Мой 14 летний сын выбросил собаку...я подобрал обнял но мне 47....жена пока ещё не видела...,что дальше делать???

Туман, вечный спутник Лондона, окутывал Сохо пеленой, холодной и влажной, как саван. Элиас Грейвз шел по скользкой мостовой, его поношенное пальто впитывало сырость. Внутри не бушевала прежняя ледяная пустота Рыцаря Гнева, не горел и наивный свет Рыцаря Справедливости. Была усталость. Глубокая, как шрамы на душе. После Вивиан Торнхилл остался проблеск – слабый, но упорный уголек в груди, напоминавший: «Ты не монстр. Ты – человек и ты достоин шанса». Но она ушла, растворившись в тумане, бросив его одного на пороге этого нового, ослепительного и пугающего света. Освободила – и оставила разбираться. Он скучал. Порой злился. Но уголек тлел. Именно он привел Элиаса к тяжелым дубовым дверям нового пристанища – «Клуба Странствующих Сов».

Это было не «Чернильное Пятно». Здесь не витали тени поэтов-неудачников. «Совы» собирались в полумраке зала, уставленного тяжелыми столами, дымящимися трубками и стопками газет. Здесь обсуждали политику, философию, последние научные диковины, играли в шахматы и вели неторопливые беседы. Место для ума и умеренной светскости. Элиас, движимый хрупкой надеждой «нового себя», решил попробовать. Он был вежлив, сдержан, вставлял в разговор редкие, но меткие замечания, рожденные годами наблюдений из тени. Его незлобивость, отголосок старого кодекса, сквозь новую осторожность, привлекала. Он нравился. Хрупкий росток «просто Элиаса» тянулся к этому слабому теплу.

Среди завсегдатаев выделялась Моргана Локхарт. Не красотой – лицо ее было скорее выразительным, чем прекрасным, с острыми скулами и внимательным взглядом серых глаз. Она блистала эрудицией. Ее мнение по любому вопросу, от последней парламентской речи до открытия в физике, было весомым, подкрепленным фактами. И именно она обратила внимание на замкнутого новичка. Когда Элиас, разбирая сложную статью о парламентских дебатах, запнулся на юридическом термине, ее голос, спокойный и мелодичный, раздался рядом:

«Казус белли, мистер Грейвз. Повод к войне. Довольно мрачная метафора для сухой процедурной коллизии, не находите?» Она улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались лучики морщинок. «Не переживайте. Эти дебри сбивают с толку даже старых лис Вестминстера. Позвольте объяснить?» Она говорила терпеливо, ясно, без снисходительности. Элиас кивнул, пойманный ее вниманием и странным прозвищем, которое она ему дала позже в разговоре: «Сова». «За вашу наблюдательность, мистер Грейвз. Вы видите то, что другие пропускают».

Она была инициативна. Подходила первой, делилась свежей газетой, приглашала сыграть партию в шахматы. Ее беседа была умной, порой ироничной, но лишенной злобы. Однажды, после удачной его реплики, разобравшей логическую ошибку в речи оппонента, она сказала тихо, пока другие спорили:

«Вы мне давно приглянулись, мистер Грейвз. Особенно после той вашей фразы о «логике отчаяния». У вас… редкий дар видеть суть сквозь риторический туман».

Растопленный ее вниманием, Элиас рискнул. Он пригласил ее на прогулку в Гайд-парк. Он говорил о погоде, о книгах, а потом, глядя на серую гладь Серпентайна, начал медленно, сбивчиво. Говорил не о любви, а о тьме. Об отравленных годах после Алисии. О Голосе, что десятилетиями выгрызал его душу. О своей «сломанности», неуклюжести в мире людей, страхе быть окончательно изгнанным из человеческого круга. Ждал отшатывания, ледяной вежливости. Шепот Голоса: «Видишь? Отшатнется! Урод!» был тише обычного, приглушен светом Вивиан, но присутствовал.

Моргана слушала молча. Когда он замолчал, сжав кулаки в карманах пальто, она лишь вздохнула. Глубоко.

«Тяжелая ноша, мистер Грейвз. Элиас. – Она впервые назвала его по имени. – Жалко, что вы несли ее в одиночку так долго. Но… – Она остановилась, повернулась к нему. – Но ваша ясность мысли, ваша… странная, колючая честность – они от этого не меркнут. Напротив. Вы мне интересны.

Начались встречи. В «Клубе Сов», на прогулках, за чашкой чая в скромной кофейне. Перешли к письмам. Ее почерк был уверенным, четким, мысли – острыми. Его ответы – сначала робкими, потом все более раскованными. В одном письме, доставленном утренней почтой, стояли строки, от которых у него похолодели пальцы:

«Дорогой Элиас, cтранно признаваться в письме, но слова просятся на бумагу. Ваши мысли, ваша борьба со своими демонами, ваша неожиданная нежность под панцирем… Я не могу это игнорировать. Я чувствую нечто большее, чем интерес. Я… боюсь этого слова… начинаю испытывать к вам глубокую привязанность, граничащую с любовью. Простите мою откровенность. Ваша Моргана».

Сердце, закованное в броню лет, бешено застучало. Кровь ударила в виски. Он перечитал письмо трижды. Потом схватил перо. Чернила брызнули на бумагу от дрожи в руке:

«Моргана, этот страх, что вы упомянули… он знаком и мне. Но он меркнет перед светом ваших слов. Ваш Элиас».

Это была правда. Правда, взращенная на ее внимании, на ее словах, на этой безумной надежде. Любовь по переписке и редким встречам? Для света – смешно. Для него, вырвавшегося из ада само-ненависти, – эликсир жизни. Его любили. Эти слова стали мантрой, заклинанием против Голоса. «Меня любят». Они дарили крылья. Он просыпался с легким сердцем. Шел по улицам, ощущая под ногами не зыбкий пепел прошлого, а твердую землю настоящего. Голос умолк, загнанный в самую глухую щель сияющей уверенностью: он цельный. Он достоин. Он готов был на все: на переезд в ее район (она жила в Челси, он – в скромном Сохо), на поиск лучшей работы. Он писал ей стихи – корявые, искренние. Слагал сказки о Сове и Звезде. Дарил маленькие подарки – редкую книгу, изящную ручку. Отдавал всю накопленную нежность лет изгнания.

Потом что-то переломилось. Ее письма стали приходить реже. Краткими. Сухими. Встречи отменялись под благовидными, но натянутыми предлогами: «семейные дела», «нездоровится», «неотложные занятия». Он чувствовал ледяное дуновение, знакомое до костей. Но Голос молчал. Внутри горел новый свет – свет ее былой любви. Он пытался быть солнцем, как когда-то с Вивиан, но не из страха, а из силы. Писал длинные, полные заботы и уверенности письма: «Дорогая Моргана, я чувствую ваше беспокойство. Не отдаляйтесь. Мы сильнее любых сомнений. Я рядом. Все наладится». Он приходил в «Клуб Сов», надеясь поговорить, но она была холодна и немногословна, окружена другими, избегая его взгляда. Он не чувствовал себя монстром. Он видел лишь ее волнение, ее странную отстраненность.

Развязка пришла не в письме. Она сама подошла к нему в углу клуба, где он сидел с нераспечатанной газетой. Глаза ее были жесткими, губы сжаты в тонкую ниточку. Голос тихий, но режущий:

«Мистер Грейвз. Нам нужно прекратить этот… фарс. Мои чувства… они были ошибкой. Иллюзией. Я не могу. Я не та, кем вам кажусь. Это кончено. Прошу вас… оставьте меня в покое». Она отвернулась прежде, чем он смог что-то сказать.

Он замер. В груди не взорвалась знакомая белая ярость. Не зашипел Голос. Был лишь ледяной укол разочарования, пронзивший до самых пяток. Он встал. Сделал формальный, едва заметный поклон. «Как пожелаете, мисс Локхарт».

Он больше не пришел в «Клуб Странствующих Сов». Без скандала. Без мольб. С достоинством, которое дала ему Вивиан и которое не смогла убить Моргана. Он уважал ее «нет», даже если оно разбивало его мир.

Через неделю к нему домой пришло письмо. Ее почерк. Коротко: «Элиас, не из-за нас же вы бросили Клуб? Ваши друзья там скучают. Ваши замечания по дебатам были так метки. Вернитесь. Хотя бы ради общества». Он бросил письмо в камин, не дочитав. Потом пришло второе. На сей раз – дрожащей рукой, с пятнами, похожими на слезы: «Элиас, я в отчаянии. Попала в ужасную передрягу… финансовый крах… позор… Мне так страшно. Помогите советом… или просто словом…». Сообщение было туманным, полным намеков на катастрофу. Он схватился за перо – написать, спросить – но остановился. Слишком знакомо. Он помнил ее холодный взгляд. Голос едва шевельнулся: «Ловушка…», но Элиас подавил его. «Не ее стиль… или ее новый стиль?» Он не ответил. Дни тянулись в тягостном ожидании, но больше писем не было. Лишь слухи, доносившиеся через общего знакомого из Клуба: у мисс Локхарт проблемы, выглядит растерянной.

Когда он уже почти поверил в ее беду, этот самый знакомый, мистер Эдгар Феллоуз, человек с репутацией безупречного правдолюба, встретил его у выхода из Британского музея. Лицо Эдгара было сурово.

«Грейвз. Поговорить есть минутка? О Моргане Локхарт». Они отошли в сторону, под скульптуру разъяренного льва. «Думаю, вам следует знать. Ее история… фабрикация. Финансового краха нет. А есть… муж. В Ливерпуле. Солидный коммерсант. И двое детей. Ваше имя… не первое в списке ее… увлечений. Будьте осторожен. Она играет в опасные игры».

Мир не рухнул. Он обрушился в бездну тихой, всепоглощающей ярости, холодной и страшной. Он увидел все: ее расчетливую игру в «Клубе Сов», ее внезапные «семейные дела», ее знание его истории, его борьбы с Голосом, его уязвимости, которую он открыл, чтобы быть достойным ее любви. Все это было щипцами, сжимавшими его сердце. Она знала, куда бить. И била. Целенаправленно. Из скуки? Из жестокости? Неважно

Он не пошел скандалить в Клуб. Он написал письмо. Чернила ложились на бумагу, как капли яда: «Мисс Моргана Локхарт,

Осмелюсь потревожить ваше драгоценное время. Не для упреков – для констатации. Ваше представление подошло к финалу. Маска «просвещенной дамы» сорвана. Знаете, что вызывает глубочайшее омерзение? Ваше осознанное использование моей исповеди. Вы знали о моем прошлом. Знаете глубину пропасти, из которой я едва выбрался. И вы играли на этих струнах. Цинично. Как уличный шарманщик на расстроенном инструменте. «Люблю». «Будущее». Замужем. Дети. Сколько еще таких дураков, как я, поверило вашим слезам и обещаниям? Пятеро? Шестеро? Дешевый фарс для дешевых триумфов. Вы – не дама. Вы – язва под шелками.Не утруждайте себя ответом. Он мне так же дорог, как и ваша поруганная честь.Э. Грейвз».

Он отправил письмо с посыльным. Голос взвыл, выползши из глухой щели его потрясения: «Неудачник! Посмешище! Она провела тебя! Слышишь? Тот же яд, что лила Алисия! «Просто так получилось»... Ложь! Она наслаждалась! Знала твои раны – и сыпала соль! А ты? Распахнул душу, как последний лох! «Достоин»... Ха! Где твое достоинство? Втоптано в грязь! Рыцарь Глупости! Монстр доверчивости! И Вивиан? Твой свет? Лишь мишень для подлецов! Она исцелила? Нет! Лишь подготовила для нового удара! Глубже! Больнее! Ты всегда будешь жертвой! Всегда монстром! Впусти меня! Я – твоя правда! Я – твой гнев! Я защищу... от тебя же самого!»

Слова Голоса бились, как летучие мыши, в висках, цепляясь за старые шрамы. Искушение было огненным, знакомым. Взять кастет. Найти. Заставить ответить. Элиас сжал кулаки, сквозь зубы, тихо, но с железной силой: «Нет».

Он поднял голову. В глазах, отражавших прыгающие языки каминного огня, не было страха. Была усталая ярость, но и новая, невиданная твердость. Он заговорил громче, обращаясь к пустоте: «Ты лжешь. Как и она. Алисия сломала. Вивиан показала свет. Моргана – подлая тварь. Ее ложь – ее выбор. Ее игра – ее вина. Моя доверчивость? Да. Моя ошибка? Да. Но не клеймо! Не знак монстра! Не подтверждение твоей лжи!» Он резко встал. «Вивиан дала мне щит. Знание. Я – человек. Человек, которого обманули. Человек, которому больно. Но человек, который не вернется в клетку из-за подлости других! Ты – эхо старой боли. Тень Алисии. Тебе здесь больше нет места! Молчи. И сгинь».

Голос завыл, слабея: "Сгину? Ха! Ты сгинешь без меня! Мир растопчет! Сла...!" Но слова разбивались о щит его человечности. Голос захлебнулся, превратившись в едва слышный шепот, а затем – в тишину. Не полную. Но впервые – тишину, где Элиас был хозяином.

Но Элиас не остановился. Он знал адрес ее лондонской квартиры. Отправил туда заказное письмо с уведомлением. В нем лежала одна-единственная пенни. В сопроводительном листке:

«Мисс Локхарт,Примите сию монету как символ. Оплату за ложь. Я требую правды. Объяснитесь через моего посыльного. Или ваш супруг в Ливерпуле и все ваше почтенное семейство узнают о ваших лондонских «интересах» и разыгранных крахах. Жду решения до полуночи.Э. Г.»

Посыльный вернулся поздно, с конвертом. Ее почерк. Дрожащий. Короткая строчка:

«Элиас… Я не знаю, как это вышло… Просто… так получилось…»

«Просто так получилось». Фраза-призрак. Оправдание пустоты. Элиас бросил письмо в камин. Пламя жадно лизнуло бумагу. Затем он написал последнее письмо:

«Моргана Локхарт,Для вас Элиас Грейвз мертв. С этого дня и навсегда. Не пишите. Не ищите встреч. Не приближайтесь. Если нарушите запрет – каждый, кому дорога ваша репутация, узнает о «Странствующих Совах», попавших в ваши сети. Прощайте. Навеки.Э. Грейвз»

Он перестал бывать в местах, где могла появиться она. Падение было глубоким. Он рухнул на самое дно. Но дно это было иным. Не в бездну Алисии, где ждал Голос. Он упал на твердую плиту воспоминаний о Вивиан. На ее слова: «Ты уже достоин. Сейчас. Здесь». На ее свет, который не погас, а выдержал испытание огнем. Вина лежала не на нем. Актрисой была Моргана. Его вина? Человеческая слабость. Наивность раненого сердца. Ошибка, за которую можно себя поругать, но не клеймо чудовища. Он ошибся. Как человек.

В своей комнате в Сохо Элиас Грейвз устроил тихие похороны. Он собрал все, что связывало его с Морганой: письма, засохший цветок, обертку от подаренной книги. Сложил в камин. Поджег. Он хоронил Моргану Локхарт. Ту, что притворялась светом. Ту, что пыталась разрушить его мир. Пламя пожирало ложь, оставляя пепел.

Затем он закрыл глаза. Мысленно собрал остатки Голоса: шепот сомнений, яд само-ненависти, эхо Алисии, страх. Он сгреб эту тьму в черный мешок своей воли и швырнул в очищающее пламя. Он хоронил Голос. Навсегда. Как ненужный хлам. Ритуал был без слов. Лишь треск огня и глубокое осознание: Петля боли разорвана. Клетка пуста. Он свободен.

Туман за окном был все так же густ. Лондон дышал холодом и углем. Элиас вышел на улицу. Старое пальто висело на нем, как ветеранская шинель. Но внутри не бушевал гнев. Не тлела обида. Не шептались сомнения. Была усталость воина, вышедшего из последней битвы. Была горечь обожженного доверия. Была рана – свежая, но чистая. И была тишина. Не пустота – а просторная, светлая тишина после бури. И в этой тишине горел его собственный, неугасимый свет – свет Вивиан, ставший его сутью, и свет его собственной, выстраданной человечности.

Он знал, кто он. Элиас Грейвз. Не рыцарь Справедливости или Гнева. Не призрак. Человек. С израненным сердцем, но несломленный. С ошибками в прошлом, но с правом на будущее. Достойный. Живой. Он вдохнул промозглый воздух полной грудью. Боль была. Но она не владела им. Он повернулся. И пошел вперед. В туман. В неизвестность. Не зная, что ждет, но зная, что встретит это стоя. Светом. Человеком.

Конец.......?

***
Послесловие от Автора:

История Элиаса Грейвза – это отражение тысячи реальных битв, что происходят в тишине человеческих сердец. Моя история. Возможно, в чем-то – и ваша.

Мы все носим в себе шрамы. Мы все сталкивались с предательством, жестокостью, сокрушительным чувством собственной "недостаточности". Бывают дни, когда туман сгущается настолько, что кажется: выхода нет. Что тьма – это и есть единственная правда. Что ты навсегда останешься в роли жертвы, монстра, неудачника, запертым в клетке собственной боли или чужих ядовитых слов.

Даже в самой глубокой пропасти есть шанс. Шанс не на мгновенное счастье, а на возвращение к себе. К той искре человечности, что теплится внутри, несмотря ни на что. К пониманию, что мы – не наши ошибки. Что предательство других – это их выбор, их вина, их "монструозность", но не наше клеймо.

Не сдавайтесь. Даже когда боль кажется невыносимой. Даже когда Голос в голове шепчет самые страшные слова. Ищите в своем сердце то добро, ту упорную искру, которую не смогли погасить. Иногда для этого нужна помощь – другого человека, как Вивиан, или просто тихое, но непоколебимое решение внутри: "Я – больше, чем моя боль. Я – человек. И я заслуживаю счастья".

Другие могут пытаться сломать вас. Жизнь может бить жестоко. Но только вы решаете, позволить ли этой тьме войти внутрь и править вами, или же найти в себе силы сказать: "Нет. Я не монстр. Я не жертва. Я – человек. И я буду идти."

Пусть история Элиаса напомнит вам: из любой тьмы можно выйти. Доверие можно восстановить. Сердце – исцелить. Главное – не гасить в себе тот самый, маленький, но неугасимый проблеск. Ваш личный свет. Вашу человечность.

Несите его. Берегите. И верьте. Всегда.

С уважением и надеждой, Ромулус Хайден

Ненадолго

Холодное ноябрьское утро пробивалось сквозь кухонное окно, запотевшее от пара чайника. Маленькая кухня пахла подгоревшим тостом и сладковатой шоколадной пастой, которую обожала Анна. Шестилетняя девочка, стоя на табуретке, с невероятным сосредоточением мазала ломоть хлеба. Кончик розового языка высунулся от усердия. Ее мама, Соня, улыбалась, но в глазах читалась глубокая усталость; синяки под ними казались лиловыми в утреннем свете. Она нежно поправила Анне выбившийся хохолок.

"Вот, мамочка, твой!" – торжественно протянула Анна ломоть, щедро покрытый коричневой пастой. "А это мой!" – она уже торопилась намазать второй.

Соня взяла бутерброд. "Спасибо, солнышко мое! Самый лучший завтрак на свете".

Дзынь!

Резкий, неожиданный звонок в дверь заставил Соню вздрогнуть. Не почтальон – слишком рано. Она на мгновение замерла, лицо стало восковым. Подошла к двери, заглянула в глазок. Человек в униформе курьерской службы. Сердце Сони бешено заколотилось. Она открыла.

"Соне Петровой. Лично в руки". Курьер протянул толстый конверт из плотной бумаги. Знакомый логотип в углу – онкологический диспансер. Мир сузился до этого прямоугольника в ее руках.

"Спасибо", – едва слышно выдавила она, закрывая дверь. Конверт горел в ее пальцах. Она медленно вернулась на кухню, опустилась на стул. Пальцы дрожали, когда она вскрывала конверт. Анна, забыв про свой бутерброд, смотрела на маму широко открытыми глазами, ловя каждый жест.

Соня вытащила листы. Читала. Очень долго. Каждое слово впивалось, как нож. Результаты последних анализов. Заключение консилиума. Прогноз неблагоприятный... Экстренная госпитализация... Воздух перестал поступать. Она медленно опустила бумаги на стол. В глазах не было страха – только странная, ледяная ясность и бесконечная, всепоглощающая усталость. Битва была проиграна.

"Мамочка?" – тоненький голосок Анны, как щелчок, вернул ее в кухню. Девочка потянула ее за рукав фланелевой пижамы. – "Что там?"

Соня обернулась. И на ее лице расцвела улыбка. Такая же теплая, лучистая, как всегда. Она взяла лицо дочки в ладони. "Все хорошо, солнышко мое золотое. Просто... маме нужно ненадолго уйти. Очень-очень ненадолго. К докторам. Лечиться. Поиграешь с тетей Олей? Она скоро приедет".

Анна кивнула, не понимая слов, но кожей чувствуя ледяную волну тревоги, исходящую от матери. "А бутерброд? Я тебе сделала!" – она указала на ломоть хлеба, который Соня положила на тарелку.

Соня посмотрела на бутерброд. Потом на дочь. Ее глаза блеснули. Она взяла его, поднесла ко рту и откусила маленький кусочек с самого края. "Вкуснятина! Самый лучший в мире. Я его... потом доем, ладно? Обязательно. Как вернусь". Она наклонилась, прижала Анну к себе, зарылась лицом в ее детские, пахнущие шампунем волосы, вдыхая этот запах, как кислород. Целовала макушку. Долго-долго. "Ты моя самая сильная, самая храбрая девочка. Помни это. Всегда. Я люблю тебя сильнее всего на свете".

Она встала. Не взяла сумку. Не надела ничего поверх пижамы. Только ключи. На пороге обернулась еще раз, помахала. Улыбка все еще держалась, но в глазах стояла бездна. "Скоро вернусь!"

Анна подбежала к окну. Мама села в подъехавшее такси. Машина тронулась и скрылась за поворотом. Через три минуты приехала тетя Оля. Ее глаза были красными, голос дрожал. Она что-то бормотала про "экстренно", "больница", "надо быть сильной". Анна почти не слушала. Она вернулась на кухню, к столу. Там стояли две тарелки. На одной – ее бутерброд, откушенный аккуратно. На другой – мамин. С одним-единственным, маленьким укусом по самому краешку. Отпечаток маминых губ, след зубов на шоколадной пасте. Он еще казался теплым.

"Она обещала доесть..." – тихо, как эхо, сказала Анна, осторожно касаясь пальчиком того места, где мамин зуб коснулся хлеба. – "Она же обещала..."

Тетя Оля зарыдала.

Этот недоеденный бутерброд, оставленный на краю тарелки, стал первым камнем в стене ожидания. Тетя Оля убрала его на следующий день, когда хлеб зачерствел, но Анна не позволила его выбросить. "Мама доест!" Он перекочевал в холодильник, потом покрылся пятнами плесени, и тетя Оля, плача, выбросила его тайком, пока Анна спала. Но для Анны он остался. Символом обещания. Знаком, что мама вернется.

Прошли дни. Недели. Месяцы. Мама не возвращалась. Тетя Оля ездила "в больницу", возвращалась с заплаканными глазами, приносила расплывчатые ответы: "Маме нужно еще полечиться", "Доктора стараются", "Она тебя очень любит". Анна писала письма. Корявые печатные буквы, рисунки солнышка и цветов, рассказы про детский сад, про тетю Олину кошку, про то, как она научилась кататься на велосипеде. "Маме в больницу", – писала она на конвертах. Тетя Оля молча брала их и... отправляла обратно по их же адресу, когда Анна не видела. На конвертах появлялся штамп: "Адресат выбыл". Тетя прятала их глубоко в ящик. Анна ждала ответа. Каждый вечер на столе появлялась лишняя тарелка. Каждый День Рождения она задувала свечи с одним и тем же желанием, произносимым мысленно с фанатичной верой: Чтобы мама пришла завтра.

Годы текли. Анне исполнилось 14. Она уже знала. Она слышала шепот взрослых. Видела тетины слезы. Находила в интернете страшные слова: метастазы, терминальная стадия, паллиатив. Головой она понимала. Но сердце – то самое, шестилетнее сердце, застрявшее в той кухне с запахом шоколада и недоеденным бутербродом – отказывалось капитулировать. Оно жило в вечном "завтра". Она злилась на тетю Олю за ее печальные, жалеющие взгляды, за осторожные попытки заговорить о памяти, о том, что "нужно отпустить". Анна не хотела отпускать. Она яростно цеплялась за ожидание. Это была ее последняя связь с мамой. Отнять его – значило убить ее окончательно.

В день своего пятнадцатилетия тетя Оля, после торта и неуверенных поздравлений, подошла к Анне с потрепанной картонной коробкой, перевязанной бечевкой. Лицо тети было серьезным и очень печальным.

"Аня..." – голос ее дрогнул. – "Это... твоя мама... Она попросила отдать тебе это. Когда ты повзрослеешь. Если... если она не вернется". Тетя Оля не смогла сдержать слезу. "Она очень просила".

Анна почувствовала, как внутри все сжалось в ледяной ком. Еще одна уловка? Еще одна попытка взрослых разрушить ее крепость веры? Она с презрением, почти с ненавистью, взглянула на коробку, потом на тетю. Молча взяла ее. Коробка была легкой. Слишком легкой для того, чтобы нести в себе конец мира. Анна отнесла ее в свою комнату и швырнула в дальний угол. Пусть лежит. Пусть сгниет. Она не открывала ее неделю. Потом две. Коробка стояла там, немой укор, напоминание о предательстве взрослых, которые сначала отняли маму, а теперь пытались отнять последнее, что у нее осталось – ее упрямую, безумную надежду.

Взрыв случился после ссоры. Жаркой, беспощадной. Тетя Оля, доведенная до отчаяния вечными когда мама вернется? и нарочито выставленной лишней тарелкой, сорвалась.

"Хватит, Анна! Хватит жить в сказках! Она умерла! Твоя мама умерла! Понимаешь? Умерла тогда! Сразу после того, как уехала! Она не вернется! Никогда!"

Слова вонзились, как ножи. Анна вскрикнула, не от боли, а от ярости, от невыносимой попытки разрушить ее последний оплот. Она выбежала в свою комнату, захлопнула дверь и бросилась к злополучной коробке. Рывком она рванула бечевку, сорвала крышку. Внутри, аккуратно сложенные, лежали:

1. Пачка конвертов. Ее детские письма. Те самые, с корявыми буквами и рисунками. Все. Каждый. Ни один не был распечатан. На каждом – жестокий, бездушный штамп синими чернилами: "Адресат выбыл".

2. Пластиковая лошадка. Ярко-желтая, с гривой из розового пластика. Ее самая любимая игрушка, потерянная во дворе за месяц до маминого отъезда.

3. Тоненький шарфик. Связанный из нежно-розовой пушистой пряжи. Совсем новый, нежный.

4. Белый конверт. Без марки. Только надпись: "Моей Аннушке. Когда захочешь". Мамин почерк. Знакомый, но... какой-то неуверенный, дрожащий.
   
   

Руки Анны тряслись так, что она едва не порвала конверт. Внутри – один листок в линейку, вырванный из блокнота. И письмо. Письмо, написанное тем же почерком, но буквы плясали, строчки заваливались, местами чернила расплывались, будто от упавшей слезы.

Моя сильная, моя храбрая девочка.

Если ты читаешь это, значит, я не смогла вернуться. Прости меня за эту ложь. За это страшное, сладкое слово "ненадолго". Оно было самым жестоким и самым необходимым, что я когда-либо говорила. Я не могла позволить тебе видеть, как я превращаюсь в тень. Как боль съедает меня изнутри. Не могла, чтобы твой последний образ мамы был... жалким, слабым, не той, что утром завтракала с тобой и улыбалась твоему бутерброду. Я хотела остаться для тебя сильной. Всегда.

Я знаю, ты ждешь. Каждый день. Каждую минуту. Сердцем. И знаешь, солнышко? Это разрывает меня на части там, где я сейчас. Мысль о твоем ожидании... она больнее любой боли. Но слушай меня внимательно, моя девочка: я НЕ ушла. Не совсем. Я в твоем упрямстве – том самом, что заставляло тебя часами искать потерянную лошадку. Я в твоих смешных, талантливых рисунках на полях тетрадей. В том, как ты закипаешь от несправедливости. Я в твоей силе, Анна. В той самой, что заставляла тебя ждать вопреки всему, что тебе говорили. Эта сила – от меня. И она – величайший подарок, который я могла тебе оставить.

Лошадку я нашла. На следующий день после того, как ты ее потеряла. Она лежала под тем самым кустом шиповника у забора. Я спрятала ее, хотела отдать "за послушание". Не успела... Шарфик... Ох, Аннушка, как я торопилась его связать! Пряжа была такой мягкой, как твои щечки. Я вязала в палате по ночам, когда руки еще хоть немного слушались. Мечтала увидеть, как ты его носишь на своем восьмом Дне Рождения...

А письма..

Солнышко моё, родное, как же я ХОТЕЛА их прочитать! Каждое! Как мечтала взять ручку и ответить тебе! Рассказать, как горжусь тобой! Как люблю! Но... "Адресат выбыл". Эти три слова... они были моим приговором. Моей невозможностью дотянуться до тебя хотя бы словом.

Теперь слушай самое главное, моя взрослая (ой, как же странно это писать!) доченька:

Живи.

Живи громко, ярко, жадно. Делай ошибки. Падай. Вставай. Злись. Борись. Люби. Люби так сильно, как только можешь. Будь счастлива. Находи радость в мелочах – в запахе дождя, в первой звезде, в смешной картинке. Будь счастлива, Анна. Это – единственное, чего я по-настоящему, до дрожи в кончиках пальцев, хочу. Единственное, что оправдает мой слишком ранний уход. Твое счастье – мое оправдание.

И помни: мое "ненадолго" – это на самом деле навсегда. Я всегда здесь. В каждом твоем вдохе. В стуке твоего сердца. Я – твоя любовь. Твоя боль. Твоя память. Твое вечное "завтра", которое однажды все же настанет... но уже без меня в твоей комнате по утрам. И это нормально. Это и есть жизнь.

Я так бесконечно горжусь тобой. Каждой твоей секундой. Каждой мыслью. Каждой слезинкой. И люблю. Сильнее солнца. Сильнее времени. Сильнее самой смерти.

Твоя Мама.

Анна не помнила, как соскользнула с кровати на пол. Письмо было зажато в ее руке так крепко, что бумага смялась. Она не плакала. Сначала. Воздух перестал поступать в легкие. Горло сжалось тисками. Грудь разрывало от оглушительной тишины. Потом пришла дрожь. Сначала мелкая, как озноб, потом все сильнее, пока все тело не затряслось. Она обхватила себя руками, пытаясь удержать рассыпающиеся осколки своего мира. Детское "ненадолго", ее крепость, ее щит, ее единственная правда – лопнуло, оставив лишь холодную, соленую влагу на лице. Она потянулась к шарфику, прижала его к щеке, ища запах мамы... Но он пах пылью. Пылью забвения и восемью годами пустоты.

И вот тогда прорвалось. Не тихие слезинки, а дикие, захлебывающиеся рыдания, выворачивающие душу наизнанку. Рыдания по маме, которая уехала "ненадолго". По бутерброду с крошечным укусом. По письмам, написанным в пустоту. По восьмому Дню Рождения без подарка. По каждому "завтра", которое обернулось вчера. По чудовищной, невосполнимой дыре, которую оставляет материнская любовь, ушедшая слишком рано. Она плакала за шестилетнюю Анну у окна. И за себя, пятнадцатилетнюю, которая наконец поняла. Плакала до изнеможения, до хрипа, пока темнота не сомкнулась над ней. Она уснула на полу, в луже слез, сжимая в одной руке розовый шарфик, а в другой – мятый листок с маминым последним, страшным, бесконечно нежным обманом.

"Ненадолго".

Самое долгое, самое горькое, самое пронзительное "ненадолго" в ее жизни. И начало новой, уже навсегда другой жизни. С дырой в сердце и мамиными словами в руке.