так как в полиции большая текучка кадров, то никто не запоминает наших лиц. А то бы уже заранее караулили.


Столь эпатажный эксперимент в итоге привел к тому, что нам стало не хватать авантюризма. Раз в год - этого мало. Мы вошли во вкус. К тому же , полная безнаказанность - вот и карты в руки.

Мы ведь раньше никогда не были так счастливы. И понеслось...


Наша исследовательская группа занималась онанизмом везде где только можно. О нас уже стали писать в газетах и закрытых каналах в ТГ. Нас стали узнавать на улице, но руки не подавали.


Мы обдрочили всё, что можно. И кое-что, что нельзя. Но это секретная информация. И однажды, наш старый старший товарищ, наш собрат по науке, наш директор собрал нас в своём кабинете и сказал:

- Друзья, я хочу рассказать вам правду. (пауза).

Вы все не научные сотрудники, а это не НИИ, а я...я не директор. (пауза)


Мы пока что просто молчали.


- Вы все подопечные ПНИ. Психо-неврологического интерната. А я главврач. Вернее бывший главврач. Ныне, тоже пациент ПНИ. К сожалению, мой мозг не справился и потек. Так что никакого эксперимента не было и нет. Социализацию вы не прошли. Увы и ах. А это значит...это значит, что никого из вас, ну и меня в том числе, никогда больше отсюда не выпустят. Провал, друзья, это провал.


И наш старший товарищ упал замертво схватившись за сердце.


А мы, не в состоянии переварить его слова, разбрелись по кабинетам, которые на деле были палатами и стали экспериментировать глядя как за окнами синички клюют что-то на снегу.

Потому что скоро новый год, а каждый год, 31 декабря мы с друзьями собираемся и едем на Дворцовую площадь...

Когда капитан милиции Анисимов напивался, он любил горланить песни, заменяя в них слова на что-то связанное со службой. Особенно ему нравились песни гражданской обороны. И особенно песня "винтовка- это праздник". Только Анисимов пел её: "ментовка- это праздник, всё летит в пизду" и устраивал показательные выступления в линейном отделении. Всё летело "в пизду", но было весело. Суточникам сокращали срок пребывания, если они хорошо проявляли себя в мракобесии Анисимова, путан освобождали от "субботника", но не глубоко.

Семена анархии дают буйный рост
Социальный триппер разъедает строй
Ширится всемирный обезумевший фронт
Пощады никому, никому, никому...

И всё в таком духе. Буйство натуры Анисимова набирало обороты, градус повышался, камеры предварительного содержания открывались настеж. Получался какой-то контактный зоопарк, где любого можно было потрепать по гриве или попоить водкой прямо из фуражки бесноватого капитана.

"Ширится, растёт психоделическая армия",- заканчивал свой последний тост Анисимов и падал ниц на грязный бетонный пол. Суточники, будто сошедшие с полотна картины про бурлаков на Волге, затаскивали тяжёлое тело капитана в камеру, потому что в дежурке он уже дважды успел наблевать. А сами расходились по домам, конечно, у кого они были, взяв под руки так и не опробованных в тяжёлом питии путан.
Анисимов спал до обеда следующего дня. Проснувшись, и видя себя в клетке, начинал плакать и пытаться ломать прутья решетки. Бился со своей природой, пока остаточные промилле били в его голову.

Устав и обмякнув, он падал на шконку. В это время дверь камеры отпиралась и два огромных сержанта милиции брали под руки тяжёлый мешок с костями в звании капитана.
Анисимова волокли в промывочную. Только так его можно было быстро вернуть в строй.

Капитан орал благим и не очень матом, пока обжигающие своим холодом острые струи воды впивались в его тело. После его поили сладким чаем и он воскресал. Брал в руки распечатку на неделю из главка и командовал: "товарищи, всё идёт по плану!".

Так Анисимов снова превращался в грозу бандитов и всего уголовного элемента.