OtecOnan

Дача летом - это очко.
Особенно, если это дача тещи. Об отмене крепостного права эта старая пизда не слышала и слышать ничего не хотела. Двоих мужей на этой даче положила, последний, то есть третий, в коем ещё теплилась жизнь, вряд-ли сможет пережить новый сезон. Ему придет пизда, так же как чесноку, который не перезимовал.

Мама. Сколько в этом слове любви и нежности. Одновременно сколько в этом слове фальши и ненависти, когда эта мама и не мама вовсе. Про тещу давным давно всё сказал Хой: "Тёща моя – злая свинья, Тёща моя коростовая, Харя злая, вот такая, хочется плевать, На фига нужна вторая мать?". Но я безропотный каблук, говно на палочке, подай-принеси, рукожопое чмо, бесплатное приложение к ее дочери, импотент. При этом вся дачная хуйня держится именно на мне. Землю вспахать, я. Посадить, я. Постричь деревья, я. Вывезти мусор, тоже я. Где блядь логика, ау, мама.

Но это всё внутри меня. А снаружи я-чмо. Что скажут, то и делаю. Мне загорать некогда. Загорать может только мама и жена. А рабы должны вьебывать пока солнце не сядет. При этом из тестя помошник как из говна пуля. Только отвернешься, его след простыл. Вернётся через пол часа, в говно. Дойдет до ближайшей грядки, ебнется и спит ебалом в рассаде, а на него кошки гадят. Хули добру пропадать.

После девятого мая сажаем картошку. По каждому ряду натянута веревка, будто мы в шахматы собираемся играть. Лунки должны быть одинаковыми, как пизда у мамы. Картофелины нужно класть, а не ложить, ею твою налево. И так далее, и тому, блядь подобное.

Зачем Бог изобрел тёщу? Ни один из знакомых мне батюшек ответа так и не дал. "Все мы твари божьи". А эта просто тварь. Очень хочется её саму закопать. Заебашить в компост. Всё на благо. Мотоплугом раскроить её тело. Засунуть кочерыжку ей в жопу. Мама.
..и, конечно же, развестись. Вылечить от алкоголизма тестя. Он же доходяга. А так, гляди ещё будет коптить жизнь. И уехать с ним на рыбалку, например, в Финляндию. Я слышал, у них там самая лучшая рыбалка. А червей в теще разводить. О, в ней будет дохуя червей. И опарышей.

Но пока меня окрикивают, как собаку, мол, хули я там так долго вожусь. Новое задание для раба. Бегом. То есть, к ноге.

И я бегу. Мама стоит на трассе. На ней неебически огромная шляпа и парео, через которое выглядывают белесые свиные телеса. И дочь вся в нее. Меня немного тошнит, поэтому я отворачиваюсь. Мама приказывает мне копать траншею. Я же экскаватор. Траншея нужна, чтобы с участка уходила лишняя вода. Чтобы соседей пидорасрв затопило, а нас нет.

Траншея готова. Это даже не траншея, а окоп. Можно разведывательный взвод посадить, чтобы они могли наблюдать за тёщей. Чтобы корректировщик огня мог точно определить куда сбрасывать ядерную бомбу.

В дом мне нельзя. Я - грязный. Теща велит мне сначала помыться. В баню мне тоже нельзя, натопчу. Мыться можно только из шланга ледяной водой. Полезно же. Только яйца становятся размером с горошины. А в остальном, одна польза.

Подползает тесть. Он не может встать. Он просит воды. Я лью ему из шланга прямо в пасть. Тесть оживает.

- Давай её убьём?- умоляет он меня.

Я вижу в его глазах собачью грусть.

- Давай, а?! Не могу так больше жить.

Какое-то время я думаю, думаю, что это единственный выход. Убить тещу, жену и сжечь дачу. Никаких следов. Свобода попугаям!

- Я согласен.

Тесть встаёт на ноги. Он весь сияет. Теперь он похож на последнего из Могикан. Он мой вождь. Мы выбираем оружие. Он штыковую лопату, я секатор. Мы идём в дом. Теща возится у плиты, моей жены не видно, наверное, срет. Она постоянно срет. Это у нее диета такая. Её диетолог сказал, что нужно чаще срать.
Тесть меньжуется, я тоже не спешу нанести первый удар. Теща замечает нас, но не понимает зачем мы пришли, ещё и с инструментами. Она прогоняет нас. Кричит, что мы свиньи, натоптали, а ей убирать. Она дребезжит всем телом, так что парео натягивается и вот-вот лопнет. Тогда тесть бьёт ее наотмашь лопатой. Рассекает голову. Теща заваливается на бок. Падает. Я подбегаю к ней и втыкаю секатор в шею.

- Умри!!!

Какое-то время мы гасим и кромсам труп. Очень много крови. Тесть запутался в ошметках парео, споткнулся и упал. Тесть тоже мертв. Это подстава с его стороны. Старый пидорас, мы так не договаривались.

На кухню заходит моя жена. Запыхавшаяся от сёра. От нее за версту несёт уличным сортиром. Она видит эту картину и начинает орать. Я хватаю с плиты сковороду и бью ей по голове. Затем ещё и ещё, пока на полу не получается месиво из мозгов и жаренной картошки. Если добавить кинзы, то получится что-то грузинское, почему-то подумал я.

К вечеру дача рыдала, а я шел по рельсам куда глаза глядят, зная точно, что до первого патруля, потому что так больше жить нельзя.

Меня задержали по горячим следам. Три трупа и поджог. Ничего так статьи. Следователь, взявший мое дело, слушал очень внимательно. Вопросами не грузил. Я сам всё выложил. А потом он сказал, что я могу быть свободен и выписал мне пропуск.

- Как, свободен?- удивился я.

- Дачная амнистия,- ответил следователь.

Покуда неугомонные советские граждане всеми своими товарищами восстанавливают здоровье стоя у станков, обитатели детского сада "Колокольчик", готовятся к встрече Старого Нового года. Вялые дети, то и дело чешущие свои детские травмы, и не менее вялые сотрудники, чешущие свои зады, коротают очередной рабочий день. Нянечка Ася ковыряется толстым указательным пальцем в носу. Палец никак не пролазит в имеющееся отверстие и нянечка постоянно фыркает. В конце концов она просто сморкается в фартук и успокаивается. Другая нянечка, пожилая Фаина Петровна, смотрит в одну точку. В итоге точка материализуется в таракана и уползает в сторону кухни. Воспитательница Зоя Каюковна мечтает о том, чтобы все сдохли. Но лишь её мечтам не суждено сбыться.

Мы лежим на своих кроватках. Моя кроватка примыкает к Анжелкиной. Так было с первого дня и даже подхваченные ранее вши, не разлучили нас.
- Лошадкина, а на Старый Новый год нам подарки подарят?- спрашиваю я.
- Чо они дураки что ли два раза подарки дарить, - уверенно отвечает Анжелка.
- Ты умная, - влюбленно резюмируя я.
- Угу, - подтверждает Анжелка, жуя козулю.
- Анжелка, хочешь я для тебя подвиг совершу?
- Неа.
- Не как в прошлый раз. Я оливье сопру у нянечек и мы с тобой его сожрем.
- Не сможешь.
- Ради тебя смогу.
- Ну давай.

И я тихонечко встал с кроватки и стал пробирает сторону кухни. Через мгновение, я был остановлен шлепком по заднице. Ася заметила меня.
- Куда намылился, комсорыленький?, - спросила она.
- В туалет, - соврал я в ответ.
- Нечего. Потом сходишь. Иди. Иди, говорю.
И я вернулся обранв кроватку. Анжелка даже не обратила на меня внимание как-будто я и не уходил на подвиг.
Просто так я не отступлюсь. Я снова встал с кроватки и стал снова пробирав сторону кухни. И снова был остановлен толстой рукой Аси.
Ася выкрутила мне ухо и повела обратно. Она разложила меня на сульфазиновый крест- излюбленная её кара. Ася до детского сада работала санитаркой в дурдоме, знала как работать с буйными. Так вот, она разложила меня и двумя вафельными полотенцами лишила зрения и говорливости, завязав одним полотенцем глаза, другим рот.
Анжелку это очень рассмешило, но у Аси нашлось полотенце и для лошадиной фамилии.
Так мы и пролежали до конца тихого часа, стреноженными.

После тихого часа и опорожнения мочевых пузырей, всех собрали в зале возле покосившейся ёлки.
Зоя Каюковна объявила, что сегодня Старый Новый год и дедушка Мороз хотел подарить подарки, но так как двое ребят весь тихий час вели себя неподобающим образом, то никаких подарков не будет.
Дети сразу же принялись рыдать и визжать на все лады, а Вовка Лямблин ударил Анжелку игрушечным ведерком по голове. Этого я стерпеть не мог и накинулся на Вовку. Мы катались кубарем по полу и нас никак не могли разнять. В итоге я успел покусать Вовку за уши и за нос. Анжелкино лошадиное забрало не выражало никаких чувств, она стояла и жевала козлы словно овёс.
Меня поставили в угол до самого прихода мамы.
По дороге из садика я спросил у неё:
- Мам, а на Старый Новый год подарки дарят?
- Нет, сынок, только старый отнимают у непослушных детей.
Я расстроился и всю оставгундо дома дорогу тихонько плакал, думая как бы успеть первым забежать в квартиру и спрятать подарки с нового года.
Но дома мама сказала, что она пошутила , а пони вовсе похвалила меня, что я заступаюсь за девочек. Так что мамина похвала стала для меня самым лучшим подарком на Старый Новый год.

Смерть для неё казалось вышивкой. Дешевой такой, как в сети магазинов "всё по 50". Даже смерть была некачественной. Но на эту услугу не было никаких гарантий. Ей хотелось пышных похорон, обмороков, море слёз и годы воспоминаний о ней. В общем всего того, чего не было при жизни. Светила же ей только тишина и стук комьев глины об крышку самого дешевенького гроба. Как у всех. Среднестатистически или даже меньше.
Выйдя на пенсию она целыми днями вышивала.Соседка подсадила её на вышивки крестиком. А что. выбитый рисунок с набором ниток и иголок всего за 50 рублей- чем не досуг. На улице пенсионерки все до единой этим только и занимались. Да еще ходили друг к другу в гости похвастаться готовой картиной. Вставляли их в рамки и потом дарили друг другу. Общество вышитых крестиком никому не нужных по сути людей.
Глаза всё больше уставали, артрит чаще заставлял делать перерывы. Во время перерывов, остывший как кровь корвалол отсчитывал годы прожитые хозяйкой. Кап. кап, кап, мутная жидкость на дне рюмочки. Фу, какая гадость.
Телевидение с каждым годом становилось всё более непотребным. Казалось. что сам телевизор скоро начнет отнимать у людей остатки разума. Но не смотреть его было невозможно. Хоть и обман, явный, всем известный, но сама подача его- такая лестная и своевременная. Маленькие слабости есть у всех.
Вгрызаясь иголкой в размытые очертания очередной "корзины с фруктами" часто стала задумываться, что уколет палец, кровь не остановится и её не станет. Такая вот жизнь как неоконченная дрянная картина. Еще и найдут через бог знает сколько дней. Всё размыто, всё стало быть зря.

Каждый год 31 декабря мы с друзьями собираемся и едем на Дворцовую площадь. Там мы садимся вокруг ёлки и дрочим, пока нас не примет полиция. Тот, кто успеет кончить до момента появления полиции, нарекается отцом Онанием.


И вот он, несчастный человек, кончивший на ствол новогодней ёлки, едет в ближайшее отделение полиции. Рядом с ним сидят такие же несчастные его друзья, только не кончившие.


31 декабря в полиции тоже работают люди и им тоже хочется отметить новый год. Хотя за людей их никто не считает. А тут мы, целое ОПГ онанистов-осквернителей. По какой статье нас карать?!


В тесной клетке можно почувствовать себя диким животным в зоопарке. Все на тебя таращатся. Ты там, а они снаружи. Можно даже попробовать укусить что-нибудь руку. Или помочиться сквозь прутья кому-нибудь на спину. Но не это не очень то весело.


Я и мои друзья работаем в НИИ. Да, представьте себе, научные работники, а не какие-нибудь проходимцы. Однажды мы решили, что живём очень скучно, в нас пропал дух авантюризма. И тогда старший научный сотрудник Мамонтенков придумал, что нужно хотя бы раз в год делать что-то из рук вон выходящее. И теперь каждый год 31 декабря мы с друзьями собираемся и едем на Дворцовую площадь. Там мы садимся вокруг ёлки и дрочим, пока нас не примет полиция. Это эксперимент. Только пока ещё не понятно какой.


Ежегодно нас принимают и на следующей год мы снова на том же месте в тот же час. А потом директор НИИ звонит куда надо, выслушивает какие мы идиоты и извращенцы. И нас отпускают. Так как в полиции большая текучка кадров, то никто не запоминает наших лиц. А то бы уже заранее караулили.


Столь эпатажный эксперимент в итоге привел к тому, что нам стало не хватать авантюризма. Раз в год - этого мало. Мы вошли во вкус. К тому же , полная безнаказанность - вот и карты в руки.

Мы ведь раньше никогда не были так счастливы. И понеслось...


Наша исследовательская группа занималась онанизмом везде где только можно. О нас уже стали писать в газетах и закрытых каналах в ТГ. Нас стали узнавать на улице, но руки не подавали.


Мы обдрочили всё, что можно. И кое-что, что нельзя. Но это секретная информация. И однажды, наш старый старший товарищ, наш собрат по науке, наш директор собрал нас в своём кабинете и сказал:

- Друзья, я хочу рассказать вам правду. (пауза).

Вы все не научные сотрудники, а это не НИИ, а я...я не директор. (пауза)


Мы пока что просто молчали.


- Вы все подопечные ПНИ. Психо-неврологического интерната. А я главврач. Вернее бывший главврач. Ныне, тоже пациент ПНИ. К сожалению, мой мозг не справился и потек. Так что никакого эксперимента не было и нет. Социализацию вы не прошли. Увы и ах. А это значит...это значит, что никого из вас, ну и меня в том числе, никогда больше отсюда не выпустят. Провал, друзья, это провал.


И наш старший товарищ упал замертво схватившись за сердце.


А мы, не в состоянии переварить его слова, разбрелись по кабинетам, которые на деле были палатами и стали экспериментировать глядя как за окнами синички клюют что-то на снегу.

Потому что скоро новый год, а каждый год, 31 декабря мы с друзьями собираемся и едем на Дворцовую площадь...

Когда капитан милиции Анисимов напивался, он любил горланить песни, заменяя в них слова на что-то связанное со службой. Особенно ему нравились песни гражданской обороны. И особенно песня "винтовка- это праздник". Только Анисимов пел её: "ментовка- это праздник, всё летит в пизду" и устраивал показательные выступления в линейном отделении. Всё летело "в пизду", но было весело. Суточникам сокращали срок пребывания, если они хорошо проявляли себя в мракобесии Анисимова, путан освобождали от "субботника", но не глубоко.

Семена анархии дают буйный рост
Социальный триппер разъедает строй
Ширится всемирный обезумевший фронт
Пощады никому, никому, никому...

И всё в таком духе. Буйство натуры Анисимова набирало обороты, градус повышался, камеры предварительного содержания открывались настеж. Получался какой-то контактный зоопарк, где любого можно было потрепать по гриве или попоить водкой прямо из фуражки бесноватого капитана.

"Ширится, растёт психоделическая армия",- заканчивал свой последний тост Анисимов и падал ниц на грязный бетонный пол. Суточники, будто сошедшие с полотна картины про бурлаков на Волге, затаскивали тяжёлое тело капитана в камеру, потому что в дежурке он уже дважды успел наблевать. А сами расходились по домам, конечно, у кого они были, взяв под руки так и не опробованных в тяжёлом питии путан.
Анисимов спал до обеда следующего дня. Проснувшись, и видя себя в клетке, начинал плакать и пытаться ломать прутья решетки. Бился со своей природой, пока остаточные промилле били в его голову.

Устав и обмякнув, он падал на шконку. В это время дверь камеры отпиралась и два огромных сержанта милиции брали под руки тяжёлый мешок с костями в звании капитана.
Анисимова волокли в промывочную. Только так его можно было быстро вернуть в строй.

Капитан орал благим и не очень матом, пока обжигающие своим холодом острые струи воды впивались в его тело. После его поили сладким чаем и он воскресал. Брал в руки распечатку на неделю из главка и командовал: "товарищи, всё идёт по плану!".

Так Анисимов снова превращался в грозу бандитов и всего уголовного элемента.

Дед Егор кинул вторую палку.

Костёр постепенно разгорался. Из кастрюли торчали голяшки.

- Скоро готовить начнём, не мельтеши,- сказал дед.
Я присел на корточки, уставился на огонь и залип.

- Бабка старая, долго готовить будем. Так что жди.
Я покорно кивнул головой. Я ещё ни разу ни кого не ел. Тем более из родни.

Наконец ушли покрылись седым пеплом, как мудя дела и можно было вешать котелок.

Как только вода закипела, в воздухе отчётливо запахло корвалолом и меновазином, которыми при жизни буквально была пропитана бабушка.

- Фу,- наморщился дед.
Какое-то время мы сидели молча, каждый думал о своём. Выли собаки, показалась краюха луны, небо окропилось прыщами звёзд.

- Ковшик то найдёшь? - ехидно спросил дед.
- Найду,- неуверенно ответил я.

В животе урчало. Очень хотелось есть. Эх, бабушка, почему ты так долго готовишься.

Я стал искать ковшик. Но всё сливалось воедино, как будто кто-то рассыпал гречку, а мне теперь нужно её перебирать.

Тем временем дед стал пробовать мясо, тыкая в него ногтем на мизинце. У него на мизинце был отвратительно длинный и твердый как нож ноготь. Он им даже шурупы мог закручивать. Или если между редкими зубами застревало мясо, лихо выковыривал, рассматривал на свет, а потом снова съедал.

- Вон он!- радостно закричал я.
- Молодец,- похвалил меня дед,- вырастить, станешь острономом, как твоя бабушка.

И дед крякнул от удовольствия, которое ему принесла эта шутка.

- Дед, ну скоро там?

Я маялся от нетерпения. И очень хотелось есть.

- Не нукай, не запрягал. Скоро. Чего ты хотел, старухе сто лет в обед.


Через какое-то время дед взял две миски и стал наливать в них бульон. Затем плюхнул в каждую по голяшке. Всё по честному.

- Налетай, щегол,- сказал он.

Бабушка, воперки ожиданиям, оказалась очень даже ничего. А бульон почти не пах лекарствами.

Наевшись, я развалился и снова стал искать ковшик. От умиления меня клонило в сон, а дед бормотал что-то себе под нос про инопланетян и очередной съезд колхозников -каннибалов. Но я его уже не слышал, мои мысли были далеко-далеко.


Дед Егор кинул третью палку.
И я проснулся. Вскочил. И как заору:"дед, ты ж меня ебёшь!".
- Ой, а я и не вижу,- обиделся слепой дед.

Из горницы вышла бабушка, живая и невредимая, на своих двоих. Я никак не мог осознать, что быль, а что плод моего воображения.

Рядом, облокотившись на край дивана, сидел голый дед Егор и хитро улыбался. На стене висела картина неизвестного художника, который изобразил звёздное небо, под которым двое ели что-то из котелка и над ними отчётливо вырисовывалась Большая Медведица.

Пахло корвалолом и меновазином. Инопланетяне во дворе таскали тяжёлый плуг, взрыхляя непослушную мертвую землю. Колхозники -каннибалы созывали всех на съезд. Воробьи долбились в окна, разбивая свои клювы в кровь.

Шла две тысячи сто тридцать седьмая серия "Санта - Барбары".

..и вот я снова брожу вокруг колодца, из которого нельзя пить. Пить из него нельзя, потому что Петька-дурачок помочился в колодец и теперь тот, кто выпьет воды непременно тоже станет дурачком.

Я сделал уже много кругов, постепенно ускоряясь я довожу себя до экстаза, голова начинает кружиться, наверное, также тренируются космонавты.

Я падаю. Снег смягчает удар. От моего тепла он тает. А мне совсем не холодно. В голове путаются мысли, нападая друг на друга как голодное вороньё.

Когда меня обнаружит мать, я уже еле дышу. Не чувствуя холода, я нахожусь где-то далеко, в другой Вселенной.

Она долго потом растирает меня самогоном, ругаясь, что опять не углядела. Я морщусь от противного запаха сивухи. Мать растирает моё тщедушное тело и повторяет;"все дороги ведут в никуда, когда ты уже это запомнишь".

У меня сложности с запоминанием. Мысленно я ищу смысл у колодца. Но все говорят, что у колодца нет смысла. Есть только оголовок, ворот и ведро на старой ржавой цепи, которое с грохотом плюхается в воду. А вода испорчена. Поэтому цепь событий обрывается. И снова, и снова, и снова в голове рвётся тонкая путеводная нить, на которой всё держится.

Как только выздоровлю, снова пойду к колодцу. Он не отпускает меня. Мать говорит, что когда-нибудь я не вернусь. Колодец заберёт меня. И тогда она будет долго рыдать и просить кого-нибудь чтобы меня выловили, чтобы похоронить по-человечески. На самом деле она хоронит меня заранее, проживая это каждый раз. Это её стигматы. У меня - колодец, у неё- моя смерть. И мы оба не можем без этого жить. Странно.

А что если никто из нас не достигнет дна?
Я не упаду в колодец, мать не дождется моей смерти. Что тогда? Земля сойдёт со своей оси? Мир рухнет нам на головы? Петька-дурачок станет апостолом Петром и пойдет проповедовать по деревне, а ему всё равно будут бить морду, по старой привычке. Что тогда...

Скорей бы пойти на поправку. Не вышло вчера, выйдет сегодня. Должно же когда-то всё случиться, одному упасть в колодец, другой схоронить единственного сына, а всем остальным умереть со смеха от этой грустной истории, потому что всё тщетно и ... эфемерно.

Гадала она только зимой. Потому что зимой, медведь находился в спячке и не сопротивляется всяким действиям. Тогда она брала его огромную лапу, пахнущую травами, ягодами и прелой землёй и можжевеловой веточкой начинала водить по грубым линиям-бороздкам, нашептывая молитвы. Из этих витиеватых узоров получались диаграммы, понять смысл которых могла только она одна. Медведь же иногда шевелился от щекотки, но лапу не убирал, как бы являясь невольным соучастником гадания.

Полученные данные она хранила под сердцем, потому что именно там была душа. Только там никто не сможет перепутать полученные знания, перетрясти всё вверх дном.
Весной, когда медведь выходил из спячки, она выпускала на волю все гадания. Просто выходила на весеннее солнышко и говорила куда-то ввысь: "лети, лети гадание/ на поиск пропитания/ долой самокопание/ борьба за выживание". Открывалась та самая дверца души и всё улетучивалось. А медведь, пошатываясь от долгой спячки, уходил далеко далеко в чащу в поисках пропитания.

Так кто же она? Откуда взялась, почему живёт в берлоге и занимается таким странным гаданием? Почему медведь её ни разу не тронул. Как будто её и не существует вовсе.

Когда-то давным-давно за некую провинность, суть которой она и сама уже не помнила, Великий Бог обратил её в неосязаемое существо, которое должно вечно жить рядом с медведем, который тоже когда-то был человеком. Всё очень запутанно. И должна она следить за миром, гадая на медвежьей лапе. Что узнает, то хранит под сердцем, рядом с душой. А весной выпускать это всё на свободу, как голубку в поисках материка.

Никто о её существовании даже не помышлял, ни медведь, ни мыши, вечные спутники теплой берлоги. А она честно исполняла свои обязанности, надеясь, что когда-нибудь Великий Бог её простит и вернёт человеческий облик.

Великий Бог умел наказывать своих грешников самыми изощрёнными способами. Вот и здесь постарался. Зато природа всегда знает с чего начнется весна, что будет летом, как войдёт она в осень, чтобы благостно уснуть зимой. Она, у которой Великий Бог отобрал даже имя, верно служила. Ни разу не ошиблась, не отказалась от своей работы.

А потом медведь умер. От старости. И последнее гадание она провела уже у остывающего зверя. Борозды на лапе стали совсем каменными, не читаемыми. Она с трудом разбирала, что же будет. Никак не могла дождаться весны, надеясь, что Великий Бог её отпустит, раз гадать больше не по кому.

Но у Великого Бога были другие заботы. Не хотелось ему возиться с ней. Тогда она выйдя из берлоги намеренно всё перепутала, зиму с весной, лето с осенью. И настали темные времена. Солнце упало и сожгло всё.
Схватился Великий Бог за голову, да было слишком поздно. Не осталось никого. Весь мир, которым он повеливал, превратился в чёрную тягучую дыру.
И лишь густом, наполненном пеплом воздухе, эхом пульсировали слова:
"лети, лети гадание/ на поиск пропитания/ долой самокопание/ борьба за выживание".

Но их уже никто не мог услышать, никто не мог правильно применить, никто ... никто ... никто.