Снег в Москве
Ну что, ёбнуло. Не снег выпал. Это космическая мразь спустилась на город, решив провести ревизию твоей никчёмности. Утро. Просыпаешься не от будильника. Просыпаешься от глухого удара в мозг. Это — свет. Не солнечный. Свет, отражённый от миллиардов ледяных игл, которыми вселенная решила прошить твою сетчатку вместе с остатками надежды.
Подходишь к окну. Двор. Нет, не двор. Белая пустыня, где похоронены все твои планы на декабрь. И где-то там, под слоем этого стерильного, безразличного дерьма, лежит твоя машина. Не транспортное средство. Железный гроб твоей свободы, который ты ежемесячно оплачиваешь, как членский взнос в клуб самоунижения.
Акт первый. Священнодействие с лопатой.
Инструмент. Лопата. Ты находишь её в подвале, прислонённой к трубе, с которой сочится что-то тёмное. Лопата — ветеран всех прошлых зим. Её вид — это диагноз. Ржавое лезвие, похожее на язык старого пьяницы. Черенок, который перекручен жизнью так, что держать его — всё равно что жать руку прокажённому. Ты берёшь её, и она будто шепчет: «Опять? Серьёзно? Ну, давай, посмеёмся вместе».
Ты выходишь. Воздух обжигает лёгкие не холодом, а презрением. Ты идешь к сугробу, под которым, как ты думаешь, твоя машина. Но это не сугроб. Это — анонимная могила. Все сугробы одинаковы. Как все чиновники. Как все гробы. Ты начинаешь копать.
Копаешь. Первый слой — пушистый, предательский. Второй — плотный, спрессованный ветром отчаяния. Третий — лёд. Лёд, который образовался не от мороза. От холода, идущего изнутри земли, изнутри системы, изнутри тебя самого. Лопата скользит, звенит, отскакивает. Ты не копаешь. Ты долбишь эпитафию на собственной надгробной плите.
Через двадцать минут ты откопал фару. Одна фара. Она смотрит на тебя единственным стеклянным глазом, в котором застыло немое удивление: «И зачем ты меня разбудил? Я уже смирилась».
Акт второй. Зоопарк соседей.
Пока ты долбил лёд, проснулся двор. Вылезли другие. Каждый — со своим орудием пытки.
Сосед №1. Владелец джипа. У него не лопата. У него — снегоуборочный комбайн в миниатюре. Он не копает. Он проводит ландшафтные работы. Его чёрный монстр уже почти свободен. Он посматривает на тебя свысока. Его взгляд говорит: «Бедняга. У тебя нет верного коня. У тебя — пони с седыми боками».
Соседка №2. Альфа-мать. Она выкатывает коляску с ребёнком, завёрнутым в десять слоёв, как мумию. Она не копает машину. Она расчищает путь к своему внедорожнику, чтобы отвезти дитя на «раннее развитие». Её движения резки, эффективны. Она отбрасывает снег так, будто отбрасывает глупые сомнения в необходимости всего этого. Её сугроб тает от одного её взгляда.
Сосед №3. Дедушка-философ. Он стоит рядом со своей «девяткой» 1993 года и курит. Не копает. Курит. Смотрит на тебя, на джип, на альфа-мать. Его лицо — карта всех зим, которые он видел. «Копаешь? — говорит он. — Молодец. Я в прошлом году копал. В позапрошлом — тоже. Знаешь, что понял? Копаешь не машину. Копаешь яму. Себе. В неё потом и ляжешь». Он затягивается, отплёвывается. «Но копай, копай. Надо же чем-то заняться».
Ты продолжаешь. Твоя спина уже не болит. Она поёт ораторию боли на языке смещённых позвонков. Ты откопал номерной знак. Он грязно-жёлтый. Как зубы курильщика. Ты откопал дверь. Она не открывается. Ты бьёшь по ней плечом. Раз. Два. Три. Слышишь хруст. Не двери. Своего ключицы. Или совести. Неважно.
Акт третий. Ритуал оживления.
Ты залезаешь в машину через пассажирскую дверь, как вор. В салоне — температура вечной мерзлоты. Ты садишься на сиденье, и холод проникает через все слои одежды прямо в душу. Вставляешь ключ. Поворачиваешь.
Тишина.
Не полная. Раздаётся звук. Щелчок. Один. Как звук сломанной кости. Потом — тишина. Аккумулятор. Он умер. Не разрядился. Именно умер. От тоски. От того, что всю ночь слушал, как над ним наслаивается снег — белый, беззвучный саван.
Ты вылезаешь. Стоишь. Смотришь на свой труд. На откопанную, но мёртвую машину. И понимаешь: это не неудача. Это — притча.
Ты потратил два часа жизни на то, чтобы освободить гроб. Чтобы обнаружить, что труп внутри окончательно разложился.
Эпилог. Мораль, выеденная солевым раствором.
К тебе подходит дедушка-философ. Он уже прикурил и прибухнул.
— Не заводится? — спрашивает он.
— Нет, — отвечаешь ты.
— А ты что хотел? — говорит он. — Она же не для этого.
— Для чего?
— Для ожидания. Она ждёт, когда ты её откопаешь. А ты ждёшь, когда она заведётся. Вы оба ждёте. Идеальная пара.
Он уходит, поскальзываясь, но не падая. У него сноровка.
А ты остаёшься. Стоишь над своей откопанной могилой на колёсах. Снег начинает идти снова. Медленно. Торжественно. Как будто кто-то сверху посыпает тебя солью на рану. Первые хлопья ложатся на капот. На лобовое стекло. На твою выбитую из сил тушку.
И ты смеёшься. Тихо. Потому что понял. Завтра не надо будет копать. Надо будет откапывать откапанное. Это и есть твоя жизнь. Бесконечное откапывание того, что всё равно умрёт. Машины. Планов. Себя. А снег будет идти. Идти вечно. Потому что он — не погода. Он — состояние мира. И твоё состояние. Белое. Безмолвное. И бесконечно глубокое.
Ты бросаешь лопату в сугроб. Поворачиваешься. Идёшь домой. Пешком. Потому что иногда единственный способ победить абсурд — это стать его частью. Не откапывать машину, а позволить снегу закопать тебя. Или просто пойти пить чай. Смотреть в окно. И ждать весны. Которая, конечно, тоже будет говном. Но другим. Жидким, серым, с сосульками, которые падают на голову. Но это уже совсем другая сказка. А пока — снег. Вечный, как твой долг. Белый, как твои мечты. И глубокий, как твоё понимание того, что ничего ты не понимаешь. И никогда не поймёшь. Аминь.
