Криков бабы Вали, как и матюков Бориса я больше не слышал и от этого приходил в ужас.
Инстинкт вопил, чтобы я уносил ноги, но я не мог бросить спутников, даже понимая: если останусь здесь – погибну.
Что было делать – не знал, только произнес: “Господи, помоги…” И вдруг услышал голос мышки: “Разбросай семечки, быстрее!» Послушал сразу же и достал из внутреннего кармана куртки припасенный большой пакетик. Пока рассыпал, существа удвоили напор и болезненно впились мне в мочки уха, выдрали клок волос, заставив вскрикнуть. Керосинка уже едва теплилась. А темнота в арке стояла такая плотная, что хоть ножом режь. Но света мне хватило – увидеть, как существа словно по волшебству устремились за семечками и начали собирать их. А обо мне они точно забыли.
Я бросал семечки как можно дальше, за это время попутно добравшись до распластавшейся на земле бабы Вали, закрывшей голову руками и тихо всхлипывающей. Лежащего рядом Бориса я тоже увидел и сразу понял, что всё – дело плохо. Его зажатая в обглоданных пальцах клюка была вся в крови, а в шее мужчины зияла рваная рана. Меня замутило, желчь подступила к горлу. Усилием воли я сжал кулаки и приказал себе собраться.
Сам не знаю, где тогда взял силы, но действовал очень быстро. Помог встать бабе Вале и, по совету мышки, забрал клюку Бориса. Затем высыпал остатки семечек, и мы побежали вперёд, прочь – в полной темноте, потому что чёртова керосинка потухла.
Когда мы вышли из прохода на поляну, то вокруг было так же темно, и всё же темнота отличалась: на небе – виднелись звёзды. Прохладный ветерок освежил лицо, и от нахлынувшего облегчения на моих глазах выступили слёзы.
- Слава Богу, - с чувством произнесла баба Валя и перекрестилась.
А после охнула, согнувшись, прижимая руку к сердцу.
- Максимка, таблетки в рюкзаке, - с паникой в голосе сказала она и едва не упала.
Я успел подхватить бабу Валю, помочь ей сесть на траву. Затем дрожащими от волнения руками торопливо расстегнул её рюкзак, нашёл таблетки, дал ей выпить. После некоторое время сидели молча. А услышав храп бабы Вали, я понял, что ей стало лучше. Как заснул – сам не помню.
- Вставай, Максим! - разбудил меня голос мышки в голове.
Я проснулся, зевнул и, поднявшись, потянулся. Затянутое тучами небо едва посветлело. Баба Валя лежала на боку, в утреннем свете её голова представляла печальное зрелище: остатки волос – в запёкшейся корке крови, одно ухо полностью обгрызено. Я вдруг испугался, что она померла. Но она что-то простонала и проснулась.
- Ох, Максимка, какой же страшный сон мне приснился, - вздохнула она и медленно села.
Затем внимательно посмотрела на меня. Взгляд её был тяжёлый, как камень. Она вытащила бутылку с водой из рюкзака и, напившись, горько усмехнулась:
- Оставь меня здесь, Максим, ослабла я что-то.
Я молчал, и она молчала, только сильно хмурилась, поджав губы. Перекусили мы тоже молча. А потом я сказал:
- Я вернусь за тобой, баба Валя. Обязательно, - и обнял ее крепко, как родную.
Она меня перекрестила, носом шмыгнула и отвернулась, скрывая слёзы. А я пошёл вперёд, следуя указаниям мышки. Всего-то оставалось в овраг спуститься, вон он там виднелся впереди.
Овраг был неглубоким, и я легко спустился вниз. “Держи ухо востро!” - предупредил меня голос мышки в голове, добавив, чтобы я искал нору в земле – логово колдуна.
Густой, безлиственный кустарник вокруг точно нарочно мешал поискам. Продираясь через него, я до крови исколол руки и поцарапался острыми ветками.
Едва я обнаружил широкую, уходящую вглубь нору в земле, как ощутил тяжелый взгляд в спину. Голос мышки в моей голове стал едва слышен, и слов я не разобрал.
Холодок прошелся между лопаток, я вздрогнул и оглянулся, встретившись взглядом со страшного вида мужиком. То, что это колдун, я инстинктивно понял сразу. Он был невысокий, тощий и чёрен лицом, словно гнилое яблоко. Одет в меховой тулуп, болотно-зеленые брюки – типа галифе, заношенные сапоги. Волосы у него цвета соли с перцем, густые, спутанные, похожие на воронье гнездо, и ещё длинная, цвета волос борода до груди. А вот глаза глубокие, топкие, как омут, темно-карие. Взгляд цепкий, льдистый, гипнотизирует и будто бы в самую мою душу смотрит. Я враз забыл всё, чему меня Хозяин леса учил. Тело вдруг онемело: ни рукой, ни ногой пошевелить не могу, даже вздохнуть и моргнуть не могу. И так жутко мне с того сделалось, что сердце болезненно закололо, одновременно леденея.
Лишь ощущаю, как в висках бешено бьётся пульс. Хочу кричать, но не могу, языка во рту не чувствую. А колдун всё смотрит, не моргает, и ухмылка у него до того мерзкая, противная, что совсем не по себе мне становится. Бросает то в жар, то в холод. Думаю, что вот конец мне сейчас придёт, и всё зря было. Как же это так несправедливо, неправильно – и завыть от бессилия хочется, да не получается.
Вдруг запястье обожгло резкой болью, до слёз – и неожиданно чары спали. Я сумел моргнуть и отвести взгляд. По руке быстро юркнула мышка, тут же спрятавшись в рукав куртки. В голове раздался ее голос:
- Ну же, Максим, не медли!
Вспомнились тут и все наставления Хозяина леса разом. Злость прояснила мысли, страх исчез.
- А-а, получай, треклятая сука! - замахнулся я левой рукой, стиснув пальцы на осиновой клюке, и со всей силы огрел колдуна в челюсть.
У него лопнула губа, и клюка обагрились кровью. Колдун вдруг весь обмяк, зашатался и отступил назад.
- Говори, где сын, падаль! - разъярился я, снова замахиваясь клюкой.
- Погодь! - выдохнул колдун, сплевывая кровавой слюной на землю и поднимая руки в знак капитуляции. И показал на нору, давая понять: мол, там твой сын.
- Поклянись нечистой силой, что меня и сына на своей земле не тронешь! - велел я, следуя совету Хозяина леса. - Не то дальше бить буду! - пригрозил ему.
От моих слов лицо колдуна аж перекосило от злости. Он долго молчал, снова пытаясь поймать мой взгляд, но теперь я держал ухо востро и отводил глаза в сторону.
- Хорошо, быть по сему. Не трону! - поклялся колдун.
- А теперь отдай мне сына! - расхрабрившись, потребовал я.
Внезапно колдун расхохотался.
-Так забери, ежели по силам, - с усмешкой сказал и, крутанувшись вокруг себя, исчез под землю.
- Вот же с-сука! - выругался я и направился к норе.
- Выпусти меня! - попросила мышка, пояснив, что в логово колдуна ей путь заказан. Затем, когда я вытащил её из кармана и посадил на землю, рассказала, как найти сына. А после, попрощавшись, убежала.
В темную нору вели сплетенные из корней ступеньки. Я медленно спустился вниз и, чтобы не упасть, зажигал по пути спички. Чем глубже лез, тем больше расширялся проем. На самом дне было заметно светлее. Тусклый, но дающий возможность сориентироваться в темноте свет возникал из выемок в земляных стенах, где лежали черепа мелких зверьков. Внизу было тихо и пахло сыростью.
Впереди нашёлся круглый проём, оплетенный корнями. А вот там было очень темно, и стоило сделать шаг вперед, как по ногам подуло холодом. Но хуже оказалось другое: из проёма пахло кровью.
Спички у меня почти закончились. Темнота и запах настораживали, и появились нехорошие мысли, что колдун меня обманул, а нора – ловушка. Я вздохнул и, прежде чем войти в проём, навскидку позвал сына:
Из проема донеслось шуршание и повизгивание. Сердце в груди заколотилось. Я зажёг спичку и пошёл на звук.
Слабый огонёк высветил пустые клетки, в одной из них находился маленький серый заяц. Рядом с ними стояли деревянные ящики, а далее всё застилала темнота.
- Коля? Сынок? - спросил я, по совету мышки вглядываясь в зайца. Как-то не верилось, что это может быть мой сын.
И в этот момент заяц поднял голову и засопел, пристально глядя на меня. Его осмысленный взгляд пронзил меня до глубины души, а когда из глаз зайца покатились слезы, я всхлипнул и окончательно поверил.
- Сейчас, сына, потерпи, я тебя вытащу, - сбивчиво говорил я, пытаясь в темноте открыть клетку.
Тугие прутья не поддавались моим усилиям. Они словно вросли друг в друга, а замка в клетке не было. Я остервенело рубил тугие прутья серпом, но едва переставал, как они снова срастались. Я устал и поэтому положил серп, клюку и рюкзак на пол и теперь держал зажжённой последнюю из двух спичек, думая, что предпринять. Заяц вдруг испуганно завизжал, забившись внутрь клетки.
- Не трудись, человек. Тебе не открыть клетку без этого, - раздался ехидный мужской голос со спины.
Я успел обернуться, чтобы увидеть похитителя сына. У него в руках была связка ключей с белой фосфоресцирующей косточкой в общем кольце. А ещё камень, которым он быстро и крепко огрел меня сначала по плечу, потом, пока я, согнувшись, корчился от боли, пытаясь ухватиться за серп или клюку, ударил по голове. В глазах потемнело, и я отключился.
Пришёл в себя резко. Голова болела адски, хотелось пить, в глазах расплывалось, и какое-то время я лежал, не шевелясь, ожидая, когда боль хоть немного отпустит. Кажется, я снова терял сознание, потому что слышал неприятное гнусавое пение какой-то детской песенки и долго не мог понять, где нахожусь:
И в чайнике, и в ковшике,
Мы слышим дружное буль-буль,
Буль-буль, буль-буль, буль-буль.
Эта чёртова назойливая песенка вместе с гнусавым голосом внезапно и привела меня в чувство, помогла вспомнить. В глазах слегка прояснилось, и боль в голове немного уменьшилась. Я увидел пустые клетки с забившимся в одной из них в угол зайцем; рядом, в подобии стола, – стопка деревянных ящиков, на них лежали разделочная доска и нож, овощи горкой. На полу стояло ведро с водой. Сидя на корточках, в этом ведре увлечённо чистил замызганную кастрюльку песком похититель, напевая себе под нос. Он пока не видел, что я очнулся, как и не убрал лежавшие подле клетки серп и клюку.
Даже пошевелиться мне было тяжело, но я стиснул зубы и медленно потянулся к серпу, понимая, что это мой единственный шанс на спасение сына.
Едва пальцы сжали рукоять серпа, пение прекратилось. Я только начал подниматься, как похититель уже оказался рядом. Он неприятно улыбнулся и, перед тем как замахнуться кастрюлей, нацеленной мне в голову, смешно погрозил пальцем. К моей удаче, похититель не заметил серп, зажатый в моей руке, и я воспользовался моментом, рассёк ему ногу.
Он взвыл, выронил кастрюлю и набросился на меня, словно дикий зверь, придавив к земле и яростно начав душить. Ещё один удар серпом лишь слегка задел ему руку. А он будто бы и совсем не чувствовал ни боли, ни моего отчаянного сопротивления в попытке разжать его руки, сомкнутые на моём горле. Перед глазами плясали чёрные точки, я задыхался.
Неужели я умру вот так, после всего пережитого? И Коля, что будет с ним! От накативших мыслей накатила паника, а ярая злость придала сил. Я извернулся и крепко впился зубами в запястье нападавшего. Медно-солёный вкус крови разлился во рту до тошноты. Хватка на горле ослабла. Я смог вздохнуть. Неожиданно я услышал возглас:
Затем увидел бабу Валю, которая, замахнувшись, и в самом деле огрела молотком по голове похитителя. Затем еще раз, пока его тело не обмякло. Ее глаза горели яростью, щеки пылали, но баба Валя улыбалась.
- Ух, поспешим! - сказала она, отмахнувшись от слов благодарности и помогая мне встать.
Не раздумывая, я забрал у мужчины связку ключей со светящейся косточкой и направился к клеткам. Пока я освобождал сына в заячьем облике, баба Валя активно разбивала вокруг оставшиеся в моём рюкзаке бутылки с зажигательной смесью.
Когда мы выбрались из норы, она бросила туда зажжённый коробок спичек. Едва немного отошли, как полыхнуло знатно. Пламя ревело и свистало, сжигая колдовское логово.
До леса оставалось совсем близко, как я вспомнил про колдуна. И тут же нам на голову спикировал с неба огромный ворон. Он пронзительно, злобно каркал, нападая на нас с бабой Валей, собираясь заклевать до смерти. Бежать я не мог из-за вновь накатившей слабости, как и отбиваться, потому что держал в руках дрожащего от страха зайца.
Только и оставалось мне молиться и надеяться на Божью милость, пока баба Валя отбивалась от ворона молотком и осиновой клюкой за нас двоих.
Но силы были неравны, баба Валя быстро уставала. Кровь с ее головы, раненной вороньим клювом, затекала ей в глаза, мешая видеть. Её замахи молотком и клюкой становилось слабыми и неточными и больше не причиняли вреда птице.
Я уже дошел до леса, собираясь скрыться среди безлиственных чёрных деревьев, и тут, вскрикнув, баба Валя поскользнулась и упала, выронив клюку и молоток.
- Спасайся! - хрипло вскрикнула женщина, укрываясь от ворона руками. Сердитым, пронзительным взглядом запрещала она мне вернуться и помочь ей.
От нахлынувшего отчаяния я задыхался, не зная, что предпринять, и не в силах смотреть на её мучения. Затем под воздействием порыва я громко, ни на что не надеясь, попросил помощи у Хозяина леса. На глазах выступили слезы, я не мог отвернуться, в груди жгло. Смотреть, как ворон – приспешник колдуна, когтями и клювом убивает бабу Валю, было невыносимо.
Внезапно лес позади меня ожил; зашумело, засвистело вокруг, и помощь пришла. Я с радостным удивлением наблюдал, как со всех сторон на поляну сбегаются звери, летят птицы. Их было так много!.. Лисы, волки, кабаны, совы, даже медведь пришел.
И вся эта звериная рать окружила бабу Валю и расправилась с вороном, растерзав его в клочья. Только перья во все стороны полетели. Но вскоре и они исчезли, втоптанные в землю, а прибывшие на подмогу звери ушли все, кроме медведя. Он подошел ко мне и мысленно объяснил, (как раньше общалась со мной мышка), что и как делать.
В общем, коротким путём вывел он нас из лесу, а бабу Валю на своей спине до дома донёс.
Ещё по пути медведь заставил меня выкопать пахучий корешок и дать съесть зайцу, чтобы тот снова человеческий облик принял. Потом зверь ушел, как ни в чём не бывало.
А я позвонил родственникам бабы Вали в Череповец и вызвал помощь.
Слава Богу, вовремя – и всё обошлось.
Отмечу, что гнилой лес со смертью колдуна от зла очистился, все деревья исцелились.
Я же с тех пор Хозяина леса поблагодарить никогда не забываю: как в лес иду, то всегда на пеньке оставляю Лешему хлеб и сало.
