22 октября 2023 года самолёт Embraer E175 авиакомпании Alaska Airlines выполнял рейс из Эверетта в Сан-Франциско. На борту находилось 79 пассажиров и 5 членов экипажа. В кабине, помимо капитана и второго пилота, был ещё один пилот - Джозеф Эмерсон. В тот день он не управлял самолётом, а летел как служебный пассажир на дополнительном откидном кресле позади двух пилотов.

Поначалу полёт проходил штатно. Самолёт набрал высоту девять километров и шёл на юг в сторону Калифорнии. В какой-то момент Эмерсон, сидевший позади экипажа, произнёс: «Я не в порядке». После этого он потянулся к двум красным рычагам системы пожаротушения двигателей.

Для пассажира это может выглядеть как обычная пожарная система, но в полёте её срабатывание имеет куда более серьёзные последствия. Если такую ручку вытянуть полностью, система перекрывает подачу горючего к двигателю, чтобы у возможного пожара не было топлива. Если бы Эмерсону удалось полностью активировать обе ручки, оба двигателя могли бы потерять тягу.

Экипаж среагировал сразу. Командир и второй пилот вернули ручки в исходное положение, и двигатели не остановились. Самолёт продолжил полёт, но ситуация в кабине была напряжённой.

Эмерсону приказали покинуть кабину. Он подчинился и прошёл в салон. Там он сказал бортпроводнице: «Вам нужно меня связать прямо сейчас, иначе будет плохо». Его зафиксировали ограничительными ремнями. Позже одна из бортпроводниц слышала, как он говорил, что «всё испортил» и «пытался убить всех».

После этого экипаж связался с диспетчерами и сообщил, что человек, который пытался выключить двигатели, уже выведен из кабины и сейчас находится в задней части самолёта. Лайнер направили в аэропорт Портленда. Во время снижения Эмерсон, по данным следствия, попытался схватиться за ручку аварийного выхода, но бортпроводница остановила его.

Самолёт благополучно сел в Портленде. Никто из пассажиров и членов экипажа не пострадал. Эмерсона задержали сразу после посадки, а пассажиров позже отправили в Сан-Франциско другим самолётом.

Полиция начала выяснять что именно случилось с пилотом. Эмерсон рассказал следователям, что перед полётом находился в тяжёлом психологическом состоянии. По его словам, он несколько месяцев боролся с депрессией, недавно пережил смерть близкого друга, около сорока часов не спал и за пару дней до рейса впервые употребил запрещённое психоактивное вещество содержащееся в грибах.

Он утверждал, что во время полёта чувствовал себя так, будто находится во сне, и хотел «проснуться». Именно этим он объяснял попытку потянуть ручки пожарной системы. При этом сам факт употребления грибов не отменял главного вопроса: почему человек в таком состоянии оказался в кабине пассажирского самолёта.

Сначала Эмерсону предъявили десятки обвинений, включая покушение на убийство. Но позже эта квалификация изменилась. Прокуратура, вероятно, сочтя, что доказать прямой умысел на убийство будет сложно, оставила только создание опасности для людей и угрозу воздушному судну.

В 2025 году Эмерсона признали виновным за нарушение закона штата. Он получил срок, фактически уже отбытый во время ареста, общественные работы и пять лет пробации. По федеральному делу ему так же назначили уже фактически отбытый срок, а также надзор и выплату компенсации.

После происшествия в США снова началось обсуждение правил, связанных с психическим здоровьем пилотов. Вопрос оказался сложным: с одной стороны, авиация не может допускать в кабину людей в нестабильном состоянии. С другой - система, в которой пилот боится признаться в проблемах, тоже создаёт риск.

Рейс до Сан-Франциско в тот день не стал катастрофой благодаря скорости реакции экипажа и дисциплине бортпроводников.

Расследования авиакатастроф

https://t.me/rumayday

https://max.ru/rumayday

Первая часть воспоминаний генерала Молодчего: Я выжил в сорок первом. Вторая часть воспоминаний генерала Молодчего

Продолжение воспоминаний генерала Молодчего: Я выжил в сорок первом. Продолжение воспоминаний генерала Молодчего

Старик провёл по моему лицу влажной тряпкой. Я сел и посмотрел вокруг. Невдалеке догорал мой самолёт. Ещё целый были хвост и часть крыла. Сердце тоскливо сжалось.

— Ты кто? — строго спросил старик.

— Вы не видели троих парашютистов? — вместо ответа обратился я ко всем.

— За лесом сели, — ответил кто-то из ребят.

— Не сели, а приземлились, — поправил его другой.

— Ну ладно уж, приземлились.

Я облегчённо вздохнул. Значит, всё в порядке.

— Ты кто такой? — снова спросил старик.

— Разве не видите, кто? — Я показал ему на остаток самолёта. — Там же звёзды, дедушка.

— Молчи, — прикрикнул на него старик. — Звёзды можно везде нарисовать и язык русский выучить.

Сколько таких случаев было! Немецких лазутчиков ловили, а на них форма наша, и разговаривают по-русски. Не придерёшься.

— Ну, покажи документы.

— Так ведь, если придерживаться Вашей логики, отец, то и документы можно подделать, — сказал я.

— Можно, — согласился старик, — но ты всё-таки покажи.

Пришлось доставать комсомольский билет. Дед внимательно осмотрел его и вернул.

— Ладно. — Он провёл рукой по высокому морщинистому лбу, словно отгоняя от себя ранее возникшее подозрение. Ещё раз бросил на меня оценивающий взгляд глубоко сидящих глаз и коротко спросил: — Идти сможешь?

И не ожидая ответа, бросил в толпу ребятишек:

— Ванька, Пашка, бегите к председателю, пусть подводу пришлёт.

А сам вытащил из кармана кусок чистой белой ткани и стал перевязывать мне голову.

— Резко садануло, весь лоб разбит, — вздохнул он. — Видно, при посадке ударился.

— Не помню, — признался я.

— Ну где уж помнить, огненным клубком летел на землю. Видели?

Смеркалось. В догоравшем самолёте раздалось несколько глухих взрывов. Это были оставшиеся пулемётные патроны. Я был уверен, что все члены экипажа придут к месту посадки бомбардировщика.

И не ошибся. Вскоре на лужайке, в сильно сгустившихся сумерках, появились три фигуры. Я узнал своих друзей. Двое высоких — это стрелки. Третий, плотный, приземистый — Серёжа Куликов. Они подошли к ещё тлевшим остаткам самолёта, осмотрелись вокруг, затем сняли шлемофоны и понуро склонили головы.

Милые, дорогие мои боевые друзья! Они знали, что я не стану прыгать с парашютом, что буду бороться до конца за спасение самолёта. И решили: погиб командир, сгорел вместе с машиной.

— Кто ты? — коротко спросил дед.

Я кивнул головой, и тогда-то кто-то из мальчишек звонким голосом прокричал:

— Дяди, он здесь! Он здесь!

От неожиданности все трое отпрянули от обгоревшего бомбардировщика. Они не видели нас под развесистым кустом боярышника и, очевидно, не разобрали, откуда раздался голос мальчика.

— Сюда, сюда! — наперебой зашумели ребятишки.

Я поднялся на ноги и шагнул навстречу друзьям.

— Саша, дорогой, жив? — первым бросился ко мне Серёжа Куликов.

Подбежали стрелки:

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! — повторяли они одно и то же, не в состоянии выразить словами охватившую их радость.

После крепких объятий, похлопываний по плечам, этих несложных знаков внимания, в которых выражается прекрасная мужская дружба, друзья наконец заметили повязку на моей голове.

— Ты ранен? — с тревогой в голосе спросил Куликов.

— Кажется, разбил голову при посадке, — ответил я.

— А может, и осколком зацепило?

— Не знаю. Тебе плохо?

— Да нет, сейчас хорошо.

Нас окружили мальчишки. Затаив дыхание, они слушали наш разговор, не смея проронить и слова. Мы все вчетвером подошли к старику-колхознику.

— Спасибо, отец, — поклонился я ему. — А это мои друзья. Знакомьтесь. Далеко отсюда до села?

— Нет, близко. Да сейчас подвода придёт, отвезёт вас.

— Зачем подвода? И сами дойдём. Ты как, Саш, идти сможешь?

— Конечно.

— Едет, едет! — закричали вдруг мальчишки. — Вот она!

Из темноты вынырнула подвода, запряжённая парой лошадей.

— Где здесь лётчик? — раздался сочный мужской бас. На землю спрыгнул высокий человек в бурке.

— А сам председатель пожаловал, — сказал старик. — Тут мы, Ананий Пантелеевич, все в сборе.

Заночевали в деревне, но, несмотря на усталость, все спали плохо. Сказывалась перенесённая нервная встряска. Встали рано, простились с гостеприимными хозяевами и ушли на колхозный двор.

Председатель обещал отвести нас на расположенный в нескольких километрах от села полевой аэродром. Небо сплошь было затянуто облаками. Рассвет ещё не наступил и, казалось, никогда не наступит. Трудно даже представить, что солнечные лучи могут пробиться сквозь эту непроницаемую серую громаду облаков. Шёл мелкий влажный снежок.

Зима сорок первого года давала о себе знать.

— Да, погодка, — вздохнул Куликов. — Не даст развернуться в небе.

Мы молча согласились с ним, а я с горечью подумал: «Не скоро нам придётся разворачиваться. Самолёта нет, и неизвестно, когда будет».

На полевом аэродроме, куда мы прибыли два часа спустя, не было никаких машин. Как выяснилось, на нём вообще не базировалась авиация. Он являлся своего рода запасным, резервным лётным полем. Однако в маленьком домике с флюгером сидел дежурный, и самое главное, у него был телефон.

Продолжение. Первую часть воспоминаний генерала Молодчего читайте здесь: Я выжил в сорок первом. Вторая часть воспоминаний генерала Молодчего

Но садиться надо было, иначе самолёт через несколько минут мог рухнуть на землю. В предрассветной мгле Гаранин едва различал бетонированную дорожку аэродрома.

Удивительное дело: немцы не бомбили его. И он повёл машину на посадку. Это было четырнадцатого октября. Немцы подошли к городу. Может быть, поэтому они и не бомбили аэродром, надеясь захватить его целёхоньким. К тому же все исправные самолёты покинули его, ушли на запасной аэродром, расположенный где-то в районе города Клина. В ангарах остались только те машины, которые подлежали ремонту, но их никто не ремонтировал.

— Смотрите-ка, что делается, — вдруг воскликнул штурман Майоров, показывая рукой куда-то вдаль. — Они жгут ангары!

Действительно, по аэродрому бегали какие-то люди с факелами в руках. То там, то здесь вспыхивали приземистые аэродромные постройки. Мимо Гаранина торопливо пробежал запыхавшийся молодой парнишка в замасленном комбинезоне.

— Немецкие танки ворвались в город, — сдавленным голосом бросил он на бегу. — Уходите немедленно!

О ремонте бомбардировщика нечего было и думать. Отбежавший было на несколько шагов человек в комбинезоне, предупредивший их об опасности, неожиданно остановился.

— Кто из вас лётчик? — обратился он сразу ко всем четверым.

— Я, — ответил Гаранин.

— Сможете повести СБ?

Гаранину такой вопрос показался странным.

— Я спрашиваю так, потому что Вы летаете на Ер-2, — пояснил молодой человек. А эта машина иной системы.

— Где она?

— Вон, на стоянке.

— Исправна?

— Так точно. Была повреждена, но час тому назад я её отремонтировал.

— Вы механик?

— Техник.

— А где же экипаж самолёта?

— Пилот в госпитале. Остальные улетели на другой машине, а мне приказано уничтожить. Пилотировать её некому.

— Отставить. Ведите к самолёту.

— Слушаюсь!

Вдали показались вражеские танки. Они мчались прямо к лётному полю, ведя непрерывный огонь из крупнокалиберных пулемётов.

— Все в машину! Быстро! — командовал Гаранин.

Буквально под пулями немцев он оторвал самолёт от бетонированной дорожки и взмыл в небо, набирая высоту.

На СБ Гаранин летал ещё, будучи курсантом авиашколы, но то были самолёты старых серий, а этот — новой конструкции. Но всё же смекалистый пилот быстро разобрался в системе приборов управления и благополучно долетел до Клина, сдав спасённый бомбардировщик командованию части.

К месту нашей дислокации Лёша Гаранин и его товарищи приехали поездом.

— А всё-таки молодец этот техник! — вспоминали они в пути парня с Калининского аэродрома. — До последней минуты берег самолёт, не бросил.

— Эх, жаль, не спросили, как его зовут.

— Да, забыли. А когда в Клин прилетели, он плакал от радости, что машину удалось спасти.

Да, много приходится им, техникам и механикам, возиться с разбитыми самолётами: латать, чинить, приводить их в боевое состояние. Поэтому они почти физически ощущают потерю каждой машины.

— А мы, — сказал Майоров, — мы разве не ощущаем?

— Ощущай, не ощущай, остались мы, братцы, «безлошадными».

«Безлошадными» у нас называли всех, кто не имел самолётов. Их, к сожалению, становилось всё больше и больше в нашем полку. Пришло время, когда полк уже нельзя было назвать полком.

Самолётов стало меньше, чем в полноценной эскадрилье. Зато ремонтировались повреждённые в боях машины значительно быстрее. Технический состав авиачасти имел больше свободных рук.

Нельзя не сказать несколько тёплых слов об этих скромных, зачастую безвестных тружениках войны: механиках, техниках, мотористах, оружейниках. Слишком часто выходили из строя боевые машины. Почти каждый день, каждую ночь выходили они из строя, но не заканчивали свою жизнь.

Золотые руки технического персонала всегда возвращали их в небо. Когда и как ремонтировались они, трудно сказать, но мы, лётчики, знали: самолёты будут готовы к вылету в назначенный срок.

Помню такой случай. При снаряжении самолётов к очередному боевому вылету произошло самовоспламенение пиропатрона. В результате пострадал инженер нашей эскадрильи, капитан технической службы Пётр Редько.

По настоятельной просьбе полкового врача, капитана медицинской службы Анатолия Гаврилова, я приказал пострадавшему лечь в госпиталь.

Он выполнил моё приказание, но на вторые сутки мы узнали, что наш инженер руководит подготовкой и ремонтом самолётов. Я не стал требовать его повторной госпитализации, так как капитан Редько не мог оставаться без дела. Самолёты нуждались в срочном ремонте.

— Ранение? Да всё равно оторванный палец не вырастет, — шутил Редько.

Да, люди делали всё возможное и жертвовали всем ради победы.

В середине октября нашу авиадивизию перенацелили на помощь войскам Калининского фронта. Экипажи других полков, помогая наземным частям сдерживать натиск врага, непрерывно бомбили передовую линию противника. Мы же продолжали совершать налёты на тыловые военные коммуникации немцев.

В один из таких полётов наш бомбардировщик сильно обстреляли немецкие зенитчики. Осколками разорвавшегося вблизи снаряда самолёт был повреждён, но продолжал держаться в воздухе. «Дотяни до аэродрома, дотяни», — мысленно уговаривал я не то себя, не то машину, обращаясь к ней, словно к живому существу.

Приближаемся к линии фронта. В наушниках прозвучали слова Куликова:

— Очень хорошо, — обрадовался я.

Но в эту минуту наш разговор со штурманом прервал Саша Панфилов:

— Нас атакуют два «мессера». Они заходят сверху!

И выпустил несколько длинных очередей. Через две-три секунды я услышал его радостный возглас:

— Горит один!

Я увидел объятый пламенем самолёт. Он пронёсся над нами, оставляя за собой длинный шлейф дыма, перешёл в пикирование и рухнул на землю.

— Порядок!

Застрочила нижняя пулемётная установка. Это Лёша Васильев отражал атаку второго «стервятника». Но и на крыльях нашего самолёта появились рваные отверстия. Успёл-таки немец пробить самолёт крупнокалиберной очередью.

— «Мессершмитт» ушёл, — доложил стрелок.

Под нами был уже фронт, а за ним и своя территория. Это, очевидно, и заставило немецкого лётчика повернуть назад.

Бомбардировщик, изрешечённый осколками зенитного снаряда и пулемётной очередью, выпущенной истребителем, словно раненая птица, продолжал полёт, но мне с трудом удавалось держать его на курсе и высоте. Температура масла около ста, воды более ста двадцати. Двигатель не удержится.

— Приготовиться к прыжку, — даю команду экипажу.

Перегретый мотор тянет всё хуже. Начинаем терять высоту. Внезапно гул двигателя прекратился. Машину сильно тряхнуло, и винт остановился. Конец, — мелькнуло в голове. Стало совсем тихо. Из-под капота мотора выскользнули языки пламени, и сразу же загорелось крыло.

— Всем покинуть самолёт! — приказал я.

Через несколько секунд под машиной раскрылись парашюты, а в глубине сознания всё ещё таилась надежда спасти самолёт. Очень уж не хотелось оставаться «безлошадным».

Ищу глазами место посадки, планирую и сравнительно удачно приземляю горящий бомбардировщик на берегу незнакомой речушки. Быстро выскакиваю из кабины, отбегаю в сторону. Нет, спасти машину не удалось, — успеваю подумать и теряю сознание.

Очевидно, при посадке я всё-таки получил ушиб. Да, кажется, и контузию. Сколько я так пролежал, не помню, но когда открыл глаза, увидел, что окружён ватагой человек из двадцати деревенских мальчишек, с удивлением и молча рассматривавших меня.

Какой-то старик держал мокрую тряпку на моём лбу. Я приподнялся на локти и застонал. Рядом блестела речка. Я даже вздрогнул, увидев её. До чего же она похожа на мою родную Лугань! Эх, как далеко-то сейчас от меня...

Друзья, всем большой привет! Ну что, вот и вторая часть воспоминаний лётчика-бомбардировщика Ер-2. И у меня к вам вопрос, на который я прошу ответить в комментариях: нравятся ли вам такие мемуары, или военно-исторические мемуары лучше не трогать?

Обязательно поделитесь своим мнением. Я все комментарии читаю. Желаю вам приятного чтения.

Темнота. Нет ни земли, ни неба. Всё исчезло. Весь мир отгорожен от меня стенками кабины самолёта. Руки на штурвале, глаза на приборах. Трудно лётчику пилотировать самолёт в таких условиях, но не легче и штурману вслепую прокладывать маршрут, отыскивать скрытую в кромешной тьме цель, поражать её бомбами.

Однако в этом полёте наш экипаж оказался в более выгодном положении, чем те, что ушли на цель раньше нас. Они прокладывали путь. Они указывали точный ориентир для нанесения удара.

До намеченного объекта ещё километров сорок, а уже видно зарево пожара. Яркие вспышки взрывающихся бомб, сбрасываемых нашими друзьями. Богатое зрелище!

Слышится в наушниках голос Куликова:

— Подходим ближе.

Над освещённой пламенем пожара железнодорожной станцией стоит густой чёрный столб дыма. Очевидно, горят цистерны с горючим. Делаю заход на цель. Куликов сбрасывает на парашютах светящиеся авиабомбы — САБ. Вокруг становится светло, как днём.

Кстати, о САБах. В начале войны ими пользовались редко, но мы вспомнили о них и начали первыми применять в ночных полётах. САБы не только хорошо освещали вражеские цели, но и затрудняли немецким зенитчикам ведение прицельного огня, снижали эффективность прожекторов.

Вот и сейчас немцы стреляют по САБам, чтобы сбить их, но безуспешно. В воздухе видны отдельные разрывы зенитных снарядов да частые пунктиры трассирующих пуль. А в общем, железнодорожный узел защищён слабо. Очевидно, немцы не ожидали здесь удара нашей авиации, тем более в ночное время.

Выходим точно на цель. Штурман сбрасывает 250-килограммовые бомбы. Ещё один заход. Из бомболюков сыплются «зажигалки». Стрелки дружно поливают скопившиеся эшелоны пулемётным огнём. Бомбардировка крупного железнодорожного узла противника прошла успешно.

Тем временем положение на фронте осложнялось. В начале октября сорок первого года немцы начали новое наступление. Его цель — захват Москвы. Нужно идти на любые жертвы, но остановить врага. И не только остановить, а отбросить, освободить от него родную землю.

Полк наш нёс большие потери. Только за два дня, 6 и 7 октября, на базу не вернулись экипажи Брусницына, Клименко, Минакова, Кондратенко. Долго мы ходили по аэродрому, ожидая, не появятся ли на горизонте знакомые очертания самолётов. Но время шло, никто не возвращался.

Несколько экипажей нашего полка, в том числе и мой, продолжали совершать полёты в глубокий немецкий тыл. Приходилось пробиваться сквозь густую завесу заградительного огня, ускользать от «мессершмиттов», которые стаями висели над крупными узлами, прикрывая их от советских бомбардировщиков.

Всё-таки мы заставили врага поверить в силу ударов наших дальних бомбардировщиков. И хотя немцы на весь мир кричали, что русская авиация полностью уничтожена, налёты наших самолётов на военные объекты, находившиеся далеко за линией фронта, приводили в трепет немцев и вынуждали их вводить усиленное воздушное охранение там, куда, казалось бы, советским лётчикам добраться невозможно.

И всё-таки добирались, преодолевали большие расстояния и сбрасывали смертоносный груз за многие сотни километров на запад от Москвы. Вчера мы бомбили Витебск, сегодня — Каунас, и немцы гадали, какой объект ожидается завтра.

Когда возвращаешься на родной аэродром, сразу же задаёшь вопрос первому, кто окажется у самолёта: «Все ли вернулись?» Это уже стало традицией. Нас, как всегда, первыми встречали Коля Борчук и Вася Овсиенко.

И каково же было наше удивление, когда на этот традиционный вопрос техник с механиком, перебивая друг друга, радостно ответили:

— Капитан Брусницын вернулся!

— Брусницын? — изумлённо переспросил я. — Откуда же вы... Что-то вы путаете!

— Нет, не путаем. Капитан действительно вернулся вместе со штурманом Бойко.

Ничего не понимаю.

А несколько позже всё стало ясно. Экипаж Брусницына бомбил танковые колонны, двигавшиеся по шоссе Спас-Деменск — Юхнов. Налёт прошёл удачно, и самолёт лёг на обратный курс.

Неожиданно из-за мохнатой тучки его молниеносно атаковал «Хейнкель-111» и два «мессершмитта».

Стрелок-радист Тюнькин был сразу же убит. Второй стрелок успел дать по фашистам несколько очередей. Потом его пулемёт замолчал. Истребители снова бросились на бомбардировщик, прошили бензобак.

Самолёт запылал и недалеко от линии фронта упал на лесную поляну. Брусницын и его штурман Максим Бойко успели выброситься с парашютами. Прошло немало дней, пока они, измученные и голодные, перешли фронт и добрались до аэродрома.

Мы слушали Брусницына, жадно ловя каждое слово.

— Нет, друзья мои, — выдержав паузу, сказал он, — вы не представляете, как это здорово после долгих скитаний вновь быть среди вас.

Недаром, видимо, говорят, что цена дружбы измеряется разлукой. Я это понял там, за линией фронта.

Но радость встречи с Брусницыным затмила новое горе. С боевого задания не вернулся экипаж Паши Володина. Мы очень любили этого молодого, весёлого лётчика. У него было приятное лицо, красивые светлые волосы, серые с лукавинкой глаза.

Под стать командиру подбирались и остальные члены экипажа. Все одинакового роста, даже лицами похожи друг на друга и, кажется, все однолетки. Они вылетели на бомбардировку железной дороги Брянск — Гомель, где, по данным разведки, было интенсивное движение. Вылетели и не вернулись. Мы больно переживали очередную тяжёлую утрату. Никто не сомневался: экипаж погиб.

И только через два с половиной месяца стали известны подробности этого опасного, но сравнительно удачного полёта. Нет, экипаж Володина не погиб. В полк неожиданно прибыли штурман Рогозин и стрелок-радист Максимов. Прибыли из партизанского соединения, которым командовал секретарь Черниговского подпольного обкома партии, ныне дважды Герой Советского Союза Фёдоров. Они и рассказали о судьбе экипажа.

Самолёт был подбит вражескими зенитками. Загорелся один мотор. Резким маневрированием Володину удалось сбить пламя, но мотор уже вышел из строя.

Линия фронта ещё далеко, до своих не дотянуть. Машина быстро теряла высоту. Покинуть самолёт на парашютах экипаж не мог из-за малой высоты.

Думая о спасении товарищей, Володин пытался произвести хотя бы сравнительно мягкую посадку, не врезаться в землю. Частично ему это удалось. Бомбардировщик полуупал, полусел на брюхо неподалёку от какого-то села. Как впоследствии выяснилось, в пятнадцати километрах от расположения одного из отрядов партизанского соединения.

Когда к месту катастрофы подоспели партизаны, они увидели изрядно повреждённый самолёт. Экипажа не было. Его подобрали прибывшие раньше крестьяне и отвезли в сельскую больницу.

У Володина глубокие ссадины на голове и сломаны обе ноги. У стрелка Рябого оказался повреждённым позвоночник. В больницу их отправили в бессознательном состоянии.

Но Рогозин и Максимов отделались лёгкими ушибами. Немцев в селе, кстати, не было. Как и многие другие населённые пункты этого края, оно контролировалось партизанами.

Из сельской больницы экипаж самолёта переправили в лесной лагерь. Партизанский фельдшер Емельянов спас Володину жизнь. Когда с его ног сняли гипс, оказалось, что кости срослись неправильно. Но всё же Павел после выздоровления руководил постройкой лётных площадок для приёма наших самолётов, летавших к партизанам.

На «большую землю» Володин возвратился лишь в ноябре сорок второго года. В московском госпитале опытные хирурги вновь сделали ему операцию, и после этого лётчик Володин вернулся в боевой строй, но летать больше не мог.

И снова горькая весть. На аэродром не вернулся самолёт лейтенанта Гаранина. Это случилось в горячие, напряжённые дни битвы за Москву. Мы почти без передышки вылетали на бомбардировку как ближних, так и дальних целей противника.

Несколько раз мне пришлось бомбить крупные железнодорожные узлы, через которые шло снабжение наступающей на Москву немецкой армии. По два раза в ночь поднимался экипаж в воздух и бомбил дорогу Николаево — Городище — Калинин.

Удачный налёт совершили и на вражеский аэродром в районе Могилёва. Уже отдаляясь от цели, взяв курс на восток, мы ещё долго видели клубы дыма и огромные языки пламени. Горели немецкие самолёты и ангары аэродрома.

Каждый раз, когда я возвращался на базу, меня встречал Лёша Гаранин, или же я его, если прилетал первым. Крепкого телосложения, плечистый, он был всегда весел и бодр. Мы подружились с ним ещё до войны. Лёша любил часто повторять им же придуманный каламбур: «Всё кончится хорошо, если хорошо кончится».

И вдруг Лёша не вернулся. Не было его и на второй день. Он вылетел в район Смоленска. Неужели погиб? Не хотелось верить. Но прошёл день, и ещё, и ещё... О Гаранине и его экипаже никаких вестей.

Но наши опасения, к счастью, были напрасными. Не погиб Лёша Гаранин, и экипаж его не погиб.

Немецкие зенитчики подбили самолёт ещё над целью. Разрывом снаряда был выведен из строя один мотор. Чтобы не допустить потери высоты, лётчику пришлось приложить невероятные физические усилия. С трудом дотянули до линии фронта.

— Запроси КП, на какой ближайший аэродром можно сесть, — приказал Гаранин стрелку-радисту.

Через несколько минут последовал ответ: можно садиться в Калинине.

К концу длинной осенней ночи самолёт приблизился к городу на Волге. Его в это время бомбила немецкая авиация, поэтому на аэродроме прожекторы не светили.

20-21 мая 1927 года прославленный американский лётчик Чарльз Линдберг на одномоторном самолете «Дух Сент-Луиса» перелетел из Нью-Йорка в Ле-Бурже, преодолев в ходе беспосадочного перелета 5800 км. За свой подвиг пилот первым удостоился «Креста лётных заслуг» и третьим получил международную «Золотую авиационную медаль ФАИ».

Через четыре дня после первого трансатлантического перелёта ананасовый император всея мира Джеймс Доул объявил о конкурсе в ходе, которого авиаторам предлагалось совершить беспосадочный перелет из калифорнийского Окленда в Гонолулу - столицу штата Гавайи. За первое место полубезумный миллионер пообещал выплатить приз в размере 25 000, а за второе 10 000$. По сравнению с достижением Линдберга участникам гонки всего-то необходимо было преодолеть 3870 км.

Доул финансировал мероприятие, а за его организацию отвечал сформированный из гражданских и военных летчиков «Комитет национальной воздухоплавательной ассоциации». Матерые покорители неба знали, что маршрут, который участникам гонки предстоит пройти над Тихим океаном, будет намного сложней трансатлантической трассы Линдберга.

Радиосвязи тогда на самолетах практически не было, так что редкие пилоты смогли бы в случае аварийной посадки запросить помощь у своих коллег. Для обеспечения безопасности участников перелета американские вояки решили устроить морские учения выведя в район гонки авианосную ударную группу и объявив повышенную боеготовность на «Тихоокеанском флоте».

Из 33 заявок на участие в соревновании комиссия приняла только 11, остальные были отклонены из-за плохой подготовки самолетов.

16 августа 1927 года экстравагантный миллионер сделал заявление о начале дерби названного в честь себя любимого. Вместо 11 одобренных к гонке участников на старте появились восемь одномоторных машин, у остальных возникли поломки разной степени тяжести. Учитывая, какой тогда стоял на дворе год стартовые самолеты выглядели достаточно хлипкими этажерками. Стоит отметить, что на всех машинах стоял супер новый движок Wright J-5 «Вихревой ветер».

Большинство экспертов назвали фаворитом гонки «Золотого Орла» это был предсерийный образец будущего шедевра служебной авиации США самолета «Lockheed Vega». Благодаря особенностям своих аэродинамических фишек это была самая быстрая машина из всех участвовавших в гонке.

Только три самолета выкатившиеся на старт были оборудованы радиостанциями, зато все машины имели дополнительные топливные баки, позволявшие в среднем заправиться 1 625 литрами авиационного бензина.

Летчики Дженсен и Шлютер летевшие на самолете эконом-класса вообще не парились по поводу дополнительных емкостей для хранения горючего, просто все чрево их «Алохи» было заполнено 19-литровыми канистрами, бензин из которых нужно было переливать ручками.

Среди опытных летчиков, побывавших в разных воздушных передрягах в гонке участвовала красивая дилетантша двадцатидвухлетняя Милдред Доран. В свободное от полетов время девушка учила в Мичигане ребятишек младшеклассников.

16 августа 1927 года в полдень первой в полёт ушла «Оклахома» пилотируемая Беном Гриффином. Над развлекательным районом «Золотые ворота» у самолета перегрелся движок, и пилот предпочел вернуться на оклендский аэродром.

Один из фаворитов гонки самолет «Эль Энканто» (Прелесть) настолько был перегружен топливом, что во время старта переломал крылья, при этом экипаж отделался легкими царапинами.

Самолет «Пабко Флаер» ветерана I мировой войны Ливингстона Ирвинга взлетев, спикировал в болото. Летчик осенью 1917 года побывавший на Западном фронте в аналогичной ситуации не растерялся. Ирвинг отбуксировал самолет на аэродром, постарался вновь взлететь, в итоге разбил его, отделавшись парой царапин.

«Золотой Орёл» не подкачал, машина под управлением Джона Фроста легко оторвалась от взлётной полосы, сделала круг почета над аэродромом и легла на выбранный пилотом курс.

Самолет «Мисс Доран» под командованием Джона Педлара со второй попытки поднялся в воздух. Помимо штурмана лейтенанта ВМС Виласа Кнопа на борту в качестве почетной гостьи находилась Милдред Доран, теоретически в случае необходимости она могла выступить в роли резервного пилота.

Пятой на маршрут успешно вышел «Вуларок» Артура Гёбля, а шестой «Алоха» под управлением Мартина Дженсена.

В 12:37 последним с аэродрома стартовал «Дух Далласа» Уильяма Эрвина. Вскоре у машины отвалилась часть обшивки и пилот, не раздумывая, взял обратный курс на аэродром.

Итог начала воздушного дерби был так себе. По маршруту отправились четыре самолета, два были полностью выведены из строя, еще две машины нуждались в ремонте.

«Вуларок» Артура Гёбля первым приземлился в аэропорту Гонолулу, проведя в воздухе 26 часов 17 минут. Позже пилот признавался, что победа была достигнута в большей степени благодаря таланту его штурмана лейтенанта Дэвиса. На финише победителей встречала 30-тысячная ликующая толпа.

Вторыми на «Алохе» финишировали Мартин Дженсен и Пол Шлютер, общавшиеся между собой в полете индейским узелковым письмом. Шлютер в течение суток только и успевал переливать в центральный бак керосин, при этом рисковый янки умудрился выкурить во время полета 150 сигарет «Lucky Strike».

Экипажи «Золотого Орла» и «Мисс Доран» бесследно исчезли на маршруте. Доул объявил награду в 30000$ тому, кто обнаружит живыми или мертвыми пропавших пилотов, но деньги так никто и не забрал.

После столь трагичной гонки американские власти запретили любые авиационные конкурсы участникам, которых полагались щедрые призовые выплаты.

В 1928 году несмотря на исчезновение «Золотого Орла» самолет «Lockheed Vega» запустили в серийное производство. Именно на этой машине в мае 1932 года летчица Амалия Эрхард за 14 часов совершила одиночный трансатлантический перелет из Ньюфаундленда в Северную Ирландию.