Ты ни в чём не виноват. Твоя тревожность, лишний вес, страхи, неудачи и жизненные трудности — не твоя вина. Всё это – отголосок тяжёлой судьбы твоих предков: голода, войн, геноцида. Их боль отпечаталась в твоих генах, и теперь ты невольно несёшь этот груз и страдаешь.
Кажется, что от этой мысли становится легче. Она будто снимает с тебя ответственность. И про всё это есть реальные научные исследования. И есть ключевое слово, которым пытаются всё это объяснить – эпигенетика.
Вообще эпигенетика – это больше про регуляцию работы генов и специализацию клеток, в том числе при развитии эмбрионов. Но есть исследования, где это слово связано с передающейся через несколько поколений наследуемостью приобретенных признаков. И такие исследования порой опубликованы в лучших научных журналах.
Авторы одной работы показали, что потомки мышей могут унаследовать память о запахах, с которыми никогда не сталкивались.
А если у вас астма, говорят другие исследования, то это, возможно, потому, что ваша бабушка курила во время беременности. И наверняка вы слышали про работы о том, как люди, чьи предки пережили ужасные лишения, голод, войну, холокост или геноцид в Руанде, сталкивались с самыми разными проблемами – вроде повышенных рисков сердечно-сосудистых заболеваний, диабета, депрессии и ПТСР. Причем якобы передавалось это все не через воспитание, а буквально через врожденные эпигенетические особенности.
Возможно вы видели громкие заголовки вроде: “Воспоминания передаются через ДНК”. Или “Ученые доказали существование родовой памяти”. Еще чуть-чуть – и можно подумать, что сценарий Assassin’s Creed, где герой проживал сохраненные в его ДНК воспоминания предков, будет объявлен реальностью.
А родологию или эзотерическую чистку от родовой травмы придется признать научно обоснованной. Но что обо всём этом говорит наука на самом деле?
В социальных сетях и СМИ я неоднократно встречал историю о самой юной выжившей пассажирке “Титаника”. Миллвине Дин было девять недель, когда корабль тонул. Она ничего не помнила о катастрофе, но всю жизнь боялась воды. В конце истории часто встречалось дополнение: ученые подтвердили, что память может передаваться по наследству.
В качестве примера обычно приводилось знаменитое исследование про мышей, которых учили остерегаться запаха. Многие до сих пор считают его главным доказательством трансгенерационного эпигенетического наследования у млекопитающих. Другие считают выводы исследования неверными.
Передача памяти по наследству с точки зрения биологии звучит странно. Память хранится не в ДНК и не в ее модификациях, а в связях между нейронами. Мы все-таки не Десмонды из Assassin’s Creed, где гены могут буквально хранить память о событиях, которые произошли с конкретным человеком в прошлом.
Однако ученые из университета Эмори опубликовали исследование о том, что мыши способны унаследовать от отцов специфический страх перед конкретным запахом. Даже если никогда с этим запахом не сталкивались и никогда не встречали отца. Их дети тоже демонстрировали похожую реакцию.
Вот как выглядел эксперимент: мышей обучали ассоциировать запах ацетофенона с легким ударом током через пол. Запах ацетофенона описывают так: интенсивный, сладковатый и дурманящий аромат цветущей черёмухи с нотками ванили и миндаля. Через десять дней после обучения мышам давали размножиться. Потомство первого поколения демонстрировало повышенную чувствительность к ацетофенону. Хотя никто их этому не учил, а с самим запахом они не сталкивались. На другие запахи они так не реагировали. У второго поколения также сохранялась повышенная чувствительность к ацетофенону.
Ещё исследователи заглянули в нервную систему мышей. У потомков первого и второго поколения они обнаружили больше обонятельных сенсорных нейронов, на поверхности которых был рецептор M71, чувствительный к ацетофенону. То есть речь шла не просто о поведении, а о нейроанатомических изменениях.
Может, мыши-родители как-то передавали потомству реакцию на ацетофенон через поведение или контакт? Но авторы исследования пошли дальше. Они взяли сперму самцов, которых ранее били током под сладкий запах ацетофенона, отвезли ее в другую лабораторию и там провели искусственное оплодотворение. Когда посмотрели на мозги полученных мышат, M71-клубочки у них тоже оказались крупнее. Правда, поведенческий эксперимент в этих условиях повторять не стали. Сослались на правила карантина для животных в той другой лаборатории и на юридические нюансы.
Параллельно они отправили образцы спермы от самцов, битых током под запах ацетофенона, в компанию, специализирующуюся на анализе особых меток на ДНК. Эпигенетических меток метилирования. Ученые этой компании не знали, какие образцы от какой группы. Они смотрели на метки на ДНК вокруг двух генов: Olfr151, который кодирует рецептор M71, чувствительный к ацетофенону, и Olfr6, кодирующий другой рецептор, не реагирующий ни на ацетофенон, ни на пропанол — второй запах, использовавшийся в эксперименте в качестве контроля.
Оказалось, что ген OLFR151 в сперме самцов, чувствительных к ацетофенону, содержал меньше исследуемых меток на ДНК. Авторы осторожно предположили, что это и объясняет полученные нейроанатомические различия. Но так ли безупречны представленные нам пруфы?
Сразу после публикации работы у научного сообщества возник ряд вопросов. Например, профессор генетики из Колумбийского университета Тимоти Бестор обратил внимание на что, что упомянутые метки находились в участках ДНК, которые в теории не должны влиять на активность генов.
Кроме того, Бестор отметил, что различия в метках на ДНК между обученными и необученными животными были очень маленькими и вполне могли оказаться статистическим артефактом. И, наконец, не очень ясно, как сигнал об ацетофеноне мог добраться до половых клеток.
Сперматозоиды развиваются в семенных канальцах яичка, которые практически не имеют прямой иннервации. Из-за отсутствия прямой иннервации непонятно, каким образом информация о пережитом опыте могла достичь развивающихся сперматозоидов. Плюс существует специальный барьер — система плотных контактов между клетками, отделяющая зону сперматогенеза от крови, так называемый гематотестикулярный барьер. Маловероятно, что ацетофенон мог бы через него пройти.
В общем, вопросов к исследованию было много.
Так, в статье нет случаев, когда эксперимент, который должен был подтвердить гипотезу, закончился бы отрицательно. Зато контрольные тесты дали именно те результаты, которых ожидали авторы. Такая “идеальность” заставила некоторых исследователей внимательнее присматриваться к статистике и дизайну эксперимента.
Возможно, вы знаете о сайте PubPeer — это место, где ученые публично комментируют чужие работы. Там можно найти ссылку на критическую статью специалиста по статистике и научной методологии Грегори Фрэнсиса. Называется она “Слишком много успеха в недавних прорывных эпигенетических экспериментах”. Если что опубликованную тоже в серьезном научном журнале.
Когда вы проводите исследование, всегда есть шанс, что истинный эффект не будет обнаружен. Кубик со смещенным центром тяжести, который на самом деле в 2 раза чаще выпадает на шестерку, чем следовало бы, может случайно выдать вам стандартное количество шестерок, если выборка бросков будет не слишком большой. Так и в науке: вы можете легко получить отрицательный результат, даже если на самом деле эффект существует. Особенно если эффект не такой большой, а выборки у вас не огромные.
Фрэнсис все подсчитал статистически. Предположим, что все заявленные в статье эффекты настоящие, а их величина такая, как намерили авторы. Если принять это допущение, то вероятность получить все заявленные положительные результаты поведенческих экспериментов составляет… всего 2,3%. По нейроанатомии — 19%. А вероятность того, что все эксперименты разом дали бы такую идеальную картинку, — 0,4%. То есть авторам должно было сказочно повезти — как человеку, который несколько раз подряд выиграл в лотерею. Возможно? Да. Но если такое происходит у вас на глазах, вы вправе поинтересоваться, честная ли лотерея.
Возможно, часть экспериментов дала отрицательный результат и просто не вошла в статью, но авторы это отрицают. Возможно, выборка наращивалась постепенно: десять мышей, эффекта нет, добавили еще десять, и так до победного. Такая практика часто порождает ложно-положительные результаты. Наконец, возможно, сотня исследовательских групп искала трансгенерационные эффекты, девяносто девять ничего не нашли и ничего не опубликовали, а этой группе выпал “счастливый” билет.
Но в науке есть еще один важный принцип. Работа должна быть воспроизводима. Сами авторы не предпринимали попыток повторить свою работу один в один. В 2019 году у них вышла статья на похожую тематику, но не повторение этой. И только в апреле 2026 года вышла попытка концептуального повторения эксперимента с ацетофеномом от другой группы исследователей. Авторы не обнаружили какого-либо избегания ацетофенона у потомков мышей, для которых этот запах ассоциировали с ударами током. То есть главный эффект не воспроизвелся! Удивительно, но нейроанатомические отличия при этом все равно были обнаружены.
Что мы в итоге имеем? Перед нами – самое знаменитое исследование в области передачи памяти через поколения у млекопитающих. В нем сделано невероятное заявление, к которому есть вопросы. Основной поведенческий эффект не воспроизводится. И все же там есть интересные находки. И тут важно разобраться – а что вообще такое эпигенетика? И может ли она дать передающуюся из поколения в поколение память?
Эпигенетика изучает наследуемые изменения активности генов, вызванных механизмами, не изменяющими последовательность нуклеотидов в ДНК. По сути это про систему закладок и переключателей, которые не меняют сам текст ДНК, но помогают клетке решить, какие гены сейчас нужно включать, а какие не стоит трогать. Самый изученный механизм эпигенетической регуляции — метилирование ДНК. К ДНК в определенных местах присоединяются небольшие химические фрагменты — метильные группы, состоящие из одного атома углерода и трех атомов водорода.
Что это за определенные места? Часто ими выступают особые участки ДНК в начале гена, которые называются промоторами. Они регулируют работу гена. Если метильных групп в промоторе много, ген будет подавлен и менее активен. Удаление этих метильных групп может повысить активность гена. Хотя на самом деле работа генов регулируется куда сложнее. И эпигенетическое регулирование не ограничивается метилированием ДНК.
Метилирование – это не мутации. Во многих случаях метилирование обратимо. Эпигенетические модификации динамичны. Метка может как появиться, так и исчезнуть. Это можно сравнить с пометками карандашом в печатной книге. Напечатанные буквы остаются на месте, а пометки можно дорисовать или стереть.
Но могут ли эти метки куда-то передаваться?
На уровне отдельных клеток механизм передачи эпигенетических меток предусмотрен. Когда в клетке удваивается ДНК, каждая новая молекула содержит одну старую цепь с уже существующими метильными метками и одну только что синтезированную цепь без них.
Скопировать часть этих меток на новую цепочку ДНК с помощью специальных ферментов не представляет проблемы. ДНК – это двойная спираль, состоящая из четырех типов букв-нуклеотидов A,T,G,C. Нуклеотиды стоят друг напротив друга по строгому правилу: А напротив Т, Т напротив А, С напротив G, G напротив С. Это правило очень важно, потому что именно благодаря нему ДНК может легко копироваться. Расплетаем двойную спираль на две одиночные, а потом достраиваем их до двойных по обозначенному принципу.
У млекопитащих чаще всего метилированию подвергается конкретная буква в ДНК — С, цитозин. Причем метилируется не любой цитозин, а тот, за которым следует буква G, гуанин. Такие пары СG и есть основная мишень для метильных меток. Но если в одной цепочке написано СG, то на противоположной тоже будет стоят СG, просто в другую сторону. Значит, когда ДНК удваивается, ферменту достаточно “подсмотреть”, что на одной цепочке в этом месте стоит метильная метка, и поставить такую же метку на соответствующем CG в новой цепочке. И такое реально происходит, когда обычные клетки делятся. При делении клеток многие метильные метки могут полноценно наследоваться.
Но когда речь заходит о половых клетках, ситуация меняется. На всякий случай уточню: эпигенетические изменения могут происходить в любых клетках. Но передаться следующим поколениям могут только изменения, возникшие в половых клетках или их предшественниках.
При этом эмбриональное развитие — это сложный процесс, который должен пройти строго по стандартной генетической программе. Один лишний ген включился не вовремя или не включился тогда, когда должен был, – и вот уже у вас один глаз вместо двух.
Любое отклонение от нормы в работе генов чревато аномалиями. И во избежание этих отклонений природа предусмотрела у млекопитающих обнуление эпигенетических меток перед новым циклом развития. Причем не одно, а два. Называется это эпигенетическое репрограммирование. Первый раз оно происходит на ранних этапах развития эмбриона, вскоре после оплодотворения. Второй раз – по мере формирования и миграции предшественников половых клеток.
Я использовал термин обнуление, но на самом деле часть метильных меток сохраняется. Похожее обнуление происходит, когда мы омолаживаем старые клетки до состояния близкого к молодым эмбриональным с помощью факторов Яманаки.
Есть работа, которая объясняет, зачем эволюционно могли понадобиться такие волны эпигенетического сброса. Исследователи взяли беременных самок мышей и подвергли их воздействию химических веществ, нарушающих работу гормональной системы. Затем исследовали метилирование ДНК в зародышевой линии: как в развивающихся половых клетках, так и в сперматозоидах нескольких поколений. Вредные эпигенетические изменения действительно возникали, но не переживали естественного процесса сброса.
На протяжении жизни любой организм может столкнуться с самыми разными неприятностями: отравиться, переболеть. Это может оставить эпигенетический след. Передавать эти шрамы следующему поколению – не лучшая идея. А поскольку на ходу отличить полезное эпигенетическое изменение от вредного затруднительно, эволюция выбрала простое, но надежное решение: при создании нового организма сбросить все до заводских настроек.
Да, ученые действительно доказали, что иногда приобретенные признаки могут наследоваться. Самые надежные пруфы получены на круглых червях, мухах и некоторых растениях.
У мух и червей классического метилирования ДНК по CG-парам нет. Но именно исследования на мухах и червяках дают наиболее убедительные результаты в области трансгенерационных эффектов.
У червяков трансгенерационные эффекты реализуются через особые молекулы — маленькие регуляторные РНК. Обычно с ДНК считывается РНК, а с РНК — белки. При этом РНК бывают разные: одни кодируют белки, другие сами регулируют работу генов. Вот эти регуляторные РНК обычно короткие, а у круглых червей есть специальные белки-каналы, благодаря которым эти малые РНК могут передаваться от клетки к клетке и даже переходить в клетки зародышевой линии, а через них – в следующее поколение.
Механизм примерно такой. Червяк столкнулся с патогеном, выработал малые РНК, которые запускают защитные механизмы. Эти РНК попадают в половые клетки, оказываются в эмбрионе и какое-то время продолжают стимулировать те же защитные реакции у потомства. Вот так передается устойчивость.
Механизм этот настолько понятный, что мы буквально можем взять генетически модифицированных червей, у которых встроен ген светящегося флуоресцентного белка, ввести им маленькую РНК, подавляющую этот ген, и смотреть, что будет дальше. А дальше эта РНК передается следующим поколениям и продолжает выключать этот ген на протяжении нескольких генераций. А потом, где-то там в энном поколении, ген снова включается и червяк флуоресцирует зелененьким. Вот он, истинный трансгенерационный эффект!
А у дрозофил показано, что если мать потребляет много калорий и сахара, это может повлиять на метаболизм потомства. Эффект прослеживается даже через поколение.
У растений похожая история. Есть работы, показывающие, что растения, зараженные бактерией Pseudomonas syringae, дают потомство, которое при встрече с похожей инфекцией колонизируется ею значительно слабее. Причем эффект может сохраняться через поколение: первое поколение заражают, оно становится более устойчивым, второе поколение патогену уже не подвергают — но третье все равно развивается с повышенной устойчивостью. Именно поэтому исследователи говорят о трансгенерационном эффекте.
Впрочем, это исследование другие авторы воспроизвести не смогли. Они показали, что устойчивость к инфекции в первом поколении действительно есть, но если это поколение подержать без стрессового фактора, устойчивость пропадает.
Тем не менее убедительные примеры трансгенерационных эффектов у растений все же есть. Например, было показано, что, если растение развивается в почве с высоким содержанием тяжелых металлов, некоторые его гены активируются в ответ на этот стресс. И эпигенетические изменения этих генов сохраняются спустя несколько поколений.
Почему бы просто не держать защитные гены вечно активными? Любая защитная реакция не бесплатна. Ресурсы, потраченные на борьбу с тяжелыми металлами, уже не идут на рост и размножение. А вот если растение уже в курсе, что его потомки окажутся в агрессивной среде, заранее подготовить их к этому — выгодная стратегия.
Что объединяет все перечисленные трансгенерационные эффекты у мух, червей и растений? Они полезны. И это удивительно контрастирует с заявленными трансгенерационными эффектами у людей, где одна сплошная хтонь. Будто природа хочет нас убить. Если верить популярным заявлениям, естественный отбор у нас почему-то позаботился о тех эпигенетических механизмах, которые передают потомкам почти исключительно травму, диабет, астму и прочие неприятности.
Странно предполагать, что естественный отбор создал механизм, который ухудшает способность потомства выживать.
Курящая бабушка и внуки с астмой
Существует много исследований, в которых показано: если бабушка курила во время беременности, у ее внуков и внучек по материнской линии повышен риск астмы. Причем этот риск не зависит от того, курила ли мать внука или внучки. Эффект воспроизводится на разных популяциях и на больших выборках. В одном исследовании участвовали более 53 тыс. детей. У тех, чьи бабушки курили во время беременности, риск астмы в возрасте трех лет оказался в среднем на 15% выше, а в возрасте 7 лет в среднем на 21% выше.
В другом исследовании риск астмы с аллергическим ринитом у внуков и внучек по материнской линии оказался примерно на 25% выше. Причем авторы нашли независимые ассоциации с курением и матери, и бабушки. И некоторые называют это трансгенерационным эффектом и предполагают эпигенетические механизмы наследования.
Но есть нюанс. Вопрос: когда закладываются яйцеклетки у женщины? Ответ: когда бабушка вынашивает свою будущую дочь, в организме плода уже формируются предшественники будущих яйцеклеток. Примерно к пятому месяцу беременности у плода женского пола уже имеются клетки, из которых впоследствии могут развиться яйцеклетки, а значит — и родиться внучка. Поэтому курение бабушки вполне могло воздействовать на эти клетки напрямую: через гипоксию, компоненты табачного дыма, окислительный стресс и другие механизмы. В таком случае вовсе не обязательно привлекать гипотезу о передаче приобретенных изменений через поколение. Наблюдаемый эффект может быть следствием обычного прямого воздействия на клетки, которые уже находились внутри организма бабушки. Не требуется предполагать существование специального наследственного механизма, который бы “запоминал” факт курения. Да и сам эффект, если что, воспроизводится не во всех исследованиях.
И все же история любопытная: да, бабушка своим поведением вполне могла повлиять на ваше здоровье. Только механизм этого влияния вовсе не обязательно эпигенетический.
Но самые громкие и распиаренные заявления касаются не астмы от бабушки, а передачи потомкам последствий пережитых трагедий.
Одно из самых цитируемых исследований в этой области — это на самом деле два совершенно разных исследования, слепленных в одну статью. Авторы одновременно использовали британскую когорту ALSPAC про курение отцов и шведскую когорту Överkalix про доступ к еде у дедушек и бабушек. Дизайн, честно говоря, странный: зачем в одной статье сравнивать курение в одной стране и голод в другой?
Авторы идентифицировали 166 отцов, которые утверждали, что начали курить до 11 лет, и сравнили показатели физического развития детей, прежде всего индекс массы тела, с показателями детей тех, кто начал курить позже. Результат: курение отца оказалось связано с более высоким ИМТ именно у 9-летних сыновей.
Но были ли эти возрастные группы определены заранее или выбраны уже после того, как исследователи увидели распределение данных? Подгонялась ли гипотеза под результаты? Почему взяли курение именно до 11 лет? Почему именно 9-летние сыновья, а не 10, не 11, не 15-летние? Когда исследователи выбирают настолько конкретные пороги, часто это означает одно: они выбрали их потому, что именно при этих значениях эффект оказался наиболее интересным. Или только при них он и существовал.
Вторая часть статьи — шведское исследование про дедушек, бабушек и их внуков. Учёные проанализировали смертность на выборке из 303 внуков и 1818 их родителей, бабушек и дедушек — людей, родившихся в 1890, 1905 и 1920 гг. Оказалось, что доступ к еде у дедушки по отцовской линии связан со смертностью внуков-мальчиков, а доступ к еде у бабушки по отцовской линии — со смертностью внучек.
Но есть проблема: никто всерьёз не измерял, сколько на самом деле ели бабушки и дедушки. Просто смотрели, где голод был сильнее, а где – слабее. А ведь голод наверняка бил больнее по тем районам, где и так было меньше запасов — то есть по более бедным местам. Получается, сама выборка могла быть смещена ещё до начала анализа.
Что любопытно: более поздние попытки перепроверить эти результаты на куда больших выборках дали смешанную картину. Связь курения отцов с весом сыновей на крупной норвежской когорте не подтвердилась. А шведскую находку про дедушек и внуков частично воспроизвели на выборке почти в 40 раз больше — но без эффектов на сердечно-сосудистые заболевания и диабет, которые были в оригинале. И хотя там все же нашли связь между доступом к еде у дедушек и смертностью у внуков, непонятно, почему этот эффект не может объясняться социо-экономическими различиями между регионами.
В общем, зыбкое основание для громких выводов о наследовании приобретённых признаков у людей.
Другая часто цитируемая работа связана с голландским голодом 1944–1945 годов.
Исследования показали, что люди, подвергшиеся голоду ещё до рождения, имели повышенный риск метаболических и сердечно-сосудистых заболеваний во взрослом возрасте, а у некоторых из них были обнаружены различия в метилировании ДНК. Правда, результаты по разным генам и у мужчин, и у женщин оказались неоднородными — единой закономерности выявить не удалось. В обзоре также обсуждаются отдельные сообщения о том, что некоторые эффекты могли наблюдаться и во втором поколении, однако такие данные пока остаются ограниченными и сами по себе не доказывают существование трансгенерационного эпигенетического наследования.
Но тут сразу возникает проблема, о которой мы уже упоминали. Если речь идёт о женщинах, переживших голод, то голодание матери влияло на внутриутробное развитие дочери, то есть и на формирование яйцеклеток, которые уже находились в этой дочери. Так что называть это трансгенерационным эффектом не стоит. Это не просто моё мнение. Есть большой критический обзор на эту тему, где автор подчёркивает: повышенная заболеваемость у этого поколения — не передача эпигенетической информации, а прямое следствие воздействия в утробе, явление, которое называют “фетальным программированием”.
На фоне всех этих заявлений про влияние голода на поколения авторы одного исследования решили проверить эту гипотезу на мышах. Они сажали самцов на разные диеты — контрольную, низкобелковую и высокожировую — а затем смотрели на метилирование ДНК в сперме.
Диета на метилирование особо не влияла. Зато обнаружились огромные случайные вариации в метилировании, которые существуют сами по себе, безо всякой диеты — просто фоновый шум, который определяется в первую очередь генетикой и случайностью, а не питанием. И на фоне этого шума вклад самой диеты оказался ничтожно малым.
К сожалению, это очень распространённая проблема. Отличить эпигенетические факторы от всех прочих крайне сложно.
Например, в начале 2000-х гг. ученые обнаружили несколько семей с синдромом Линча. У членов семьи из поколения в поколение передавалось тяжелое заболевание, а в их клетках наблюдался аномальный паттерн метилирования промотора гена MSH2. При этом классических мутаций вроде замен букв и поломок в самом гене MSH2 найти не удавалось.
Ряд исследователей поспешил заявить, что перед ними чистая «эпимутация» — случай, когда эпигенетическая метка сама по себе передается по наследству через поколения, минуя очистку в половых клетках. Но потом исследователи взглянули чуть шире по цепочке ДНК и обнаружили, что прямо перед геном MSH2 стоит другой ген — EPCAM. Оказалось, что у всех пациентов была классическая генетическая мутация. В этом соседнем гене EPCAM отсутствовал знак «СТОП» для считывания информации. Клетка читала его без остановки, «врезалась» в соседний ген MSH2 – и в панике заляпывала этот участок метильными метками, чтобы остановить сбой.
В итоге мнимая «эпигенетическая магия», передававшаяся по наследству, оказалась обычной мутацией в ДНК сопряженного гена.
А теперь пример про блокаду Ленинграда. Она продолжалась 872 дня и сопровождалась жесточайшим голодом. Погибло от сотен тысяч до более миллиона человек. Но сотни тысяч выжили. И ученые задались вопросом: были ли у выживших какие-то общие биологические особенности, которые дали преимущество?
Генетик Олег Глотов нашел 206 людей, переживших блокаду, и сравнил их с контрольной группой из 139 человек примерно того же возраста, которые осаду не переживали. Исследователь смотрел на пять генов, регулирующих метаболизм липидов и глюкозы. Оказалось, что у выживших примерно на 30% чаще встречались генетические варианты, связанные с более экономным метаболизмом.
Различия не колоссальные, да и выборка небольшая. Но выводы правдоподобные. Люди с более экономным метаболизмом могли с большей вероятностью пережить блокаду — и теперь их потомки несут в себе эти варианты генов. Обычный естественный отбор, эпигенетику привлекать не обязательно.
“Исследование выживших в Холокосте показало, что травма передается потомкам через гены”. С таким громким заголовком вышла статья в The Guardian. Публикация приобретала сенсационный масштаб. Не зря же журналисты выбирают то, что вызовет максимальный шок у аудитории. Но стоит посмотреть на само исследование в журнале Biological Psychiatry.
Для начала посмотрим на размер выборки: 32 человека, переживших Холокост, с 22 детьми. Контрольная группа, с которой сравнивали, — 8 человек с 9 детьми. Это очень маленькая выборка для генетических исследований. Особенно с учетом того, что эпигенетические измерения сами по себе крайне зашумлены: одну и ту же метку в одном и том же типе клеток у одного и того же человека можно измерить трижды и получить три разных результата.
Авторы выбрали конкретный ген FKBP5, влияющий на то, как клетки реагируют на гормон стресса – кортизол. Они смотрели на несколько участков, где возможно метилирование. В них они сравнили уровень метилирования у родителей, переживших Холокост, и их потомков с контрольной группой. В итоге они с трудом перешагнули самый мягкий порог статистической значимости, и то только в одном участке. У них даже не было важной статистической поправки на множественные сравнения. То есть результат был ненадежным.
Плюс ко всему эффект у родителей и потомков был направлен в разные стороны: у одних метилирование чуть выше, у других — чуть ниже. И, конечно, это исследование никто никогда не воспроизводил. Причем сами авторы пишут, что их данные не позволяют установить механизм передачи эпигенетической информации. Зато заголовок получился громкий.
Ставя под сомнение биологические трансгенерационные эффекты, я ни в коей мере не ставлю под сомнение социальные. Люди, пережившие страшное, рассказывают об этом детям, те — своим детям. Психологические последствия таких историй могут быть огромными и долгосрочными. Знать, что твои бабушка или дедушка едва выжили, что их насиловали или пытали — это тяжело, и это у многих не проходит просто так. Все это ужасно, и я не собираюсь это обесценивать.
Но мы говорим про науку. А чтобы признать весь этот ужас и осознать его масштаб, нам не нужно изобретать сомнительные биологические механизмы. Но их продолжают изобретать. И самый яркий и громкий пример — эпигенетические исследования геноцида тутси в Руанде. То была кошмарная история, в которой погибло, по разным оценкам, от 500 000 до 1 000 000 человек.
Есть целый ряд работ про геноцид в Руанде и якобы трансгенерационные эффекты. Но большинство из них сделаны одной и той же группой исследователей. Методологическое качество работ сомнительное, а воспроизведением это назвать сложно, потому что зачастую они работают с теми же самыми выборками.
Авторы первого исследования взяли 25 женщин, которые пережили геноцид тутси в Руанде, будучи беременными, а также их детей. В качестве контрольной группы взяли 25 женщин той же этничности, тоже беременных в тот период, но не находившихся в регионах геноцида. У всех измеряли несколько показателей: выраженность ПТСР и депрессии, уровень кортизола, уровень минералокортикоидного рецептора, который на этот кортизол реагирует, и метилирование двух генов — NR3C1 и NR3C2, кодирующих рецепторы, реагирующие, в частности, на кортизол.
Уже здесь видна проблема. 25 человек — маленькая выборка. А контрольная группа жила в совершенно других условиях: не только не переживала геноцида, но, скорее всего, имела и другой социоэкономический статус, и массу других отличий.
Результаты оказались следующими. У матерей, переживших геноцид, и у их детей уровень кортизола был ниже, чем в контрольной группе. Это важно, потому что кортизол — гормон стресса, и его сниженный уровень часто связывают с последствиями травмы. Ещё у них был снижен уровень одного рецептора кортизола, но повышен уровень другого, минералокортикоидного рецептора. Кроме того, авторы обнаружили более высокое метилирование упомянутого гена NR3C1.
Авторы заявляют, что нашли доказательства трансгенерационного эффекта. Но никакого трансгенерационного эффекта здесь может не быть: мать подвергалась стрессу во время беременности. То есть стресс мог влиять на плод напрямую. Кроме того, разница в уровне кортизола может объясняться тем, что дети этих женщин росли рядом с матерями, пережившими тяжелейшую травму, и слышали от них ужасающие истории.
Примерно та же группа исследователей провела еще одно исследование, на этот раз с исследованием эпигенетических меток по всему геному. Разница вот в чем: в первой работе они целенаправленно смотрели на конкретные гены, связанные с кортизолом. Это в каком-то смысле логично, потому что стресс запускает выброс кортизола. А в новом анализе никакой конкретной гипотезы не было. Просто берем экспериментальную и контрольную группы и смотрим на огромное количество точек по всему геному: а вдруг где-то метилирование между группами различается?
Выборка снова крошечная: 33 женщины, из них 20 подверглись геноциду, 13 – нет, а также 26 детей, из них 16 – от подвергшихся геноциду родителей, 10 – нет. Для такого анализа размер выборки особенно существенен. Когда у тебя нет конкретной гипотезы и ты смотришь на огромное число участков ДНК сразу, почти любая находка при такой выборке, скорее всего, окажется ложноположительной. И вот результат. Авторы не смогли воспроизвести ключевой эпигенетический эффект из предыдущей работы.
Одно из самых свежих исследований про эпигенетику геноцида в Руанде провели уже другие авторы. Они снова решили изучить, как геноцид повлиял на паттерны метилирования ДНК. Причем для этого они зачем-то задействовали эпигенетические часы. С возрастом эпигенетические метки появляются и исчезают по определенным паттернам, и по этим паттернам можно примерно оценить скорость биологического старения. У кого-то она чуть выше, у кого-то чуть ниже, и высокая скорость такого старения предсказывает повышенный риск заболеваний и смерти. Таких инструментов для оценки эпигенетического старения придумали уже довольно много.
Авторы взяли 46 женщин и 45 мужчин в экспериментальной группе. Это люди, которые были зачаты во время геноцида. Контрольная группа — люди руандийского происхождения, которые во время геноцида жили за пределами Руанды. Опять-таки, не забываем, что люди, покинувшие страну до геноцида, скорее всего, имели другой социоэкономический статус, жили в других условиях, иначе питались и так далее.
Авторы использовали сразу несколько эпигенетических часов: двое первого поколения, одни второго, двое третьего и двое четвертого. Если что, более высокое поколение не означает автоматически лучшее качество.
Итог: часы первого и второго поколения не показали никакого ускорения старения у людей, зачатых во время геноцида. Но часы третьего и четвертого какой-то эффект показали. Противоречивые результаты при разных инструментах — не лучший знак. Что из всего этого следует — непонятно. Потому что сама постановка эксперимента изначально очень странная. И такого в исследованиях трансгенерационной эпигенетики, увы, очень много. А на выходе громкие заголовки, на которые потом ссылаются всякие мракобесы, желающие доказать память рода.
Но есть ещё один геноцид, о котором нужно рассказать. Причём речь пойдёт про достижения отечественной эпигенетики. А геноцид совершили над крысами. Крыс буквально обезглавливали. Но и этого учёным было мало. Потом над обезглавленным трупом они устраивали крысиные развраты и смотрели, не передастся ли память от трупа потомкам живых крыс. Там всё было настолько плохо, что эту работу умудрились отозвать из научных журналов. Дважды.
Речь про нашумевшее исследование доктора медицинских наук Сергея Судакова — реального члена-корреспондента РАН. Первая версия статьи была опубликована в 2012 году в журнале с не очень хорошей репутацией — «Бюллетене экспериментальной биологии и медицины». Статья называлась «Бесконтактная передача приобретённой информации от умирающего субъекта к зарождающемуся. Экспериментальное исследование на крысах». Крыс обучали проходить через лабиринт, умерщвляли, а рядом с трупом организовывали спаривание других крыс. В контрольной группе спаривание происходило рядом с трупами необученных крыс. Смотрели, передаются ли приобретённые навыки трупа зарождающемуся потомству. Авторы утверждали, что передаются! Правда, эксперимент не был слепым. Отсутствовали важные контроли, выборки тоже были небольшие, а статистическая надёжность отличий — сомнительной.
История про эту публикацию всплыла в очередной раз, когда Сергей Судаков подавался в академики РАН. Комиссия РАН по борьбе с лженаукой обратила внимания на эти странные опыты, был общественный резонанс. Судаков тогда предоставил выписку из протокола заседания секции медико-биологических наук отделения медицинских наук РАН, на которой он объяснял публикацию статьи об экспериментах с крысами. Бюро секции признало, что статья Судакова содержит новые экспериментальные данные и не может быть отнесена к лженаучным.
Любопытно, но в 2019 году Бюллетень экспериментальной биологии и медицины все же отозвал статью Судакова. Академиком РАН Судаков не был избран, хоть и сохранил статус члена-корреспондента.
А в 2022 году вышла новая версия статьи Судакова уже в международном журнале Biology. Судаков исправил название. Вместо бесконтактной передачи информации теперь в статье фигурировала как раз эпигенетика и межпоколенческая передача информации. Статья провисела аж до августа 2025 года, пока снова не была отозвана. Уже журналом Biology. За многочисленные ошибки, а также за сокрытие информации о том, что статья основана на материалах, которые уже были отозваны. Такие эпигенетические дела!
Научный консенсус склоняется к тому, что у мух, червей и растений определенные трансгенерационные эффекты действительно существуют. Они адаптивны, полезны в определенных ситуациях и возникли в ходе эволюции. Механизмы, породившие эти эффекты, вероятно, были отобраны классическим естественным отбором.
Это разительно контрастирует с громкими заявлениями про трансгенерационные эффекты у людей. Во-первых почти все они почему-то негативные: повышенный риск заболеваний, психологические травмы, диабет. Во-вторых, исследования на людях страдают слабой методологией и принципиальной неспособностью отделить трансгенерационный эффект от интергенерационного, эпигенетику от генетики, а биологию от социоэкономики. Убедительных доказательств серьезных трансгенерационных эффектов у людей нет.
А вот что точно существует и точно влияет на несколько поколений вперед — это социокультурные межпоколенческие эффекты. Люди, пережившие что-то тяжелое, меняются сами, и через свое поведение, через истории, которые они рассказывают, через то, как они воспитывают детей, влияют на следующие поколения. И это то, на что мы действительно можем повлиять. Учить следующие поколения об ужасах прошлого, чтобы мы эти ужасы случайно не повторили. И рассказывать о достижениях науки, чтобы возникало желание примкнуть к прогрессу, повторить и превзойти.
Мой осенний тур с новой лекцией:
Подписывайтесь на соц. сети:
Мой авторский цикл лекций
