В 1905 году Российская империя находилась в глубоком кризисе.

Поражения в русско-японской войне, а также накопившиеся социальные противоречия вылились в полноценную волну протестов и восстаний. Одним из очагов революции стал Красноярск.

Движущей силой восстания в городе стали железнодорожные рабочие и солдаты 2-го железнодорожного батальона. Их координировал Совет рабочих и солдатских депутатов, в котором преобладали большевики, но тогда они не стеснялись сотрудничать с меньшевиками и эсерами. Лидером восставших был прапорщик Андрей Кузьмин, пользовавшийся большим авторитетом среди солдат.

Началось все 9 декабря – на улицы столицы Енисейской губернии вышло около 15 тысяч человек, значительная часть населения города. Митингующих не смогли остановить даже правительственные войска – они практически сразу присоединились к восставшим. В городе установилось двоевластие, так как реальная власть перешла к Красноярскому Совету рабочих и солдатских депутатов.

Захватившие власть приступили к активной деятельности: практически сразу была создана своя газета «Красноярский рабочий», введен 8-часовой рабочий день, разоружена полиция и жандармерия, организована вооруженная охрана города. По сути, в Красноярске была провозглашена республика.

Но восставшим так и не удалось получить поддержку из других революционных центров Сибири. Вскоре подошедшие правительственные войска окружили и взяли штурмом железнодорожные мастерские, в которых укрывались повстанцы.

Более четырехсот человек было арестовано, а «народный» глава Красноярска Кузьмин бежал из города, покинув страну. Впрочем, его ждала еще насыщенная жизнь – обращение к вере, добровольная сдача имперским властям, должность в революционном Петрограде и даже споры со Сталиным.

Восстание же в Красноярске, хоть и стало одним из самых ярких эпизодов революции 1905 года, закончилось поражением революционеров.

Подавление «Красноярской республики» предопределило общий спад революционного движения в регионе – сейчас от этих времен сохранилась лишь газета «Красноярский рабочий», которая выпускается до сих пор.

Источник данных для материала:

https://krasrepublic.kkkm.ru/ (очень качественно сделанный проект по истории этого восстания)

Таким образом, едва появившись на свет, молодое государство сразу обзавелось двумя столицами. Законодательная власть находилась в Томске, исполнительная — в Омске. Кроме того, во Владивостоке заседало ещё одно, альтернативное Сибирское правительство, возглавляемое эсером Петром Дербером (партийная кличка «Крошка»). Это «правительство» было тайно избрано в Томске на конспиративной квартире в январе 1918 года, и многие его члены долгое время не знали о том, что являются «сибирскими министрами». В придачу к двум столицам и двум правительствам Сибирь имела на своей территории хорошо вооружённую иностранную армию, которая подчинялась французскому генеральному штабу. Это был Чехословацкий легион, освободивший примерно половину России от так называемой «диктатуры пролетариата».

Штыкократия

Режим, установленный большевиками после октябрьского переворота 1917 года, остроумные современники называли «штыкократией». Российская империя, по выражению Василия Розанова, «слиняла за три дня», и теперь на её территории действовало исключительно право сильного. «Кто палку взял, тот и капрал», — говорили в народе. И старались получше спрятать всё самое ценное от реквизиций и контрибуций, на которые были горазды разные «комиссары» и «уполномоченные».

Барон Алексей Будберг, будущий министр правительства Колчака, зимой 1918 года поездом проезжавший через всю Россию на Дальний Восток и записывавший в дневник дорожные впечатления, отмечал, что Сибирь кажется раем земным после голодного Петрограда.

«Станционные лотки завалены гусями, поросятами, бараниной, сыром, сливочным маслом, калачами и белым хлебом; цены очень низкие, и оголодавшие пассажиры жуют целый день... Алтайский край переполнен хлебом, но население не хочет его продавать из ненависти к городам. Сибирь за время войны очень разбогатела, продавая своё сырьё».

По наблюдению Будберга, прежде «стиснутая давлением Петрограда и Москвы» Сибирь готова зажить самостоятельной жизнью. Единственное препятствие — большевистские совдепы, захватившие власть в городах. Однако доля городского населения Сибири в 1917 году не превышала 7 процентов. Абсолютное большинство населения составляли крестьяне — коренные сибиряки, не знавшие крепостного права, и переселенцы-пассионарии, пришедшие сюда за лучшей жизнью во время Столыпинской реформы. Поэтому «Декрет о земле», главный козырь советской пропаганды, в Сибири никого особо не впечатлил. Земли было достаточно у всех, кто хотел и мог на ней работать.

Вскоре после октябрьского переворота в Алтайском крае прошла конференция местных фермеров-староверов. Это были крупные землевладельцы, шагавшие в ногу с прогрессом и использовавшие для обработки своих полей фордовские тракторы и комбайны. Кроме экономических вопросов, на конференции обсуждали политику. Решали — как относиться к советской власти. Постановили, что большевики — лучше династии Романовых. Русские цари 250 лет притесняли старообрядцев, словно римские императоры Нерон и Диоклетиан, уничтожавшие христиан огнём, железом и дикими зверями. Большевиков алтайские староверы решили приравнять к умеренным римским цезарям, вроде Александра Севера или Филиппа Араба, которые не вмешивались в религиозные дела. 10 лет спустя участники конференции смогли убедиться в том, как сильно они ошибались насчёт советской власти, но было поздно…

Большевики бежали, бросив город

Ранней весной 1918 года по Сибири путешествовал человек из Совдепии, сотрудник московского «Закупсбыта» Григорий Алмазов, ничем не примечательный коммивояжер с серыми глазами и военной выправкой. Днём он мелькал в советских учреждениях, а по вечерам на конспиративных квартирах встречался с белыми офицерами и членами Сибирской думы, ушедшими в подполье при большевиках. Настоящая фамилия «коммивояжера» была — Гришин, он был полковником Добровольческой армии, которую организовал на Дону генерал Алексеев. За три весенних месяца 1918 года, проведённых в Сибири, Гришин-Алмазов собрал в своих руках нити вооружённого антибольшевистского заговора. А вскоре заговорщикам крупно повезло. В конце мая на Транссибе вспыхнуло восстание Чехословацкого легиона, и советская власть всего за несколько недель «посыпалась» от Челябинска до Читы.

Чехословацкий легион, сформированный в Киеве во время Первой мировой войны, входил в состав Российской армии и сражался против немцев и австрийцев на Восточном фронте. После подписания большевиками Брестского мира, фактически означавшего присоединение РСФСР к германскому блоку, легион перешёл в подчинение французского генштаба, от которого получил приказ эвакуироваться через Владивосток в Западную Европу. На тот самый Западный фронт, где долгое время было «без перемен».

К концу мая 1918 года десятки эшелонов с чехословацкими солдатами растянулись вдоль Транссиба на несколько тысяч километров. Зрелище было живописное в буквальном смысле, потому что легионерские вагоны снаружи были расписаны картинами художников-любителей, а окна декорированы наличниками из бересты. Пассажиры этого железнодорожного табора возвращались домой с комфортом, как герои, не знающие поражений. Конфликт с советским правительством произошёл из-за того, что наркомвоендел Лев Троцкий приказал местным совдепам «разоружить чехословаков». Легионеры возмутились. Они чувствовали себя новыми таборитами, потомками богатыря Яна Жижки, который гонял по Европе немецких королей. С таким историческим бэкграундом был не страшен никакой Совнарком. На роль нового Жижки претендовал капитан Радол Гайда, вскоре получивший прозвище «Лев Сибири».

Мариинск был первым сибирским городом, который легионеры взяли 25 мая 1918 года, когда чешский капитан Эдуард Кадлец получил шифрованную телеграмму из Новониколаевска от Гайды, командира Восточной сибирской группы войск: «Выступаем». Участник событий, легионер Вацлав Хаб, описал тот день в своём романе «Мариинск-Кунгур»:

«Капитан Кадлец перечитал телеграмму и созвал совещание офицеров. И сейчас же начали разбирать в вагонах кирпичные печи, и из них достали солдаты два пулемёта. Аккуратно запакованные, да поверх ещё присыпанные пылью и замазанные раствором. Извлекли, начали чистить, собирать. Всё получалось, как надо, солдаты радовались делу, и уши у них горели». В.Хаб «Мариинск-Кунгур». Прага. 1931

На другой день Гайда получил из Мариинска ответную телеграмму «Город взят», после чего повёл своих солдат в центр Новониколаевска на приступ местного Совдепа. В следующие недели аналогичные события происходили вдоль железной дороги от Урала до Байкала — чехи получали телеграммы, доставали пулемёты и свергали советскую власть, почти нигде не встречая серьёзного сопротивления. Картину бегства комиссаров из Красноярска приводит в своих воспоминаниях штабс-капитан Зверев:

«День переворота прошёл так. Часов до 17:00 положение было неопределённым, затем оказывается, что большевики бежали, бросив город. Таким образом, нам не пришлось брать их с боя. Настроение у всех поднялось сразу. Немедленно освободили политических заключённых. В городе суматоха. Найденным оружием вооружились все, кому надо и не надо, обыски и аресты, розыски большевиков, и смех и грех. Спать ночь не пришлось, не до того было... Пока сформирован 1-й Енисейский Сибирский полк из офицеров в составе четырёх рот. Командир — полковник Зиневич. 1-я рота вчера ушла на фронт. 2-я и 3-я под начальством подполковника Мальчевского пошли в Енисейск и дальше для преследования на пароходах флотилии большевиков, бегущих к Северному Ледовитому океану».

В первые дни и недели Гражданской войны в Сибири никакой линии фронта между противниками не было. Хаотичные стычки происходили в разных местах. По лесам и дорогам гонялись друг за другом вооружённые люди без знаков отличия. Ни шевронов, ни погон, ни даже флагов. Красные и белые различались только по убеждениям.

В книге «На путях к Уралу. Лето 1918 года» её автор, поручик Филимонов, описывает встречу белого генерала Смолина с неизвестными «вооружёнными молодцами». Генерал проводит несколько неприятных минут, пытаясь угадать, кто перед ним — «свои» или «красные»?

«На земле разослан армяк, на нём бутылка с самогоном, каравай хлеба, селёдка. Последовали вторичные допросы. Допрашивавшие особенно интересовались, не встречались ли путники по дороге какие-либо отряды. Смолин и возница отвечали, что отрядов не встречали и вообще ничего не слышали о вчерашнем бое в районе села, но, к сожалению, о результатах боя они также не могут сообщить, ибо крестьяне сами не знали, кто кому всыпал.

— Конечно, мы им всыпали, — вырвалось у одного из юнцов. — Кому? — воспользовался подходящей минутой Смолин.

— Кому? Знамо дело, красной сволочи, — пояснил другой.

На душе у Смолина стало сразу легко — значит, белые. В это время третий белогвардеец кричит: «Да чего там разговаривать. Видно дело, они не красные. Выпьем лучше по этому случаю. Да и вы, ребята, с нами», — закончил он, обращаясь к задержанным. Выпили, разговорились. Тут Смолин вполне убедился, что имеет дело с белыми — казачьим разъездом, высланным из Кургана. Стало веселее…».

Те, кому меньше повезло при встрече с неизвестным вооружённым отрядом, воспоминаний не оставили. Красные и белые выводили друг друга «в расход» без долгих разговоров.

Тоска по сильной руке

Революция и Гражданская война научили людей радоваться даже коротким промежуткам мирной жизни. Как только из какого-нибудь города прогоняли большевиков, там сразу же открывались магазины, кинотеатры, кафешантаны и появлялась свободная пресса. Что будет завтра, никто не знал. Газеты печатали сенсационные новости, которым почти никто не верил. Но газеты всё равно покупали — как увлекательное чтиво. Сегодня они сообщали, что финны взяли Петроград и повесили Ленина, а немцы взяли Париж и прошли парадом по Елисейским полям. На другой день писали, что в Германии революция, кайзер повешен на фонаре, а Ленин наоборот — живее всех живых. От такой жизни в голове возникал сумбур, а в душе — ностальгия по старым порядкам.

Летом 1918-го посетители новониколаевского ресторана «КапиталЪ» каждый вечер заказывали оркестру «Боже, царя храни». Пили и плакали, вспоминая старое доброе время. Однако городские власти в итоге закрыли ресторан, потому что царский гимн был запрещён к исполнению в Сибири.

Предполагалось, что сибиряки будут петь новые песни. Например, такие:

Белая, тихая, снежная ширь,

Темно-зелёное море — Тайга. —

Вот она — наша родная Сибирь,

Верьте, друзья, нам, — страшитесь враги.

Тяжкие звуки кандальных цепей

Нас научили свободу любить…

Гимн Сибири, написанный офицерами Штыловым и Киселёвым по поручению Гришина-Алмазова, был впервые исполнен оркестром 6-го чешского полка в Гарнизонном собрании Омска 20 июня 1918 года, в присутствии Совета министров Временного Сибирского правительства.

Демократическая Сибирская республика, как осуществлённая мечта Григория Потанина и его единомышленников, просуществовала 4 месяца, с июня по октябрь, не имея определённых государственных границ. Со всех сторон (кроме Северного Ледовитого океана) по периметру Сибири каждый месяц появлялись новые «государства» со своими политическими амбициями. Георгий Гинс, управляющий делами Омского правительства, вспоминал в эмиграции:

«Число претендентов на политическую независимость росло с каждым днём. Киргизы организовали своё правительство, Алаш-Орду, башкиры декларировали свободу Башкурдистана и организовали своё войско, башкирскую конницу, для участия в боях с большевиками. Появилось, как из-под земли, правительство ещё не освобождённого Туркестана, и, наконец, рассеянные по всей Западной Сибири тюрко-татарские племена тоже заявили о своей национальной независимости, неизвестно на каких территориальных признаках построенной. Можно было вступить на путь непризнания этих эфемерных и искусственных правительств, но проще и лучше представлялось устранение их при посредстве всеми признанной всероссийской власти». Г.Гинс «Сибирь, союзники и Колчак»

«Всеми признанную» власть взялись построить два правительства — Временное сибирское в Омске и антибольшевистский «Комуч» (Комитет Учредительного собрания) в Самаре.

В августе-сентябре 1918 года между ними шли интенсивные переговоры, по ходу которых идея автономии Сибири отодвинулась на второй план, а вместо этого наметился трагический для всего белого движения поворот к концепции «единой России» с вертикалью власти. По итогам переговоров Сибирское правительство добровольно сложило полномочия в пользу так называемой Всероссийской Директории — ещё одного «временного правительства», которое обязалось после победы над большевиками уступить всю власть Учредительному собранию.

Состав Директории был противоречивым. Туда входили эсеры и генералы, мягко говоря, недолюбливавшие друг друга. С одной стороны социалисты-революционеры Авксентьев и Зензинов, всю жизнь боровшиеся с самодержавием, с другой — генерал Болдырев, птенец царского Генштаба, и адмирал Колчак, которого омское казачество и военно-промышленные круги уже наметили на роль «российского Наполеона».

В итоге Омская Директория просуществовала значительно меньше Директории французской — всего около двух месяцев. 23 сентября, на Государственном совещании в Уфе было объявлено о создании Директории Государства Российского под красно-бело-голубым триколором, а 18 ноября в Омске произошёл военный переворот, приведший к власти Александра Колчака.

Накануне переворота, на банкете у французского генерала Жаннена, несколько казачьих офицеров потребовали от оркестра исполнить «Боже, царя храни». Присутствовавшие на банкете эсеры — члены Директории потребовали от военного министра Колчака арестовать «монархистов». Те, в свою очередь, не стали дожидаться решения адмирала и сами произвели «арестование» (как тогда говорили) Авксентьева, Зензинова и других эсеров. Арестованных заперли на армейской гауптвахте. Ни одна воинская часть Сибирской армии не вступилась за партийных министров Директории. «Сибирский лев» Гайда обеспечил невмешательство чехословацких легионеров. Англичане обо всём знали заранее, но обещали молчать, если переворот пройдёт бескровно. Наутро 18 ноября Колчак был избран Диктатором России большинством голосов Совета Министров.

В своём обращении к народу адмирал обещал:

«Я не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности».

Чем всё закончилось — хорошо известно. После зимних успехов Сибирской армии большевики перехватили военную инициативу и погнали Колчака на восток. 7 февраля 1920 года адмирала расстреляли на льду Ангары иркутские эсеры.

Григорий Потанин умер в Томске в июне 1920 года и удостоился от советской власти торжественных похорон.

Газета «Знамя революции» проводила «сибирского дедушку» некрологом, в котором, заклеймив его за участие в борьбе с большевиками и создание сибирской государственности, сквозь зубы признала его былые заслуги.

«Вчера утром умер Гр. Н. Потанин. Он был в стане наших политических врагов. Наёмники и прихвостни буржуазии сумели воспользоваться им в качестве орудия против рабочих и крестьян. Когда в октябре 1917 г. рабочие подняли знамя освобождения трудящихся масс от ига буржуазии; когда провозглашена была власть советов, эсеровские круги выставили его в качестве главы правительства автономной Сибири… …Борьба с большевиками превратилась в борьбу с рабочими и крестьянами, и здесь белогвардейцы воспользовались Потаниным, чтобы писать от имени дряхлого, едва слышавшего и видевшего старика ядовитые, лживые и гнусные статьи в белогвардейской газете «Сибирская жизнь». Как общественный деятель, Потанин может лишь вызвать чувство отвращения, негодования рабочих и крестьян. Он явился орудием в руках белогвардейской своры. И мы говорим о нём не как об общественном деятеле, а как об учёном, исследователе и путешественнике… Исследования и путешествия Потанина входят в ту сокровищницу знаний, которой так дорожит рабочий класс. И в этом заслуга Гр. Н. Потанина. И теперь, когда мы получили известие о его смерти, мы отбрасываем прочь тот вред, который он принёс рабочему классу. Мы говорим только — рабочий класс умеет оценивать вред, который ему приносят его враги, и этого вреда он никогда никому не может простить, и, в то же время, рабочий класс, строящий новую светлую социалистическую жизнь, не может обойти молчанием пользы, которую трудящимся массам, человечеству кто-либо принёс».

Главный редактор упомянутой в некрологе «Сибирской жизни», учёный, журналист, единомышленник Потанина и участник его экспедиций Александр Адрианов был расстрелян большевиками без суда в марте 1920. Областническая идея умерла вместе с Потаниным. И ненадолго возродилась уже на исходе существования Советской власти, на рубеже 80-х — 90-х гг. ушедшего столетия. Без особых политических результатов.

«Сибирское правительство» несколько лет существовало в изгнании и успело передать Японии часть золотого запаса Российской империи. Председатель Сибирской областной думы Иван Якушев, оказавшись в эмиграции, проживал в Праге, издавая альманах «Вольная Сибирь», выпуски которого и сейчас можно найти в чешских архивах.

«Лев Сибири» Гайда вернулся на родину в 1920 году, рассорился с основателем Чехословацкой республики Томашем Массариком, основал Чешскую фашистскую партию, дожил до немецкой оккупации, а потом и до прихода советской армии. Умер в 1948 году после тяжёлой болезни. В Большой Советской энциклопедии написано, что Гайда был казнён. Но это неправда.

Мемуарист и член российского правительства Георгий Гинс уехал в эмиграцию, где прожил ещё полвека до своей мирной кончины в Калифорнии.

Жизнь барона Будберга также сложилась благополучно. В эмиграции он был начальником Североамериканского Русского Общевойскового Союза. Умер в Сан-Франциско в 1945 году.

Пётр «Крошка» Дербер остался в СССР и был расстрелян в годы Большого Террора.

Эсер Пётр Авксентьев оказался масоном, поэтому уехал во Францию и стал «досточтимым мастером» парижской ложи «Северная звезда». После того, как Гитлер взял Париж, Авксентьев уехал в США, где выпускал журнал «За свободу». Но вскоре умер.

Последний председатель Временного Сибирского правительства, почётный гражданин Сибири, Пётр Вологодский тоже уехал в эмиграцию. Но недалеко. Жил в Харбине, работал на КВЖД. Умер в 1925 году. В этом же году Япония признала Советскую Россию, поделила с ней остров Сахалин и разорвала отношения с Сибирским правительством в изгнании, которое арендовало офис в одном из районов Токио...

Наиболее ярким воплощением этого пункта стала автономная колония «Кузбасс», располагавшаяся в, родной для Бородатого Барда, Сибири. А началась эта история с человека по имени «Большой Билл» Хейвуд, одного из лидеров международной левой организации Индустриальные рабочие мира. В 1918 году он был осужден американскими властями на 20 лет заключения за подстрекательство к мятежу, однако в том же году подал апелляцию и был выпущен под залог. Но в США он решил не оставаться и бежал в Советскую Россию. Здесь Хейвуд с двумя товарищами, голландцем Себальдом Рутгерсом и американцем Гербертом Калвертом представили Совету народных комиссаров идею организации концессии.

19 сентября 1921 года делегацию принимает В.И. Ленин. В ходе беседы товарищи просят у Ильича поспособствовать передаче в концессию 32 тысяч акров земли, а также предприятий в Кузбассе, на Урале, в районе Томска и ряде других мест. Ленину идея показалась интересной, однако Ильич высказывал некоторые опасения относительно взглядов Хейвуда, который представал больше анархистом, нежели социалистом. Кроме того, товарищи концессионеры просили у правительства денежную помощь, которая становилась рискованной инвестицией. В своей записке Вячеславу Молотову, которая касалась проекта постановления Политбюро по данному вопросу, Владимир Ильич писал: «Вопрос трудный: за: если американцы выполнят обещанное, польза будет гигантская. Тогда не жаль 600 000 рублей золотом. Против: выполнят ли? Хейвуд — полуанархист. Больше сентиментален, чем деловит. Рутгерс — как бы не впал в левизну. Кальверт — архиговорлив. Гарантий деловых у нас никаких. Увлекающиеся люди, в атмосфере безработицы наберут группу «искателей приключений», кои кончат склокой. А мы тогда теряем часть данных нами 600 000 рублей золотом…»

Однако предложение концессионеров было принято и в ноябре 1921 года Совет Труда и Обороны подписывает договор с группой американских рабочих о создании Автономной Иностранной Колонии (АИК) и передаче ей в управление ряда предприятий в Сибири (Кузбасс, Томск) и на Урале (Надеждинский завод). В свою очередь, иностранные товарищи обязались предоставить опытных рабочих, которые будут готовы переехать в разоренную Советскую Россию. Уже в марте 1922 года в левых американских изданиях появляются следующие объявления: «Требуются первопроходцы для Сибири! ‹…› Для промышленного строительства… для поддержки русской революции и для демонстрации миру того, что могут сделать свободные трудящиеся, когда их таланту не препятствует система прибыли и когда они сами являются собственниками и единственными владельцами продуктов своего труда».

Изначально планировалось привлечь в Россию 5800 человек, однако всего из заграницы прибудет лишь чуть больше 500. Концессионеры пытались получить в деле вербовки поддержку от Индустриальных рабочих мира, однако ослабленная репрессиями в период Первой мировой организация ничем не помогла товарищам. Лишь часть её членов сформировала «Отдел американской сельскохозяйственной помощи», который должен был снаряжать отправлявшихся в Россию рабочих. Что же это были за люди? Из 635 иностранцев, прибывших в колонию, 200 являлись коммунистами (в Кемерово была даже американская ячейка РКП(б)) и около 250 колонистов являлись анархо-синдикалистами.

Привнося свои убеждения в организацию труда колонии, анархисты вводят уравнительную зарплату и высказывают активное возмущение, когда в 1923-1924 годах в колонии вводят сдельную зарплату. Они выступали за полное равенство и против материальной заинтересованности рабочих колонии. Другой причиной недовольства анархистов стал вопрос о власти, они выступали против единоначалия и требовали передать решение всех вопросов рабочим собраниям. Член правления колонии анархист Байер заявлял следующее: «Мы также докажем вашим коммунистам, как можно обойтись без диктатуры, ибо в наших отношениях будущей колонии мы положим принцип „индустриализма“».

Свою деятельность колонисты начали с модернизации угольных предприятий. Через реку Томь была проложена канатная дорога, установлены новые вагонетки, вместо керосиновых ламп были установлены электрические. Кроме того, был существенной сокращён административный штат, который при русской администрации был больше, чем штат собственно шахтеров. В результате добыча угля выросла в два раза, а производительность труда втрое. Был расширен Прокопьевский рудник, где началось строительство жилья для рабочих и даже найден рынок сбыта для добывавшегося здесь угля - Балтийский флот.

В общем и целом, производительность на шахтах, коксохимических и химических предприятиях, которыми управляла колония, выросла в 2-3 раза по сравнению с окрестными предприятиями. Кроме того, сельскохозяйственные угодия, которые обрабатывала колония, также давали более высокие урожаи, в сравнении с землями, обрабатываемыми местными крестьянами. Комментируя уровень технологического развития советских предприятий, один из руководителей колонии Фут, отметил следующее: «Советская власть (то есть Кузбасстрест) осуществляла добычу угля в Кемерове хищнически, что неминуемо привело бы к затратам в будущем и, стало быть, производительность доАИКовских владельцев Кемрудника была во многом фиктивна, поскольку не учитывала труд, который пришлось бы заложить через десяток-другой лет на ликвидацию последствий первобытного уровня добычи». Таким образом, мы видим, что деятельность колонии была достаточно плодотворна и в целях пропаганды в Нью-Йорке выходит периодическое издание Kuzbass bulletin, которое освящает успехи колонии.

Мы говорили о положительных сторонах существования колонии, однако были и некоторые проблемы в ее деятельности. Очень часто советская сторона не выполняла возложенные на нее обязательства по отношению к колонии. Например, колонистам не были поставлены обещанные к зиме полушубки и валенки, а также стройматериалы для строительства домов, которые колонистам пришлось добывать самостоятельно.

В целом, советское правительство опасалось, что автономный статус колонии и большое количество анархо-синдикалистов в рядах ее членов, может привести к проблемам. Вот как высказывался один из членов ЦК Профинтерна: «организация колонии на свободных началах может привести к тому, что покровительствующему и поддерживающему идеи американской группы т. Троцкому придется в конце концов выслать воинскую часть для подавления восстания этих ИРМ, если Кемерово будет заселено люмпен-пролетарским составом ИРМ».

Уже в декабре 1926 года жизнь колонии заканчивается, когда советское правительство отказывается продлевать с ней договор. Большая часть колонистов отбывает сразу, некоторые недолго живут в СССР и выезжают домой ближе к 1930 году. Где-то 15-20 человек принимают советское гражданство, судьбы их различны. Кого-то репрессируют, а кто-то будет работать на кемеровских шахтах вплоть до 1950-1960-х годов.

Ну что ж, вот такой интересный эпизод российско-американских отношений мы сегодня обсудили. Он показывает нам насколько уникальным был послереволюционный период нашей истории, наполненный духом революционной романтики и большим количеством экспериментов. Кроме того, мы видим, что здесь российский и американский народ продемонстрировали прекрасный пример интернационализма и международной солидарности, что на мой взгляд очень хорошо. А у меня на этом все, с вами был Бородатый Бард, подписывайтесь на наши соцсети и читайте интересный книжки!

Слушайте на других площадках: https://borodatyybard.mave.digital/ep-82