Очередь была микромиром. В ней передавали слухи. В ней узнавали новости раньше, чем по радио. Очередь была школой терпения. И школой наблюдения. Я быстро освоил, кого можно попросить «подержать место», а кого нет.

Приходит конец семидесятых. Появляются талоны.

Первые регулярные (ежемесячные) талоны появились в 1977-78 году. До этого уже выдавали талоны на 1 кг мяса к майским и ноябрьским праздникам, с закреплением к определенному магазину. Маленькие квадратики талонов на масло и колбасу обеспечивали покупку 400 граммов продукта на 1 человека в месяц. Их мы отоваривали полностью, ни одного у меня не сохранилось.

А запомнилось мне из талонной жизни одно небольшое событие. В сентябре 1978 года (на втором курсе) были мы сентябрь в колхозе, на уборке картошки. Вернулись в город, начали учиться. Как всегда, после пар заруливаю в общагу. Захожу в комнату, а там… На столе лежит огромный, с полметра длиной и сечением 15х15 см (а может и больше) кусок желтого сливочного масла. На моё естественное удивление, ребята сказали, что им талоны выдали за всё лето, ну они с радости сразу все и отоварили.

На этом масле всё жарили, с ним делали бутерброды, его добавляли в пельмени и в макароны. Пошиковали. потом опять вернулись к обычному рациону со стипендии в 45 рублей.

Я жил дома, с родителями, родители приносили талоны, а на мне лежала обязанность их «отоварить». Для этого уже не надо было занимать несколько очередей, надо было просто найти магазин, в котором продают масло или колбасу. И частенько была ситуация, когда очередь требовала «отоваривать по 2-3 талона в одни руки». и продавцы выполняли это требование. А тем, у кого талонов больше, опять приходилось стоять в нескольких очередях.

Периодически талоны появлялись на разные продукты. Но все были одного типа – маленький квадратик с подписью и печатью.

Еще раз напоминаю, я пишу про Свердловск. В 1996-1997 годах на работе что-то вспомнили события 10-летней давности, талоны, тотальное отсутствие всего и вся. И в разговор включалась девушка-кладовщик с возражением в стиле «врёти вы всё». И что мясо всегда было, и прочие продукты в избытке, а фраза «мяса нет» означала, что в магазине закончилась телячья вырезка, при том, что остальных сортов мяса было в достатке. Правда, в дискуссии выяснилось, что она рассказывала о своем закрытом военном городке под Минском. Так что, у всех свой опыт и свои воспоминания.

В Москве в это время вводили «паспорт москвича», который давал возможность москвичам закупаться в Московских магазинах, а точнее, не давал «не москвичам» этого делать.

Ещё одно «лирическое отступление». В 1981 году 15 сентября, когда мы в начале пятого курса традиционно убирали картошку в колхозе, подняли цену на водку. Я в то время совсем не пил, так что для меня разницы не было. А сокурсники съездили в город, купили водку по новой цене и устроили «дегустацию» - сравнивали одну и ту же водку по старой и по новой цене. А закончилась дегустация изготовлением коктейлей: от 1:10 старая/новая, до 10:1. В результате все свалились на нары спать. А с утра мне пришлось много фантазировать, рассказывая, как героически мои товарищи проводили дегустацию.

В 1984 году призывают в армию лейтенантом. я уже женат.

Приходит 1985 год. М.С. Горбачёв. Апрельский пленум ЦК КПСС. Передовица «На коренном переломе». Гласность. Перестройка.

В армии немного освоился как семью подкормить. Покупал солдатские сухие пайки у своих же бойцов. А деньги они тратили на «вкусняшки» в солдатском магазине. Много ездил по командировкам. В каждом закрытом гарнизоне находил магазин и затаривался продуктами долгого хранения. Из заполярья, помню привез большой бумажный пакет детского питания «Бебипапа», оно очень пригодилось, когда старшего сына (тогда единственного) стали переводить с грудного вскармливания на «прикорм».

Из «закрытых городов» (командировка в которые считалась почти государственной наградой) на служебном «Урале» привозил всё, на что хватало лейтенантской зарплаты.

1986-1990 годы выпали из памяти как где и что покупали из продуктов. Спасал родительский огород. Всегда была картошка, морковка, свекла, зимние заготовки.

Помнится:

Старший сын ходит по квартире, просит сыр: «Мама, я ведь у тебя не конфетку прошу, купите сыра». И я в заводской столовой покупаю десяток бутербродов с кусочками подсохшего свернувшегося сыра. Снимаю сыр, заворачиваю в салфетку и несу домой.

Когда Горбачев приехал в Свердловск мы удачно отоварились колбасой. Про это был отдельный пост.

Мы поверили. Поверили в гласность, в ускорение, в новый курс. Говорили, что скоро кончится дефицит, что магазины наполнятся товарами, что очереди исчезнут.

Примерно к 1988 году стало ясно: перестройка ломает старое, но не создаёт нового. Экономика, построенная на дефиците, не смогла перестроиться за два года. А когда начались реформы - она просто рухнула.

Очереди стали длиннее. И в 1990 году появились помимо талонов «Продуктовые карточки». Как талоны появились не только на продукты питания, так и карточки стали универсальными. И даже были «джокеры» - отрезные талоны без указания продукта. На них в разных магазинах можно было купить разные дефицитные товары.

Это было новое качество отчаяния. Раньше дефицит был предсказуем - ты знал, что колбасы нет в определенном магазине по понедельникам, но будет в пятницу. Теперь дефицит стал хаотичным. Товар мог появиться в любой день и также непредсказуемо исчезнуть.

Люди начали запасаться. Кто мог (и я в том числе) покупали всё подряд: сахар мешками, соль мешками, спички коробками. Видел соседей, которые превращали квартиры в склад: макароны до потолка, гречка мешками, консервы коробами.

Мы посмеивались смеялись над ними. Но к концу 1990 года перестали смеяться. 4 талона - на семью из 4 человек (младший сын ещё не родился) на месяц.

Приходит декабрь 1991. Последние дни перед Новым годом. захожу в огромный (по советским меркам) гастроном на Вайнера, 9а (магазин был во весь первый этаж длинного здания). Прохожу из конца в конец. В отделах не просто пусто – абсолютно пусто. Только в бакалее лежит крупа саго (или сого).

Я никогда её не ел. Не знал даже, что это такое. Невостребованный товар, который в нормальные времена пылился на полках годами. Но сейчас - единственное, что осталось.

В январе 1992 года объявили «либерализацию цен». В магазинах появились продукты, о которых я раньше только в книжках читал. Только цены выросли в 10 и более раз. И я перестал ходить в магазины.

Витрины, еще вчера пустые, ломились от товаров. Колбасы двадцать сортов, сыры горками, фрукты экзотические, банки, бутылки. Люди не стояли в очередях. Цены были астрономические, но был главный парадокс - не надо было никого ждать, никому предъявлять талоны. Можно было просто взять с полки и купить. За деньги. Любые. В один заход. Одна очередь на кассе.

Купить всё, что угодно стало несложно. Сложнее было заработать. И я с головой ушёл в зарабатывание денег.

Спустя какое-то время жена отправила в магазин за маслом, колбасой. Я пришел и растерялся перед обилием товаров. Пришлось вернуться домой за точным списком товаров.

А сейчас ездим в магазин, как непонятные нам раньше американцы, затариваемся на неделю, и длиннющая очередь в 5 человек нисколько не пугает.

Весной 1889 года мать Ленина, Мария Александровна покупает небольшое имение в Алакаевке, деревне, что находилась в 40 километрах от Самары. Покупка обошлась недорого – всего в 800 рублей. Забегая вперёд, скажем, что через 10 лет это имение было продано матерью Ленина за 3500 рублей.

Имение это обошлось недорого вот почему. Этой землёй владел богатый старообрядец, золотопромышленник Сибиряков – всего около 1200 гектар. Он разделил эту землю на участки, которые за относительно небольшие суммы стал продавать состоятельным народовольцам. И сам Сибиряков, и народовольцы считали, что эти небольшие имения станут сетью социалистических коммун – т.е. построение социализма надо начинать с себя.

Итак, в управление 19-летнему Володе Ульянову попали 45 гектар земли и молочная ферма в 14 коров. Коровы, кстати, были выписаны из Германии и давали фантастические по меркам Поволжья удои – 2500-3000 литров молока в год (беспородные крестьянские бурёнки – 800-1000 литров год). Как полунемцы, Ульяновы сделали и небольшой сырный заводик – в Поволжье, да и в России автохтонное население не знало, что такое сыр. Также в имении было 6 лошадей, из них 4 – датских тяжеловоза, способных таскать тяжёлый плуг (этот плуг вспахивал землю на глубину 35 см, автохтонные слабосильные лошади – только на 10-18 см).

Из 45 гектаров 30 отводилось под пастбище и культурный сенокос (засеянный клевером), ещё 15 – под овёс и пшеницу, которые должны были идти тоже на корм коровам и лошадям).

По бизнес-плану Марии Александровны, это имение могло давать в год до 2 тыс. рублей чистого дохода (только сыра предполагалось делать до 1 тонны в год).

Но русская реальность оказалась далека от немецких идеалов Ульяновых. Уже в июне местные крестьяне украли лошадь-тяжеловоза, а в июле – 2 коров. Расследование полиции не дало результатов, видимо, животные были съедены ворами.

В имении предполагалось использовать батраков, в основном местных малоземельных крестьян. Но те работали их рук вон плохо: если пахать они ещё кое-как могли, то ухаживать за немецкими коровами и датскими лошадьми – никак. В августе 1889 года, к примеру, две коровы заболели маститом (воспалением вымени). Сказалась и природная мягкость Владимира Ленина – там, где помогла бы только палка, он ограничивался словом.

В итоге Ульяновы вынуждены были нанять австрийского управляющего, а имение в год давало только около 400 рублей чистого дохода.

Впрочем, в течение 5 лет Владимир Ленин участвовал в жизни своего имения: выписывал семена клевера из Восточной Пруссии, хлопотал о доставке туков (так тогда называли химические удобрения).

В конце концов, через 5 лет имение было всё же продано некому Данилину. И как позже оказалось, Ульяновы оказались удивительно прозорливыми: в революцию 1905-06 года имение в Алакаевке было сожжено крестьянами, а помещик Данилин убит. Не пощадили крестьяне тогда имения ещё двух социалистов. Эксперимент Сибирикова провалился.

Зато другое имение Ульяновых – в Кокушкине (доставшееся им от деда по материнской линии) – давало исправный доход (до 2000 рублей в год; следили за ним двоюродные брат и сестра Ленина – Ардашевы, а управляющим был чех Крушвиц).

Время от времени Владимиру Ленину приносила доход переводческая и литературная деятельность. Так, за свою книгу «Развитие капитализма в России», вышедшую в издательстве Водовозовой тиражом 2400 экземпляров, он получил 120 рублей и ещё впридачу бесплатно несколько немецких книг, необходимых ему для работы. Случались у Ленина и курьёзные работы. Так, в 1904 году в Женеву, где тогда проживал Ленин, из России приехал большевик Валентинов. Ленин устроил его работать носильщиком на вокзал. Валентинов плохо знал французский язык и не ориентировался в местной жизни, и тогда Ленин в течение 3-х дней толкал вместе с ним тележку, попутно обучая Валентинова. Наградой Владимиру Ильичу стали 3 швейцарских франка за работу носильщиком.

Другой такой необычный «заработок» – судебная тяжба во Франции. В декабре 1909 года он поехал на велосипеде в Жювизи-сюр-Орж, что в 15 километрах от Парижа, смотреть на полёт аэроплана. По дороге домой его сбил автомобиль. Ленин сильно ушибся, а велосипед превратился в металлолом.

К счастью, нашлись свидетели аварии, и Ленин решился добиваться компенсации через суд. Желание добиться справедливости подогревало и марксистское чувство – водитель оказался виконтом.

В итоге суд присудил виконта купить Ленину такой же, но новый велосипед, а также 115 франков моральной компенсации.

С образованием РСДРП, Ленин начинает получать деньги от партии. Точнее – от марксиста Александра Богданова, бывшего финансистом партии. Но получка была нерегулярной (обычно это были не очень большие деньги – 50-70 рублей в месяц) и, главное – Ленину часто приходилось отказываться от этих денег, если превалировали интересы партии – финансирование печати, помощь политэмигрантам, приезжавшим из России в Швейцарию без копейки денег.

Но всё же основным доходом для Владимира Ленина стала семейная рента. Это был доход от недвижимости, управляемой матерью. Как правило, она пересылала Владимиру 300-500 рублей 3-4 раза в год.

Другой неожиданный источник ренты пришёл со стороны родителей жены Ленина – Надежды Константиновны Крупской. Семья Крупской не была богата: отец отставной офицер, мать, Елизавета Васильевна – автор книжек для детей. Сама Елизавета Васильевна находилась на иждивении Ленина и Крупской, проживая с ними в эмиграции.

Но в конце 1913 года умирает сестра Елизаветы Васильевны, и оставляет той наследство почти в 7 тыс. рублей. Однако около 3 тыс. рублей из этой суммы было истрачено на операцию Надежды Крупской – та страдала базедовой болезнью, и её оперировал в Берне профессор Кохер (кстати, лауреат Нобелевской премии по медицине 1909 года). Отступая от темы, скажем, что операция хоть полностью и не излечила Надежду Константиновну, но болезнь прогрессировать перестала.

Надо отдать должное, из оставшихся 4 тыс. рублей от наследства Ленин в конце 1915 года отдал 1 тыс. рублей на возобновление издания газеты «Социал-демократ».

Самый тяжёлый период в жизни Ленина – 1916 год: в июле этого года умирает его мать, управление рентой переходит к сестре Анне, но война резко сократила поступления от найма принадлежащего им имущества. В конце 1916 года Владимир Ленин и Надежда Крупская со свинины и говядины переходят на конину, новая одежда не покупается, приобретаются самые дешёвые писчие принадлежности. Партия была практически разгромлена в России, поступления средств от неё политэмигрантам прекратились.

Продержаться это трудное время Ленину и Крупской помогла помощь с неожиданной стороны – от эстонского националиста Александра Кескуэлы.

С октября 1916 года по февраль 1917 года он перечисляет им примерно по 100 рублей в месяц. Позднее, антибольшевики утверждали, что через Кескуэлу деньги передавал бизнесмен Парвус, член левого крыла германской социал-демократии, а через Парвуса – немецкий Генштаб (основанием служило то, что Кескуэла был приятелем немецкого посланника в Берне барона Гисберта фон Ромберга). Но это неточно."

Из https://www.baranovichi-arenda.by/89876.html и т.п.