Замки, крепости, дворцы
68 постов
68 постов
19 постов
Посвящается всем, кто забил в навигатор «Schloss Spangenberg» и оказался не там, где планировал. Вы не одиноки. Эта путаница длится уже 800 лет.
Знаете, в чём главная загадка замка Шпангенберг? В том, что их два. А вы наверняка думали, что один.
Один стоит на севере Гессена, над городком Шпангенберг.
С черепичной крышей, башнями, рестораном и отелем. Полностью восстановленный, ухоженный, открытый для туристов.
Другой прячется в лесах Пфальца, на скале над долиной Эльмштайн. Это руина.
С замковой таверной, открытой по выходным, и видом на соседний замок Эрфенштайн.
Их разделяют 400 километров. И восемь столетий истории, которая сложилась у каждого по-своему.
Как так вышло, что два замка получили одно имя? И почему это постоянно путает туристов? Давайте разбираться. Как детектив. Потому что дело Шпангенбергов — это дело о том, как два совершенно разных камня носят одну фамилию и сбивают с толку путешественников уже который век.
Теперь — подробнее о каждом.
Начинался с разбойников, закончился отелем.
Первый владелец замка, о котором мы знаем — рыцарь Герман фон Треффурт (1235 год). Но известны эти владельцы стали не благодаря доблести, а благодаря... разбою. Братья Герман и Фридрих фон Шпангенберг вели жизнь «раубриттеров» — рыцарей-разбойников, которые грабили купцов на торговом пути между Франкфуртом и Лейпцигом, не признавая ни законов, ни власти.
В 1350 году рыцарь Герман IX продал замок вместе с городом и землями гессенскому ландграфу Генриху II за 8000 марок серебра. По тем временам — огромные деньги, сопоставимые с годовым бюджетом небольшого герцогства. С этого момента Шпангенберг стал гессенским навсегда. И началась его долгая, полная превращений жизнь.
Ландграфы перестраивали его под свои нужды: при Людвиге Миролюбивом (1402–1458) его превратили в полноценный замок с мощными стенами и башнями. При Вильгельме IV (1532–1592) добавили современные укрепления — бастионы, казематы, подземные ходы. Появился 22-метровый артиллерийский бастион — для того времени это был настоящий технологический прорыв.
Но самое удивительное — Шпангенберг пережил Тридцатилетнюю войну. В отличие от большинства немецких замков, которые были разрушены или захвачены, он остался в гессенских руках.
Единственный раз его взяли штурмом... из-за забытой подъёмной двери. В 1758 году, во время Семилетней войны, французские войска просто вошли в замок, потому что кто-то забыл поднять мост (случайно ли?). И разграбили.
Позже замок стал государственной тюрьмой, затем лагерем для военнопленных, а в 1907 году — лесной школой. В 1913 году его даже посетил кайзер Вильгельм II.
А потом случилась катастрофа.
В апреле 1945 года, незадолго до окончания войны, союзническая авиация сбросила бомбу на замок. Здание выгорело дотла. Остались только внешние стены.
Казалось, что это конец. Но жители города Шпангенберг не могли смотреть на руины равнодушно.
В 1951 году началось восстановление. Внутри замка установили барочную деревянную лестницу 1745 года, которую перенесли из другого замка (Вальдек). Отстроили заново комнаты, установили отопление, провели электричество.



Интерьер сохранил обаяние старины.
Сегодня Шпангенберг — это 4-звёздочный отель с рестораном и охотничьим музеем. Там можно переночевать в стенах XIII века, поужинать в зале, где когда-то пировали ландграфы, и выпить местного пива во внутреннем дворике. Его подробная история с поворотами судьбы и историческими личностями есть в Википедии.





В плане поесть в этом Шпангенбурге все хорошо.






Погулять и посмотреть тоже есть на что.
Мораль: даже если ты сгорел дотла — не сдавайся. Горожане помогут. А если повезёт — ещё и ресторан откроют.
А этот Шпангенберг — совсем другой.
Он стоит на скале в Пфальцском лесу, на высоте около 250 метров над долиной реки Шпайербах. Первое упоминание — около 1100 года, когда епископ Шпейера подарил его епархии. Построен он был, вероятно, ещё в XI веке.
В отличие от гессенского собрата, этот замок никогда не был чьей-то резиденцией. Он был пограничной крепостью — форпостом владений шпейерских епископов.
И у него был сосед.
Две крепости на разных берегах одной реки — и вечное противостояние двух родов.
Именно это противостояние породило самую знаменитую легенду Пфальца — сагу о «Кожаной переправе» (die lederne Brücke).
Говорят, владельцы двух замков — рыцари, почти как братья — построили через ущелье мост из кожи, чтобы видеться чаще. Но однажды они поссорились из-за женщины. И один из рыцарей перерубил мост, отправив другого в смертельный полёт.
В отличие от гессенского замка, пфальцскому Шпангенбергу не везло с войнами. Может быть, это наказание за перерубленный мост?
В 1470 году, во время Вайсенбургской феоды, его разрушили — сначала Эрфенштайн, потом Шпангенберг, в ходе взаимной мести.
Восстановленный, он снова пал в Тридцатилетней войне (1618 год — первый же год войны, наёмники Эрнста фон Мансфельда не пощадили).
А в 1688 году, в начале Пфальцкой войны за наследство, войска Людовика XIV окончательно разрушили его. Камни разобрали местные крестьяне для своих домов.
Сегодня Burg Spangenberg — это живописная руина. Какие-то стены восстановили, какие-то законсервировали, но не более того.
Здесь работает замковая таверна (Burgschänke), открытая по выходным и праздничным дням.
Туристы приходят сюда после пеших прогулок по Пфальцскому лесу, пьют местное вино и слушают истории о кожаной переправе.
Подняться на башню нельзя — она не сохранилась.
Но можно гулять по стенам, смотреть на долину и воображать, как 900 лет назад лучники целились во врагов на противоположном склоне.
Казалось бы, два замка с одинаковым названием, но на этом сходство заканчивается. Однако есть ещё кое-что.
Оба связаны с легендами о рыцарях, любви и предательстве.
Гессенский Шпангенберг — это легенда об Отто Защитнике, сыне ландграфа, который рассорился с отцом, ушёл служить тайным егерем, влюбился в дочь герцога Клевского и въехал в замок вниз головой на лошади, когда отец поклялся его не видеть.
Пфальцский — о кожаной переправе, двух рыцарях-братьях и роковой женщине, которая рассорила их навеки.
Оба пережили войны — но по-разному.
Гессенский сгорел в 1945-м и был восстановлен. Пфальцский разрушался несколько раз и так и остался руиной.
Оба сегодня принимают гостей.
Гессенский — в номерах с завтраком. Пфальцский — за кружкой пива в таверне.
Если вы хотите в отель — езжайте в Гессен.
Schloss Spangenberg (Zum Schloß 1, 34286 Spangenberg) — это полностью восстановленный замок с гостиницей, рестораном и охотничьим музеем.
Он стоит над одноимённым городком, и это совершенно другая архитектура: мощные бастионы XVI века, перестроенные в послевоенные годы.
Если вы хотите руину и средневековую романтику — езжайте в Пфальц.
Burgruine Spangenberg (вблизи Erfenstein, 67466 Esthal) — это руина на скале в лесу. Соседствует с замком Эрфенштайн.
Лучшее время для визита — весна или осень, когда листва не загораживает вид на противоположный склон.
Как проверить, что вы едете в правильное место:
Посмотрите на почтовый индекс. 34286 = Гессен (север). 67466 = Рейнланд-Пфальц (юг).
Посмотрите на координаты. Северные (51° N) — гессенский. Южные (49° N) — пфальцский.
Если на карте рядом видна ещё одна руина — вы в Пфальце, это Эрфенштайн.
Если под замком раскинулся городок с таким же названием — вы в Гессене.
Знаете, в чём главная ирония?
У двух Шпангенбергов нет ничего общего, кроме имени. Они не были построены одной семьёй, не принадлежали одним хозяевам, не лежали на одном торговом пути. Просто так сложилось, что в разных концах Германии появились крепости, которые местные жители назвали одинаково.
Но в этой случайности есть своя поэзия.
Один превратился в отель. Другой остался руиной. Один приглашает переночевать в номере с видом на долину. Другой — выпить кружку пива и послушать легенду о кожаной переправе.
Оба — свидетели тысячелетия немецкой истории. Оба — жертвы туристической путаницы.
Если вы окажетесь в Германии и решите посетить Шпангенберг — проверьте адрес. Но если ошибётесь — не расстраивайтесь. Второй вариант тоже прекрасен, просто по-другому.
P.S. Если поедете в Пфальц — не забудьте заглянуть и в Эрфенштайн. Он стоит прямо напротив, через долину. И его руины не менее живописны. А если поедете в Гессен — забронируйте номер в отеле заранее. Там всегда занято.
Почему именно монастыри, а не царские кремли или боярские замки, оказались самыми живучими крепостями на Руси?
Ответ, полагает один из моих любимых персонажей полковник в отставке, в уникальном соединении трех факторов: инженерной мысли (и часто передовой для своего времени), географического выбора (монастыри всегда ставили в стратегически выгодных местах) и — что самое важное — духовной стойкости, которая превращала защитников в фанатиков своего дела.
У западных замков была стена, а у русских монастырей — стена и молитва. И молитва, как показала история, нередко оказывалась крепче камня.
Первое, что бросается в глаза — расположение этих обителей. Монахи не строили где попало.
На островах и полуостровах
Подход к нему возможен только со стороны моря, что делало осаду с суши невозможной, а парк военных кораблей у врага был не всегда.
Между озерами
Кирилло-Белозерский монастырь встал на берегу Сиверского озера, используя водную преграду как естественный ров.
В оврагах
Псково-Печерский монастырь уникален тем, что его башни (Нижние решетки, Верхние решетки) ставили прямо на дне глубокого оврага.
Это лишало врага возможности использовать тяжелую артиллерию для прямого обстрела — ядра просто не долетали по настильной траектории, а сверху защитники сидели.
Вывод: враг всегда сначала сражался с природой. И чаще всего проигрывал.
Русские монастырские крепости не были копией западноевропейских замков. У них был свой, уникальный стиль фортификации, обусловленный суровым климатом и спецификой осадной войны на Руси.
Это главная фишка русской фортификации, на чем сходятся почти все специалисты. В Европе стены сверху заканчивались просто зубцами. У нас же боевой ход часто перекрывала деревянная двускатная крыша — «тарас» или «обламы» (деревянные галереи, навешиваемые на стены).
Защита от непогоды: в условиях русского севера и дождливой осени это позволяло стрелкам оставаться сухими.
Скатывание бревен: пока враг лез на стену, защитники могли скатывать с этих покатых крыш тяжелые бревна или камни прямо на головы атакующих .
Защита от прицельного огня: крыша прикрывала защитников от стрел и пуль снизу.
Подобно Каркассону, о котором я докладывал ранее, русские монастыри переняли принцип «стены внутри стен».
Кирилло-Белозерский: имел «Старый город» (Большой монастырь) на берегу озера и «Новый город», пристроенный позже за речкой Свиягой. Если враг прорывал первый пояс (Новый город), он натыкался на старые, но не менее мощные стены, а пространство между ними простреливалось.
Псково-Печерский: совмещал каменные стены с земляными бастионами (позже, при Петре I) и рвами.
Двойной ряд стен обоих монастырей виден на фото выше.
В отличие от европейских замков, где пространство внутри часто весьма скудное, русские стены делались невероятно массивными. В Кириллове они толще стен Московского Кремля.
Стены имели 2-3 яруса боя: подошвенный (для стрельбы в упор по врагу у подножия), средний и верхний. Это позволяло вести плотный перекрестный огонь.
Пример Псково-Печерской башни
Башня Нижних решеток имела 4 боевых яруса с широкими камерами, позволявшими разместить пушкарей или пищальников так, чтобы они не мешали друг другу.
Название «Косая башня» в Кирилло-Белозерском монастыре не случайно.
В XVI-XVII веках башни часто ставили со сдвигом или перекосом на углах, чтобы пушечные ядра рикошетировали, не нанося прямого урона, а также для лучшего флангового обстрела рвов. Вход в такие крепости часто делался в виде зигзагообразных проездов, а не прямой арки, чтобы враг не мог протаранить ворота с разбегу.
Полковник: напоминает Замок Белой цапли, не так ли, господа?
Отличный вопрос, который я часто задаю курсантам: как Соловецкий монастырь (основан в XV в.) отбил атаку английских пароходных фрегатов в 1854 году?
Ответ — в толщине и свойствах материала.
Валунная кладка: Соловецкая крепость сложена из огромных валунов. Это не кирпич, который крошится от взрыва. Валун гасит удар ядра своей массой.
Устаревшая тактика против прогресса: англичане привыкли к стандартным европейским бастионам. Русские же северные стены были анахронизмом, который сбивал прицел. Ядра застревали в толстом камне, не пробивая брешей.
Чудо (и расчет): защитники периодически выходили на стены крестным ходом под пулями. Психологический эффект на врага был колоссальным — колонизаторы привыкли, что туземцы бегут от пушек, а тут на них прут с иконами.
Мы, западные военные аналитики, часто забываем про «человеческий фактор», сводя всё к метрам бетона. Русские монастыри — лучшее опровержение этого тезиса.
1. Отсутствие паники и сдача только с боем
Когда в 1581 году польский король Стефан Баторий ринулся на Псково-Печерский монастырь, стены которого были пробиты, защитники не побежали. Они принесли икону Успения в пролом и стояли насмерть. Даже вражеский секретарь записал в дневнике: «Немцам не везет в Печорах... одни говорят, что место заколдовано, другие — что место свято».
2. Символическое воинство
Монах воспринимался не как «солдат с крестом», а как «воин Христов», всегда готовый к бою, как физическому, так и духовному. Такие люди не сдаются в плен — они предпочитают погибнуть или победить.
3. Самообеспечение и автономность
В отличие от феодального замка, где солдаты — наемники, которых нужно кормить за деньги, в монастыре всё своё: рыба, хлеб, вода (колодцы). Их можно осаждать годами, они не проголодаются.
Господа, я осматривал многие замки Европы. Вобан, Валетт, Кох — великие инженеры. Но русские монахи были великими тактиками выживания.
Они превратили свои обители не просто в «коробки для стрельбы», а в системы психологического подавления врага:
Стойкость материала (валуны против ядер).
Гениальность архитектуры (двойные стены, «кровавые обламы», посадка в оврагах).
Железная воля гарнизона (иконы на амбразуры, крестные ходы под картечью).
Причина проста, господа: высокая цена штурма. Даже если враг пробивал стену (как Баторий), он сталкивался с таким ожесточенным сопротивлением, что потери становились неоправданными. А награда? Голые камни и православные мощи.
Соловецкий продержался. Кириллов ни разу не пал. Псково-Печерский выстоял. Это — рекорды, достойные уважения.
Хорошая тактика, помноженная на святую веру, — вечна и непобедима.
Доклад окончен. Полковник идёт пить чай и перечитывать главы про оборону Троице-Сергиевой лавры. Солдатам той эпохи есть чему нас поучить.
География угроз, господа, определяла и тактику обороны, и степень ожесточения боёв.
Кого ждали: шведов (XVII век), английский флот (Крымская война, 1854 год).
Англичане имели пароходные фрегаты с 60 пушками. В отличие от поляков с саблями, это была морская артиллерийская дуэль. Монастырь ждал врага с моря, и — что уникально — не сдался, даже когда стены крошились.
Кого ждали: поляков и литовцев («воровских людей», «панов») в Смутное время.
Осаждали в 1612-1618 годах отрядами по 700-3000 человек. Ждали не профессиональной армии с артиллерией, которой у врага не было, а хорошо вооружённые шайки, которые сжигали всё вокруг, но натыкались на «мощнейшие каменные стены». Благодаря стенам монастырь стал единственным, кого не захватили в округе.
Кого ждали: поляков-литовцев под командованием гетмана Шелководского и казаков атамана Баловня (1618 год).
Сожгли в трапезной 59 монахов, убили более 200 человек, разграбили имущество, угнали скот. Позже — от татар и казаков то же. Каменные стены не спасли от поджога и набега — монастырь выдержал осаду, но понёс жестокие людские потери.
Кого ждали: польского короля Стефана Батория (1581 год), Ливонская война.
Армия в 50-100 тысяч человек шла на Псков, а монастырь бил по фуражирам и обозам. Ждали мощной регулярной армии, но не пассивной осады, монахи делали вылазки. Очевидец писал: «Тамошние монахи творят чудеса храбрости и сильно бьют немцев».
Кого ждали: французов (1812 год), армию Наполеона.
Французский вестфальский корпус Жюно (до 4000 человек) устроил штаб в обители. Ждали не осады, а оккупации и разграбления (что и произошло), но не сожгли.
Кого ждали: крымских ханов Девлет-Гирея (1561) и Казы-Гирея (1591), поляков-литовцев в Смуту, французов (1812).
Ждали конных орд и интервентов. Когда французы заняли Москву, в обители пытали наместника. Здесь ждали всегда — от набегов до нашествий, всегда первыми встречая врага на Крутицком холме.
Кого ждали: крымских татар, хана Казы-Гирея (1591).
Важное звено обороны южных рубежей Москвы. В 1591 году у его стен войска хана потерпели поражение. Ждали конницы — именно её отбили с помощью других застав.
Кого ждали: крымских татар, набеги с юга (XIV-XVI века).
Ждали внезапных набегов — монастырь должен был первым заметить врага и предупредить Кремль, а не неделями сидеть в осаде.
Господа, видна чёткая закономерность.
Южные подступы к Москве (Данилов, Симонов, Новоспасский): ждали крымских татар — быстрая конница, набеги, нужно было не отсидеться, а успеть предупредить Кремль. Монастыри-сторожа.
Северо-западные рубежи (Псково-Печерский, Кирилло-Белозерский, Спасо-Прилуцкий): в Смуту ждали поляков и литовцев с казаками. Профессиональные армии и хорошо вооружённые банды с огнестрелом. Здесь уже были полноценные осады.
Морские рубежи (Соловки): ждали шведов (XVII век) и англичан (XIX век). Флот с тяжёлой артиллерией — уникальный вызов, где инженерное чудо Соловков стало психологическим оружием.
Пути на Москву (Ферапонтов): ждали армию Наполеона. Не осада, а оккупация и разграбление проходящими войсками.
Природа угрозы диктовала и форму обороны. И монахи, господа, умели адаптироваться.
Доклад окончен. Полковник идёт пить чай.
Как цитадель столетней войны в Англии пережила войны, забвение и сумасшедшего спасителя
Всё началось с человека по имени Эдвард Далингридж (Edward Dalyngrigge). Он был младшим сыном в семье, а это в Средневековье означало одно: наследства не видать. Всё доставалось старшему брату, а Эдварду нужно было самому делать карьеру, а попросту — выкручиваться.
И он сделал это лучшим способом, который знал XIV век — войной.
В 1367 году он отправился во Францию. Шла Столетняя война, и для авантюристов вроде Далингриджа там было раздолье. Он воевал в отрядах свободных наёмников (Free Companies) — групп наемников, которые продавали свои мечи тому, кто больше заплатит. Говорят, один из его командиров, сэр Роберт Ноллес, заработал на грабежах 100 000 золотых корон.
Роберт Ноллис, или Роберт Ноллес — английский солдат и военачальник времён Столетней Войны. Методы, применяемые Ноллисом, принесли ему славу великого воина, но также грабителя и опустошителя — руины сожжённых зданий стали называть «Митры Нолли».
Далингридж, судя по всему, был не менее талантлив.
К 1377 году он вернулся в Англию уже богатым человеком. Он женился на наследнице земель в Бодиаме и стал одним из самых влиятельных людей в графстве Суссекс . В 1381 году он даже участвовал в подавлении крестьянского восстания.
Но настоящая удача пришла к нему в 1385 году.
Французы собрали огромный флот — 1200 кораблей — у фламандского порта Слёйс. Вся южная Англия была в панике. Далингридж, как опытный военный, решил: пора укреплять своё поместье. Он обратился к королю Ричарду II с прошением разрешить ему укрепить свой дом — то есть построить настоящий каменный замок с бойницами и зубцами. Король, который сам опасался французского вторжения, разрешил.
Вот что говорилось в королевской грамоте от 20 октября 1385 года :
«Знайте, что мы по особой милости нашей даровали и разрешили нашему верному и возлюбленному Эдварду Далингриджу, рыцарю, укрепить стеной из камня и извести, и возвести зубцы, и построить и превратить в замок его усадьбу Бодиам, у моря, в графстве Суссекс, для защиты окрестной земли и отпора нашим врагам».
Строительство велось быстро — скорее всего, потому что угроза французского вторжения была реальной. Когда замок был готов, он предстал перед миром во всей красе.
Четырёхугольник с круглыми башнями по углам, квадратными башнями по центру каждой стены, со рвом, наполненным водой, который делал замок неприступным для таранов и подкопов. Внутри — большой зал, кухня, часовня, 20 туалетов, что по тем временам — высочайший уровень комфорта.
Далингридж не жалел денег. Он хотел не просто крепость. Он хотел дом, который показывал бы всем, кто он теперь есть. Богатый. Влиятельный. Не младший сын без наследства, а сэр Эдвард, владелец замка, которому завидуют соседи.
Но сам Далингридж недолго наслаждался своим творением. Он умер около 1395 года — возможно, так и не увидев замок полностью завершённым.
После смерти сэра Эдварда началась эпоха смены хозяев. Бодиам переходил из рук в руки, как старая игрушка, от которой никто не знает, как избавиться.
В 1483 году владельца замка, сэра Томаса Льюкнора, обвинили в измене. К замку отправили войско для осады. Но, скорее всего, Льюкнор сдался без боя — просто не захотел, чтобы его прекрасный дом разрушали.
Потом была гражданская война между сторонниками короля и сторонниками парламента. Владелец Бодиама поддерживал короля — и проиграл. Парламент конфисковал его земли и приказал замок «ослабить» (slighting). Это означало: разрушить стены, снять крыши, сделать замок непригодным для обороны.
Крышу сняли. Интерьеры уничтожили. Камни, которые помнили пиры и королевские приёмы, разобрали на части.
Бодиам перестал быть домом. Он стал руинами.
На 200 лет.
Вопрос: можно ли было этого избежать? Если бы хозяин выбрал другую сторону в войне — или не выбрал никакой?
Два столетия Бодиам стоял пустым. Вода во рву застаивалась. Стены зарастали плющом. Местные жители, наверное, воровали камни для своих сараев, пока никто не видел.
Но в XVIII веке, когда в Европе вошла в моду романтическая эстетика руин, Бодиам обрёл новую жизнь. Богатые туристы специально приезжали в Суссекс, чтобы посмотреть на живописные развалины замка, стоящего в воде. Художники рисовали его с натуры. Поэты слагали стихи о былой славе.
Замок-сирота вдруг стал популярным. Настолько, что его захотели убить уже окончательно.
В 1828 году компания строителей купила Бодиам, чтобы разобрать на камень. Историю не волнуют красивые руины, когда нужен материал для новых домов.
Вопрос: сколько ещё замков погибло так — красивых, но никому не нужных?
Джон «Безумный Джек» Фуллер был политиком, филантропом, эксцентриком и, по совместительству, спасителем руин.
В 1829 году он узнал, что Бодиам продают на слом. И он купил его. Просто так, потому что не мог допустить, чтобы такая красота исчезла.
Фуллер начал реставрацию. Он расчистил завалы, укрепил стены, восстановил то, что можно было восстановить. Он не ставил целью вернуть замку жилой вид — он хотел сохранить то, что осталось.
Говорят, Фуллер был чудаком. Он строил пирамиды в своих поместьях, дружил с королём Георгом IV и тратил состояния на причуды. Но именно благодаря этому чудаку Бодиам не исчез.
Вопрос: бывает ли безумие спасительным?
После смерти Фуллера замок несколько раз менял владельцев. В 1917 году его приобрёл человек, который уже спас один замок — и теперь взялся за второй.
Джордж Натаниэль Керзон был британским государственным деятелем, вице-королём Индии, министром иностранных дел. И страстным любителем старины.
До Бодиама он спас замок Теттершолл от сноса — выкупил, восстановил, передал Национальному фонду.
Замок Таттерсхолл (Теттершолл, англ. Tattershall Castle) — строение периода позднего Средневековья, находится в деревне Таттерсхолл, графство Линкольншир.
Увидев Бодиам, он повторил тот же путь: купил, отреставрировал, завещал.
Вопрос: что заставляет человека дважды брать на себя заботу о чужих руинах? Привычка?
Сегодня Бодиам — это руины. Крыши нет, интерьеров нет. Только стены, вода и отражение.
И тысяча человек в день. Бодиам — один из самых посещаемых замков Англии.
Вы не увидите там тронного зала или королевской спальни. Вы увидите небо вместо крыши и траву вместо пола. Но именно в этом есть своя магия. Вы стоите в том же месте, где стоял сэр Эдвард 600 лет назад. И смотрите в ту же сторону.









Вопрос: что мы ищем в руинах? Прошлое? Себя?
Гораздо больше фотографий (2,6 с лишним тысяч) здесь.
Невский проспект, 37. Вечный библиотекарь стоит у входа. Советский пиджак, очки, седая бородка. В руках — связка ключей и стопка формуляров.
Российская Национальная (Публичная) Библиотека. Адрес красавицы — Невский пр. 37, но она идет и вдоль Садовой, и вдоль Екатерининского сквера.
— Читательский билет есть? Нет? Тогда слушайте внимательно. Я здесь не книги выдаю — я показываю дворец. Который строили как императорскую резиденцию. Только не для людей — для книг. Пошли. Перерыв у меня через полчаса.
1795 год. Императрица Екатерина II подписывает указ о строительстве Императорской Публичной библиотеки.
Она задумала не просто книгохранилище. Она хотела архитектурный ансамбль, который по величию не уступал бы Зимнему дворцу.
Место выбрано символичное: угол Невского проспекта и Садовой улицы. До Аничкова дворца — три минуты пешком.
Почему именно здесь? Потому что Невский к тому времени уже стал главной императорской магистралью. Каждый дворец на проспекте — часть большой программы: показать мощь империи.
Библиотека замышлялась как храм мудрости — в античном, палладианском духе. Колонны, портики, скульптура. Екатерина не успела увидеть открытие, умерла в 1796-м. Но проект остался.
Обратите внимание: библиотека — единственное здание на Невском, которое изначально проектировалось не как частный особняк или императорская резиденция, а как общественное здание дворцового типа. Получилось очень даже.
Император Павел I, сменивший мать, к библиотеке отнёсся прохладно. Но стройку не остановил. Архитектор Егор Соколов получил задание возвести корпус вдоль Садовой улицы.
Соколов выбрал строгий классицизм. Главный фасад — с колоннадой коринфского ордера. Ничего лишнего, без барочных излишеств, которые так любил Растрелли. Здание в плане — буква «Г». Один корпус выходит на Садовую, второй уходит в глубину квартала (хорошо виден на первом фото).
Что важно: Соколов строил добротно. Стены в два кирпича, перекрытия сводчатые. Подвалы — с кладкой толщиной больше метра. Это не просто красота — это крепость. Книги, как и сокровища, должны храниться надёжно.
Соколов успел построить корпус, но до отделки не дожил. Умер в 1814 году, за несколько месяцев до открытия библиотеки. Библиотека заработала, когда Париж уже взяли. Первый читатель, военный инженер Фёдор Шуберт, пришёл за книгой по тригонометрии. Я выдал. Формуляр до сих пор храню.
Фёдор Фёдорович Шуберт (1789–1865) — выдающийся российский военный деятель немецкого происхождения, генерал от инфантерии, один из основоположников российской геодезии и картографии, ученый-астроном.
Когда встал вопрос о расширении, архитектор Карл Росси получил сложнейшую задачу. Нужно было пристроить к уже существующему соколовскому корпусу новый.
Росси поступает гениально: не сносит старое, не пытается перебить. Он подхватывает ритм соколовской архитектуры: та же высота карниза, тот же ордер колонн.
Но добавляет имперского величия. Верхнюю часть нового фасада венчают аллегорические скульптуры: Мудрость, Просвещение, Науки и Искусства. Фасад растянут на 85 метров вдоль Екатерининского сада. Именно сюда, под эти колонны, подъезжали императорские экипажи.
Что говорит об этом Росси? Он пишет в отчёте: «Здание сие, по важности своей, долженствует быть украшено наилучшим образом». Перевод с архитектурного на русский: «Это дворец. И выглядеть он должен как дворец».
Результат: два здания, построенные с разницей в тридцать лет, смотрятся как единое целое. Историки архитектуры называют это «непревзойдённым примером такта».
Заходим внутрь (пропускаю без очереди).
Соколов (корпус на Садовую): интерьеры скромнее. Кабинеты, галереи, сводчатые потолки. Рабочая лошадка. Функционально, без излишеств.



Овальный и читальный залы русского книжного фонда, читальный зал отдела рукописей.
Росси (корпус на Невский): парадные залы. Двусветные (окна в два яруса высотой — чтобы света было много). Колоннады. Лепнина на потолках. Паркет из ценных пород дерева.
При постройке здесь установили духовые печи, водопровод и канализацию. Звучит обычно. Для 1820-х годов — техническая революция. Директор Оленин требовал «надлежащей теплоты и чистого ровного воздуха как для лучшего сбережения драгоценных рукописей, так и для здоровья служащих».
Вывод: Если Аничков дворец — это дом для балов и приёмов, то Библиотека — дворец для тишины и знаний. Но по размаху не уступает.
(Всё тот же вечный библиотекарь. Мы стоим в начале анфилады второго этажа. Он показывает на двери направо и налево.)
— Сейчас я проведу вас по залам корпуса Росси. Быстро, только факты. Запоминайте — я проверять не буду, но самим пригодится.
Редкие книги, специальное хранение. Внутри первопечатные издания Европы 1450–1500 годов, которым 500+ лет. Переплёты из дубовых досок в коже с бронзовыми застёжками.
Почему «Фауст»: Иоганн Фауст (он же Фуст) — один из первых типографов, партнёр Гутенберга. Это его имя превратилось в легенду о продаже души дьяволу.
Зимой 1941–1942 года, когда в здании не было отопления, этот зал служил читальным. Сотрудники дышали на книги XV века, чтобы пергамент не рассыпался от мороза.
Отдельный зал в корпусе Росси, в котором 6 800 томов — личная библиотека французского философа (1694–1778).
Книги на французском, английском, итальянском. Многие с собственноручными пометками Вольтера на полях.
Как она попала в Россию, спрашиваете? После смерти Вольтера (1778) Екатерина II договорилась с его наследницей. 12 ящиков прибыли в Петербург в 1779 году. Формально — «дар». Реально Екатерина II «отдарилась» 30 000 рублей, бриллиантами, мехами и ларцом с собственным портретом.
При Николае I Библиотека была закрыта для посетителей — император не любил Вольтера, потому что считал его «подготовившим французскую революцию». Исключение сделали для Пушкина, который получил личное разрешение.
Сегодня хранится как единое целое, в том же порядке, в котором расставил книги сам философ.
Это специальный фонд в корпусе Росси, где находятся книги из библиотеки первого в России военно-учебного заведения (основан в 1732 году). Учебники по артиллерии, фортификации, военной истории, атласы и карты XVIII–XIX веков. Многие с пометками кадетов. Их передали в Публичную библиотеку после расформирования корпуса в XX веке.
Сегодня это читальный зал редкой книги, вход по специальным разрешениям.
Второй этаж корпуса Росси. Архитектор — Аполлон Щедрин. Длина 32 метра, ширина и высота — 15 метров. Два ряда окон (по 8 с каждой стороны).
Более 1 170 000 единиц хранения (на 2022 год). Русские и зарубежные гравюры XV–XXI веков, плакаты, лубок, фотографии, «книга художника».
Зал назвали «Ларинским», потому что 24 июля 1835 года Николай I лично посетил библиотеку и повелел назвать зал в память о купце Петре Ларине. Купец Ларин оставил капитал, который частично пошёл на возведение одного из корпусов библиотеки.
После реставрации 2013 года зал открыт для читателей.
Это в глубине корпуса Росси, во втором крыле.
Барон Модест Андреевич Корф — директор Императорской Публичной библиотеки в 1849–1861 годах. Он провёл ревизию хаотичных фондов, добился регулярного финансирования, установил строгие правила работы. Открыл читальный зал для «всех желающих, без различия звания и состояния», что по тем временам было настоящей революцией.
Особое обстоятельство: Корф был личным секретарём Николая I. Пользовался доверием императора, что позволяло выбивать деньги даже тогда, когда другие учреждения оставались без копейки.
В зале Корфа располагается Читальный зал Центральной справочной библиотеки (справочные издания, энциклопедии, словари, путеводители по архивам).
Второй этаж корпуса Росси (административно — площадь Островского, 1–3).
Оборудование: 30 компьютеров для самостоятельной работы читателей. 16 мест без компьютеров — для своих ноутбуков или бумажных книг.
Доступы:
Электронные каталоги РНБ
Электронная библиотека РНБ (копии редких изданий)
Электронные копии диссертаций из фонда Российской государственной библиотеки
Подписные ресурсы и Интернет
Для кого: исследователи, которым нужен быстрый поиск; работающие с диссертациями; те, кто приходит за актуальной информацией, а не за «каменными книгами».
Второй этаж корпуса Росси, работает в составе Зала справочного обслуживания.
Фонд:
Фонд русских изданий: 1728–1974 годы.
Фонд иностранных изданий: XVII век — 1984 год.
Важное примечание: Издания на русском языке с 1975 года и на иностранных языках с 1985 года доступны в Новом здании РНБ. Старые, ценные, редкие — здесь, в историческом корпусе.
Находятся:
отраслевые и тематические библиографические указатели;
печатные каталоги крупнейших библиотек мира;
энциклопедии и энциклопедические словари всех типов;
биографические и библиографические словари;
терминологические, орфографические, толковые словари;
путеводители по архивам;
адресные книги Москвы и Санкт-Петербурга.
После заказа из фонда ЦСБ книга доставляется в читальный зал через 10–20 минут. Для библиотеки с закрытыми стеллажами это, господа, молниеносно.
Библиотекарь поправляет очки и смотрит на часы.
— Это всё. Семь залов. От XV века до сегодняшнего утра. Если хотите что-то посмотреть конкретное — берите читательский билет. И не загибайте страницы.
Теперь — то, зачем вы сюда пришли.
Между Аничковым дворцом (№39) и Публичной библиотекой (№37) — 300 метров по прямой. Под Садовой улицей. Легенда гласит: существует подземный туннель, соединяющий подвалы обоих зданий.
Версия первая: император Александр I приказал прорыть ход, чтобы тайно посещать библиотеку. Он любил читать по ночам и не хотел привлекать внимание.
Версия вторая: подземный ход — запасной выход из Аничкова дворца на случай мятежа. Через библиотеку императорская семья могла бы покинуть резиденцию незамеченной.
Версия третья (самая пикантная): ход использовался для романтических свиданий. Чьих именно — история умалчивает. Но в XIX веке Аничков был «свадебным подарком» для великих князей. Молодожёнам нужны были тайные маршруты.
На самом деле документов нет. Я лично лазил по подвалам — тупики, кирпичные закладки, обвалы. Но, должен признать, обследованы не все помещения. Некоторые подвалы до сих пор заперты, ключи потеряны. Или «потеряны».
Раз в год приходят энтузиасты с георадарами. Стучат. Спорят. Я им говорю: «Найдёте — свистните. А пока — книги не шумите».
Библиотека — не музей. Сюда приходили работать. Но это не значит, что здесь не бывало первых лиц.
Император Александр I присутствовал на открытии в 1814 году. Прошёлся по залам, остался доволен.
Император Николай I лично следил за строительством корпуса Росси. Требовал, чтобы фасад «не уступал прочим зданиям на Невском».
Император Александр II бывал в читальном зале инкогнито. Хотел понять, как живут простые читатели.
Великие князья из Аничкова дворца пользовались отдельным входом (тот, что со стороны Садовой). Не хотели мелькать перед публикой.
Из знаменитых не-императоров: Пушкин, Гоголь, Достоевский, Тургенев. И — Владимир Ульянов (Ленин) в 1893–1895 годах. Он занимал кресло у окна в том же зале, где до него сиживали великие князья.
Факт, который я помню лично: Ульянов дважды забывал сдать книги вовремя. Получал уведомления. Один раз пришёл извиняться. Я сказал: «Владимир Ильич, если ещё раз — составим акт». Он больше не забывал.
Через 22 года он возглавил государство. Формуляр его до сих пор у меня в папке. На память.
Статус: объект культурного наследия федерального значения. Охраняется государством.
Кто владелец: Российская Федерация. Здание передано Российской национальной библиотеке.
Вход для посетителей: парадный вход — с Невского проспекта, 37. Именно там, где стояли императорские экипажи.
Что можно увидеть: интерьеры корпуса Росси (парадные залы, круглый зал, лепнину) — во время экскурсий. Они проводятся регулярно, информация на сайте библиотеки.
Что скрыто от глаз: часть подвалов до сих пор закрыта. Аничков подземный ход не найден, но слухи не утихают.
Дворцовая функция: библиотека не организует балы и не сдаётся под свадьбы. Её «парадная жизнь» сегодня — это научные конференции, литературные вечера, приёмы иностранных делегаций. Оркестры не гремят, но можно услышать умные речи. По-своему тоже роскошно.
— Вы спросите, а где же книги? Их 40 миллионов. Если выложить в линию — обогнут Землю по экватору. Но это уже не архитектура, а арифметика.
А я здесь, в этом дворце, двести двенадцатый год. Видел, как подъезжали императорские кареты. Как гасили свечи после смерти Николая I. Как заклеивали окна крест-накрест в блокаду. Как в 1990-х протекала крыша и никто не знал, дадут ли деньги на ремонт.
Дали. Отреставрировали.
Приходите ещё. Я покажу круглый зал, когда никого не будет. И, может быть, достану тот самый ключ от запертого подвала.
Только не спрашивайте, сколько мне лет. У меня перерыв через пять минут.
Читательский билет не забыли? Покажите на выходе. Уважайте дворец.
Исповедь дома, которому выпало бессмертие
Ярославль, Волжская набережная, 7. Тихий вечер. Солнце садится за Волгу, и длинные тени от Арсенальной башни ложатся на фасад старинного здания.
Ах, вы приехали в Ярославль? Ищете меня? Конечно, ищете.
Вон я стою — на самом краю Медведицкого оврага, торцом к великой реке. Не такой я нарядный, как петербургские денди на Невском. Я старше, проще, суровее. Меня строили тогда, когда ещё не знали слова «эклектика», когда дома лепили на совесть — в два кирпича, с мезонинами и сводами, чтобы простоять два столетия и никуда не деться.
Меня называют «Домом Болконского». Спрашивают: «Тот самый? Где Наташа нашла умирающего князя?»
Как вам сказать... Врут все легенды. И только одна — правдивее любой правды.
Присаживайтесь на парапет набережной. Я расскажу вам, как провинциальный дом стал одним из самых знаменитых домов русской литературы, ни разу не увидев своего создателя.
Не будем о грустном, но начнём с фактов. Я не всегда был «Болконским».
Построили меня на рубеже XVIII и XIX веков. Кто? Уже не помню. Говорят, какая-то дворянка Зезевитова. Хотя строился я явно для человека со вкусом: кто же ещё догадался собрать под одной крышей строгую простоту классицизма и нарядную пышность барокко?
Посмотрите на мой фасад. Видите эту грубую кладку первого этажа? Это в стиле итальянских палаццо — чтобы никакая вода из Волги не подмыла. А три мезонина на сложной крыше? Это уже наша, русская прихоть: «одного мало, давайте три, и чтоб с барочными узорами!»
Дом Болконского фотографируют примерно с одного и того ракурса, потому что очень удобно на мостике стоять.
Мне говорили, что я похож на Москву. На ту самую, «допожарную», деревянно-каменную, уютную, которая сгорела дотла в 1812-м. Мне это льстит. Я — осколок того мира, который Наполеон уничтожил, но который мы не забыли.
А потом наступил 1812 год.
В тот год Ярославль не спал. Город был похож на растревоженный улей: из Москвы валили беженцы, со всех сторон везли раненых. Говорят, здесь скопилось 24 тысячи рекрутов и бесчисленное множество офицеров.
Мои хозяева (тогда я принадлежал кому-то из купцов) сделали то, что делали тогда все порядочные люди: открыли двери (заметка о том, как Ростовы от дали подводы раненым, была вчера). Я стал госпиталем.
Это были не те чистые лазареты, что показывают в кино. Это была теснота, запах йодоформа (тогда его называли иначе), стоны, шёпот молитв и тишина, когда замечали, что кто-то перестал дышать.
Одним из тех, кто лежал в моих стенах (или в стенах соседних — теперь уже не разобрать), был реальный человек, герой — генерал-лейтенант Николай Алексеевич Тучков.
Храбрый вояка. При Бородине командовал корпусом, попал под картечь, был смертельно ранен. Его везли сюда, в тихий Ярославль, надеясь спасти. Не спасли, умер в ноябре.
Я не знаю, лежал ли он именно на моих половицах. История умалчивает. Но Лев Николаевич Толстой, когда писал своего князя Андрея, наверняка думал о Тучкове. Их судьбы так похожи: Бородино, тяжёлое ранение, долгая дорога и финал в тихом волжском городе.
И вот тут начинается самая красивая тайна моей жизни.
«Роман есть роман», — сказал бы Толстой.
В «Войне и мире» умирающий Болконский попадает не в абстрактную больницу, а в конкретный дом. В романе это — дом купца Бронникова.
И вот что пишет Толстой (устами Наташи Ростовой):
«Дом Бронникова стоял на площади, — говорит Наташа, — там, над самой Волгой, у самого спуска с Парадной площади».
Всё. Больше никаких топографических подробностей в романе нет.
Теперь — внимание, самое главное и самое честное.
Я, дом на Волжской набережной, 7, не стою на площади. И никогда не стоял.
Я стою на склоне Медведицкого оврага, торцом к Волге. Надо мной, наверху, в сторону исторического центра, действительно находилась Парадная площадь (советское название — площадь Челюскинцев, 1930-е годы). От неё шёл спуск к волжским пристаням.
Но я — не на этой площади. Я на некотором расстоянии от нее, почти на набережной.
Где же тогда правда?
А правда в том, что прямых доказательств — ни одной бумаги, ни одного письма Толстого — нет.
Лев Николаевич в Ярославле никогда не был. Он знал о городе по рассказам родных, по дневникам современников. В своих записях он мог слышать о том, что в 1812 году в Ярославле, на Волжской набережной, в каменных домах купцов и дворян, размещали раненых офицеров после Бородина.
Среди них был реальный герой — генерал-лейтенант Николай Алексеевич Тучков, один из вероятных прототипов князя Андрея.
И вот что делают городские легенды: они берут узнаваемые приметы из романа («у самой Волги», «у спуска с Парадной площади») и примеряют их к реальному зданию, которое подходит по духу, по возрасту, по расположению.
Я подхожу. Идеально.
Поэтому я не кричу: «Я — тот самый дом!». Я говорю тихонько: «Меня считают тем самым домом». И этой чести мне достаточно на три жизни вперёд.
Наташа, стоя на коленях, испуганно, но прикованно (она не могла двинуться) глядела на него, удерживая рыдания. Лицо ее было бледно и неподвижно. Только в нижней части его трепетало что-то.
Приходите. Посмотрите на Волгу с моего торца. Пройдите вверх по Медведицкому оврагу — там, наверху, когда-то была Парадная площадь. Представьте, как умирающего генерала везли по этим мостовым.
Литература не требует паспорта с пропиской. Она требует веры.
Я дожил до XXI века с гордо поднятой головой. Но дышал на ладан.
Советская власть не слишком жаловала дворянские гнёзда. Меня отдали под разные конторы, а потом и вовсе забросили.
Честно скажу: было страшно. Крыша текла, фундамент подмывало грунтовыми водами, стены потеряли несущую способность. Если бы не несколько неравнодушных людей, я бы просто сполз в Медведицкий овраг и канул в лету.
Но меня спасли, причём в символичный толстовский год.
Новые хозяева, люди из компании «Техуглерод», не стали строить на моём месте стеклянную высотку. Они позвали реставраторов, укрепили фундаменты, заменили кирпич, вернули на место деревянные лестницы.
Главный инженер тогда сказал: «Ещё два-три года — и он бы рухнул».
Но нельзя рухнуть дому, в котором умер князь Андрей. Даже если он там не умирал на самом деле и даже если никогда на самом деле не существовал.
Сейчас я стою чистый, отреставрированный. Мои окна снова смотрят на Волгу.
Ко мне приходят туристы. Щёлкают фото. Шепчутся: «Вот здесь она сидела у его постели...» Кто-то цитирует Толстого вслух, кто-то вытирает глаза. Я им не мешаю. Потому что литература — это магия, которая сильнее реальности. Нет никаких доказательств, что Болконский был здесь. Но каждый, кто читал роман, видит его, когда стоит у моих стен.
Это я называю бессмертием.
Приходите ещё. Я всегда здесь. И с Арсенального моста открываюсь особенно красиво.
Вы когда-нибудь задумывались, почему сцена с подводами в «Войне и мире» вышибает слезу даже у тех, кто не любит Толстого?
Попробуем ответить без сантиментов. Вместо них — цифры, факты и один очень полезный тезис, который, возможно, изменит ваш взгляд на эту историю.
Действие происходит в сентябре 1812 года; Москва готовится сдаться французам. Семья Ростовых уезжает в деревню и грузит добро на подводы.
Чтобы оценить масштаб, переведём рубли того времени в современные деньги. Экономисты сходятся на том, что 1 рубль 1812 года ≈ 1000–1500 современных рублей по покупательной способности на основные товары.
Теперь смотрите:
Обычная крестьянская лошадь — 30–40 рублей. Это 30–60 тысяч рублей сейчас. Очень дешёвый и очень подержанный автомобиль без гарантий.
Хорошая упряжная лошадь — 50–80 рублей. 50–120 тысяч. Новый смартфон высокой ценовой категории.
Выездной рысак (породистый, красивый) — 300–500 рублей. Полмиллиона. Неплохой мотоцикл.
Карета — около 500 рублей. Ещё полмиллиона. Подержанный автомобиль бюджетной марки.
Итог: четвёрка рысаков + карета + выездные коляски + сбруя = примерно 2000–2500 рублей. Это цена небольшой деревни с крестьянами, домами, скотом и инвентарём.
Ростовы владели таким выездом. И Наташа настояла, чтобы его оставили в Москве — раненым отдали не только подводы, но и лошадей.
Чтобы понять, на что шла Наташа, нужно знать, в каком финансовом положении находились Ростовы до сентября 1812 года.
Граф Илья Андреевич тратил больше, чем зарабатывал. Добрейшей души человек, обожающий жену, детей, балы, охоту и Английский клуб. Проблема в том, что последние три пункта стоят бешеных денег.
Диагноз понятен даже людям, далеким от экономики:
Доходы: нестабильные. Имение кормит неравномерно: урожай — гуляй, неурожай — занимай.
Расходы: бешеные. Бал на 300 человек — это вам не шаурма на фудкорте, это сотни рублей за один вечер.
Кредитная история: отсутствует как класс. Граф живёт в долг уже лет пять. Берёт у московских банкиров, у соседей, у ростовщиков. «Графиня, дайте денег, я не помню, где брал в прошлый раз» — это буквально его коронная фраза.
Учёт расходов: никакого. Граф не знает, сколько у него деревень, сколько крестьян и сколько он должен. Доходы считает на пальцах, расходы — сердцем.
Николай Ростов, старший сын, в 1806–1807 годах проиграл в карты Долохову 43 тысячи рублей. Это астрономическая сумма. Для сравнения: годовой бюджет зажиточной дворянской семьи составлял 10–15 тысяч. То есть Николай одним ударом лишил семью доходов за три-четыре года.
Долг выплачивался годами и висел на семье как камень.
К 1812 году Ростовы были финансово больны. Не смертельно, но больны. А война превратила болезнь в агонию.
Давайте разложим ту самую сцену по кадрам, как киноведы. Только вместо кино у нас — жизнь, смерть и несколько тысяч тогдашних рублей.
Москва готовится к сдаче французам. Семья Ростовых пакует вещи и уезжает в деревню. Граф Илья Андреич на взводе, командует погрузкой. Дворня грузит на подводы ковры, посуду, книги, шубы, картины — всё, что нажито непосильным трудом (ну не очень непосильным, но нажито же).
Рядом лежат раненые. Офицеры, которых бросили. Кому-то оторвало ногу, у кого-то нет руки, пробита голова. Они просят хотя бы одну подводу — вывезти их из горящего города.
Граф сначала кричит: «Дураки, не смейте!», потому что знает цену вещам. Он понимает: без карет и лошадей они зимой замёрзнут, без ковров и шуб умрут от холода. Мир материален.
Входит Наташа.
Она не говорит о деньгах. Она кричит топ-менеджерам: «Чтобы все подводы были отданы под раненых! Граф, это стыд и срам!»
Девушка в истерике, красная от слёз, топает ногами. Граф смотрит на неё. И вдруг... ломается.
Граф говорит нечто странное. Он говорит: «Графиня... голубушка... отдайте всё. Я что-то глуп...»
Он не просто сдаётся под напором дочери. Он вдруг понимает то, что не понимал всю жизнь. Он понимает, что экономика кончилась. Началась репутация.
А репутация — это единственное, что нельзя купить, но без чего дворянину нельзя жить и что можно потерять за пять минут или даже быстрее.
Что происходит дальше:
Кареты остаются в Москве.
Ковры, посуда, шубы — всё остаётся.
Раненые офицеры занимают все подводы.
Семья Ростовых уезжает на последнем возу, как цыгане.
Граф плачет. Графиня проклинает Наташу. Наташа... Наташа счастлива. С ее точки зрения ее поступок не требует оправданий.
Давайте посмотрим правде в глаза. Что случилось после этой сцены?
Ближайшие последствия (1812–1813 годы):
Ростовы почти нищие. Они живут у родственников в Костроме, потому что в Москве всё сгорело. Без карет, без лошадей, без тёплых вещей. Зимой 1812 года было холодно, между прочим. Долги остаются. Граф должен банкирам десятки тысяч рублей. Проценты капают.
Среднесрочные последствия (1813–1820 годы):
Граф Илья Андреич умирает. Официально — от «расстройства». Неофициально — от стыда и чувства вины. Он понимает, что разорил детей. Семья живёт впроголодь, Соня (племянница) вообще на положении приживалки. Николай Ростов (сын) вынужден пойти на военную службу не ради карьеры, а ради денег.
Но не все так печально, как мы все помним.
Николай Ростов женится на княжне Марье Болконской, а она — богатая наследница. Очень богатая. Долги выплачены. Семья снова на коне, буквально. Причем Марья знала и о его проигрыше, и о финансовом состоянии семьи и знала, что её приданое пойдёт на погашение долгов. И всё равно вышла за Николая. Потому что видела в нем человека и сама принадлежала к той же этической системе, что и Наташа. А еще потому, что семья Ростовых сохранила лицо и не бросила раненых ради барахла.
Наташа вышла за Пьера Безухова. Но здесь нужно быть честными. Пьер стал богатым после смерти отца — старого графа Безухова, а его первая жена Элен умерла (от последствий неудачного аборта, если копаться в деталях). Если бы Элен осталась жива, Пьер не смог бы жениться на Наташе, и ее судьба могла оказаться любой, в том числе очень незавидной.
Никто этого поворота не планировал, Пьер не стоял за углом с чековой книжкой. Фортуна просто в этот раз улыбнулась.
Этика — это единственное, что остаётся, когда экономика не даёт однозначного ответа.
Что будет потом — не наше дело. Иногда везёт, иногда нет. Но в момент выбора у тебя нет калькулятора судьбы. Есть только «как должно» и «как выгодно». И если выгодное неочевидно — выбирай должное.
Вопрос к вам, читатель.
Вы бы отдали подводы на месте Наташи? Не зная, что потом будет Пьер, Марья и прочее. Просто — отдали бы?
Специально для тех, кто дочитал до конца (и для тех, кто пролистал вниз, но я вас всё равно люблю).
1 рубль 1812 года — это около 100 граммов мяса. Или один билет в театр. Не путайте с 2025 годом, у нас система цен другая.
43 тысячи рублей Николая Ростова: в пересчёте на современные деньги — 43–65 миллионов рублей. Этого хватило бы на покупку двух-трёх квартир в Москве того времени.
Лучшая порода лошадей в романе — орловские рысаки. Стоили в 3–5 раз дороже обычных. У Ростовых были именно такие. Потому что если уж тратить, то с размахом.
Средний годовой доход дворянской семьи среднего достатка — 10–15 тысяч рублей. Ростовы тратили 30–40 тысяч, так что дефицит бюджета у них был, как у США. Только без права печатать деньги.
Зарплата управляющего имением — 300–500 рублей в год. Одна выездная лошадь стоила как год труда управляющего. Лошадь = человек. Задумайтесь.
Одно платье Наташи на бал стоило 150–200 рублей. Это 3–4 крестьянские лошади. На один вечер. Вы всё ещё хотите быть аристократкой?
Карета, которую не вывезли, стоила около 500 рублей. Она сгорела в Москве вместе с коврами, мебелью и семейными портретами. Общие потери Ростовых — около 4000 рублей. Четыре деревенские деревни. Но если бы Ростовы вывезли имущество, то потеряли бы репутацию в глазах дворянского общества. Вряд ли Марья Болконская согласилась бы выйти за Николая, зная, что его семья бросила раненых ради ковров. Даже если бы продолжаа его любить.
В 1812 году один воз сена стоил 50 рублей из-за войны. Лошадь нужно кормить сеном. Ростовы, отдав лошадей, избавились от проблемы их пропитания. Тут, безусловно, облегчение.
В архивах есть реальные письма дворян 1812 года — многие жаловались именно на разорение из-за «необходимости отдать подводы раненым». Это была не художественная выдумка Толстого по отношению к любимой героине, а массовое явление. Десятки семей повторили судьбу Ростовых, просто Толстой написал красивее всех.
Короткий итог по деньгам: суммарный долг семьи Ростовых к 1812 году составлял не менее 50–60 тысяч рублей. Проигрыш Николая — 43 тысячи. Траты графа — ещё тысяч 20–30. Отданные подводы и лошади — последняя капля, но не главная причина краха. Причина — системное отсутствие финансовой дисциплины. Смешно, но получается, что «Война и мир» в том числе агитирует за финансовую грамотность.
Что сам Толстой думал о деньгах? Презирал их. Считал, что богатые несчастны, а бедные святы. Но сам получал огромные гонорары. За «Войну и мир» издатели заплатили ему около 40 тысяч рублей — сумма, сопоставимая с годовым бюджетом Ростовых в лучшие годы. Софья Андреевна, его жена, переписывала «Войну и мир» восемь раз и мечтала, чтобы муж думал о финансах чуть больше. Ничто человеческое человекам не чуждо.
P.S. Эта заметка — не защита Наташи и не нападки на неё. Это рассказ о ситуации, в которой экономика не давала правильного ответа. А когда экономика молчит, говорит этика. В романе голосом этики сказала Наташа. Всё остальное — уже детали.
Британской короне принадлежит большое число различных объектов недвижимости — от огромных замков (Виндзорский) и дворцов (Букингемский) до самых настоящих руин. Но они тоже интересны! Посмотрим на них сегодня, не вдаваясь в детали.
Berkhamsted Castle
Остатки нормандской крепости типа «мотт и бейли», которые сегодня представляют собой живописные земляные валы и фрагменты каменных стен.
Bolingbroke Castle
Замок, известный своей необычной многоугольной планировкой, был почти полностью разрушен к середине XVII века.
Chester Castle
Несмотря на наличие более поздних административных построек, средневековая часть замка, включая башню Агриколы, сохранилась преимущественно в виде руин.
Cromwell's Castle
Береговая артиллерийская башня XVII века на острове Треско; это монументальное сооружение, сохранившееся как памятник военной истории. Не руины в привычном смысле, но таковые по сути.
King Charles' Castle
Соседствующие с замком Кромвеля руины берегового форта, построенного в эпоху Тюдоров на островах Силли.
Launceston Castle
Замок с мощной центральной башней (донжоном), возвышающейся на искусственном холме, чьи стены частично разрушены временем. Могучая руина!
Lydford Castle
Руины тюремной башни XII века, которая была построена на месте более раннего укрепления и сейчас представляет собой каменный остов. Ну... тоже замок. И тоже владение короны.
Maiden Castle


Останки замка Мейден и то, каким он был когда-то: огромное доисторическое городище, окруженное сложной системой мощных земляных валов, которые являются главным элементом этого археологического памятника.
Ogmore Castle
Живописные руины средневекового валлийского замка, расположенные в месте слияния рек Эвенни и Огмор.
Peveril Castle
Руины замка, живописно расположенные на вершине скалы над городом Каслтон в Пик-Дистрикт, сохранившие часть своих оборонительных стен.
Restormel Castle
Замок с уникальной круглой формой, чьи внешние стены все еще стоят, хотя внутренние помещения давно утрачены.
Tickhill Castle
Замок с земляным холмом и остатками каменных оборонительных стен, скрытыми за более поздними постройками.
Trematon Castle
Замок, сохранивший свою внешнюю оборонительную стену, внутри которой располагаются постройки более позднего периода и руинированные элементы средневековья.
Tutbury Castle
Руины некогда величественного замка, где содержалась Мария Стюарт, сегодня доступные для посещения в качестве исторического объекта.
В этом списке не хватает одного замка — Тинтагеля. Но он даже в руинах заслуживает того, чтобы он нем рассказали развернуто. Завтра?
P.S. Я сама фотографирую плохо; фотографии сделаны моим хорошим знакомым Сашей Ивановым, который приехал в Калининград на несколько дней по делам.
