Иллюстрация к повести Михаила Чулаки «Мамин сибиряк» (действие происходит в Ленинграде, где мама-интеллигент приводит в дом бородатого сибирского язычника-травника, а её сын-подросток, мечтающий стать следователем, подозревает в нём шарлатана)
Отложив письмо, дед вздохнул и выглянул в окно. Танюша бороздила просторы огорода, периодически извлекая оттуда то бедную ящерку, уже отчаявшуюся сбежать от пытливой девчонки, то какие-то комки почвы, то самую натуральную земляную жабу-рапуху. Жаба, в отличие от ящерки, особо не огорчалась этим событием, только с вековой мудростью смотрела по сторонам. Как и дед пополам с Вадимом. Тот тоже явно нервничал - опять кольнуло под ложечкой - и озирался по сторонам.
Деревню начинал пожирать вечер. Не тот, который светится загадочными огоньками и кокетливыми окнами редких домишек. Этот вечер грозил обратиться в темную, липкую, жаркую ночь, которая слопает не только остаток лет, но и тебя вместе с ней, а до кучи и всю планету, чтобы добру не пропадать.
Погано было как-то на душе, несмотря на счастливо заливающуюся смехом внучку, и на старого друга, решившего деда внезапно навестить.
Последнее, наоборот, только нервировало. Вадим явно приехал не просто так - Танюши он тяготился, не говорил ничего, просто улыбался и следовал, куда уводила прохладная, перепачканная в глине ладошка.
Дед чутка побаивался грядущего диалога: что же такого случилось у Вадима, что он толком двух слов не мог связать?
Но вместо этого опасения дед звонко кликнул:
- Ну что, внуча, все показала дядьке?
- Деда, деда, ну ящерка!
Злополучная ящерка уже давным давно сбежала на другой конец участка, вдоволь натерпевшись крепких ручонок на ее несчастном хвосте. То ли вид у нее был не тот, то ли сама идея бросаться хвостами в больших двуногих динозавров не находила в ней отклика, но рептилия зарылась в землю и сейчас лупоглазо наблюдала за расстроенной Танюшей.
- Ну что ящерка, - хмыкнул дед, - У нее своя жизнь, у нас своя. Все на своем месте, и все счастливы. Вон мы с дядей Вадимом…
- Что? - хищно вцепилась в слова внучка.
- Было дело, - хмыкнул дед.
Вадим только снова пожал плечами. Сам он разказчик был никакой, но, вроде бы, не возражал против этой небольшой и, в общем-то, безобидной истории.
- Мы как-то с Вадимом и Климом - помнишь же деда Клима? Вот, так мы встретили как-то человека, которому совершенно не нравилась его жизнь…
- А потом нашли странное?
- А потом нашли странное.
Когда-то давно, когда города были поменьше, солнце поярче, а черешня из соседнего двора вкуснее, дружили четыре мальчугана.
Клим был самый умный - родители у него тоже были умные, и такими же умными книжками у Клима были заполнены все комнаты. Кроме книжек, в избытке у Клима были время, любопытство и необходимая усидчивость, так что перечитал он этих книжек уже весьма достаточно. Разумеется, по меркам коллекции его родителей это была капля в море, но никто из ребят столько книжек сразу и не видел никогда, разве что в библиотеке. Да и книжки были все как на подбор - сплошь заумные, ученые, про древние народы да про всякие обычаи. Вот и был Клим поэтому умным: много знал, и всегда находил что-то заковыристое, чтобы друзьям рассказать. Вот столько всего было у Клима - ум был, книжки, своя комната, да вот приставки только не было. Поэтому они с Вадимом и познакомились.
У Вадима же была приставка, модный телевизор PAL-системы, который эту приставку умел делать цветной, и папа-инженер, поэтому были у Вадима еще радиодетали, паяльник и мечта собрать на дому большого сильного робота, чтобы тот делал за него домашние дела и мусор выносил. Робота, правда, все никак не получалось, только регулярные взбучки от отца за испорченное оборудование, но оптимизма мальчуган не терял. Гагарин, вон, тоже в космос не за один день полетел.
У Лешки же, наоборот, ничего не было. Даже папки у него почему-то не было, хотя никто так и не догадался спросить, почему. Игрушки у него были старые, одежда неказистая, даже волосы какие-то редкие, и одного зуба недоставало. Но Лешка не грустил - у него были друзья, и это его устраивало. Да и какие друзья - Клим такой умный, у Вадима приставка, а Антон, Антон вообще фантазер.
Антон не обижался. Себя он считал рассказчиком. Был такой дядька, Клим рассказывал, Гомер его звали, так тот тоже понапридумывал давным-давно историй, нафантазировал с три короба, и ходил всем вокруг это рассказывал. И имел почет и уважение - Клим говорил, что до сих пор этого Гомера читают умные дядьки вроде его папки, и начитаться не могут. Может, и Антона потом тоже будут читать да пересказывать, почему бы и нет. Антон-то еще молодой, вся жизнь впереди. Гомер этот так вообще слепой был, и ничего ему не мешало. На его фоне мальчик выглядел просто удальцом. Рассказывал он истории, правда, не обычные, и даже не про приключения. Рассказывал он истории странные.
Лето катилось к закату, надрывался из последних сил август, и перед четверкой малолетних мушкетеров уже нависал грозной тенью признак школы, а так хотелось продлить теплые беззаботные деньки. Так что настало время самых бесшабашных шалостей, побегов в соседний двор, экспедиций на недострой непонятного назначения, прозванный в народе “нефтянкой”, и просто жестких загулов до самого темна. Дома у всех, кроме Лешки, с этим нещадно боролись, но никаких результатов репрессии не давали.
Вот и сейчас компания сидела на каких-то гимнастических конструкциях и молчаливо внимала тараторящему Антону. Антон уже очень давно увлекся, размахивал руками, иллюстрируя особо остросюжетные повороты, и совершенно не обращал внимания на то, что над школьным стадионом сгущаются сумерки. История, разумеется, была про странное.
Антон и сам уже забыл, с чего начал, но бесстрашный детектив в захолустном американском городке его авторства уже вовсю продвигался к разгадке какого-то страшного секрета, бороздя просторы заброшенных сараев и сырых подвалов. Неведомая нечисть висела за его спиной, а ноги опутывали козни продажного шерифа и заговор совета старейшин городка. Слушатели тоже позабыли, что этот детектив вообще ищет, но искренне переживали за героя. Иногда зябко ежились, когда Антон вворачивал особо леденящее душу приключение. А еще от того, что сумерки принесли с собой вполне понятный прохладный ветерок.
Когда уже начали зажигаться фонари, детектив Антона наконец-то выпутался из очередной переделки и раскрыл страшную тайну городка. Если честно, Антону самому не по себе стало, такая тайна получилась зловещая. Остальные тоже поежились. Никто не собирался в этом признаваться, но идти домой в темноте предстояло всем в одиночестве, жили они в разных домах.
- Ладно, я пойду, мамка душу вытащит, - первый сдался Вадим.
- Да, пока, - закивали все.
Втроем еще немного помолчали.
- Не понимаю я этого, - вдруг буркнул Лешка.
- Чего?
- Вот происходит же всегда что-то такое. Ну пускай не чудище из колодца, но что-то всегда случается. Вон и по телевизору милиция кого-то ловит, в америке у них вообще черт пойми что творится.
- Это ж в кино, - усмехнулся Клим.
- Ну все равно. Да старшаки вон хотя бы в походы ходят, на шашлыки. А у нас почему все так?
- Как - так? - переспросил Антон.
- Да вот так. Школа только одна, каникулы и те все во дворе да во дворе. Вот если бы у нас что-то необычное случилось? У нас никогда ничего необычного не случается.
- Ну, я бы монстра из колодца не хотел найти.
- Да хоть что-нибудь, - помотал головой Лешка, - Хотя бы машина разбилась, например, мне мамка говорила, тут недалеко недавно машины врезались. Ну почему там, а не здесь? Почему все случается не со мной?
- Ты бы на машине хотел разбиться? - усмехнулся Антон.
- Да иди ты… Так и будет все школа-двор, школа-двор. Поел-спать, и опять школа и двор. Почему у меня ничего не случается.
Все почувствовали себя неловко, а Лешка просто поднялся и ушел. В скором времени попрощался и Клим. Антон же сидел дольше всех, наблюдая за разгорающимися желтоватыми фонарями. Он не думал о высоком и не демонстрировал смелость. Он просто перепугал сам себя до чертиков и боялся уйти из светлого фонарного пятна.
∗ ∗ ∗
Разумеется, наутро странная тирада Лешки у всех вылетела из головы. Лично Антон смиренно получил вечером ремня за поздние прогулки, поужинал и лег спать. Утром так же невозмутимо позавтракал и, пообещав уже сегодня точно вернуться вовремя, улизнул на улицу.
Со временем собралась вся компания. Немного побросали мячик, погонялись друг за дружкой, ободрали куст крыжовника и едва не получили палкой по спине от особенно задорного дедушки, который опекал колючие кусты. Стало даже скучно.
Пока Ленка не вытащила во двор велосипед. Была Ленка местной знаменитостью - не то чтобы совсем глупенькая, но что-то в ее голове работало как-то необычно. Не по возрасту высокая, тощая, странная, она влекла и отпугивала парней, еще толком и не понимающих, как вообще можно общаться с девчонками. Но велосипед был уж слишком притягательным.
Купили его Ленке недавно - большой, взрослый “аист”, блестящий синей краской, без дурацких боковых колесиков. Такой высоты, что только оглобистая Ленка и могла на него нормально взобраться. Но когда это останавливало детвору? Выпросив под самое честное слово “ничего не сломать” право прокатиться кружок по двору, первым на чудесный агрегат вскарабкался Клим. Ребята стояли и оглушительно завидовали тому, как лихо несется по асфальтовой дорожке их друг. Только Ленка стояла спокойно, улыбалась, и даже одобрительно хлопала. Следующим, поспорив на камень-ножницы-бумагу, на велик взобрался Антон и тут же сам испугался, как легко стальная птица понесла его вперед на сумасшедшей для пацаненка скорости. Следя за ним глазами, Лешка снова забубнел себе под нос:
- И вот почему у кого-то есть, а у меня нет ничего?
- Что? - удивился Клим.
- Я тоже хочу велик. Я тоже хочу кататься.
- Еще будет твоя очередь, Ленка же всем разрешила.
- А почему у всех нет великов? Чтобы все могли кататься не по очереди, а когда захотят?
Клим все еще был очень умным:
- Велик надо откуда-то взять, Лех. Если у тебя тоже будет велик, значит где-то еще его не будет.
- Почему?
- Хочешь велик? - хмыкнул Клим, - Ну возьми его у Ленки. Только тогда у тебя он будет, а у нее нет.
- А если купить?
- Тогда кто-то другой не купит. Всегда, если что-то есть, то это значит, что в другом месте его нету, и если…
Эту глубокомысленную тираду прервал Антон, неудачно выкрутивший руль, и покатившийся кубарем по асфальту. Визжал Антон, визжала Ленка, какие-то звуки издавали и все остальные. Кроме Лешки.
Лешка задумчиво смотрел на наливающиеся красным содранные коленки ошалевшего Антона. Остальные же бросились кто куда - Клим и Вадим к велику, Ленка - к Антону.
Лешку почему-то бросило в жар.
∗ ∗ ∗
Третье ключевое событие этой истории для Антона осталось за кадром. С причитаниями матери он был спешно залеплен подорожником, транспортирован домой, облит йодом под оглушительные вопли самого себя, а после отправлен наблюдаться в поликлинику. В поликлинике его понаблюдали, и ничего достойного внимания медицинской науки не нашли. Так или иначе, на пару дней Антон выпал из дворовых дел, прихрамывая и морщась.
На остальных же это мало повлияло. Временно тяжелую ношу рассказчика на себя взвалил Клим - получалось у него неплохо, только что все ведьмы да упыри у него были какими-то не страшными, образцово-показательными, сошедшими со страниц того учебника или монографии, в которых Клим о них и прочитал. К благополучию психического здоровья пацанов, до толстенной книги про экзотических нечистиков пытливый ум парня не добрался, и инфернальный попобава в их историях не фигурировал, но кое-куда Клим все же дотянулся.
Названия книжки он не знал: добрая четверть фолиантов в его домашней библиотеке была давно потрепана, книжки сыпали страницами из потрескавшихся переплетов, а особо бесценные труды о мифах народов мира были за чекушку заново переплетены знакомым дядей Федей, который шабашил в типографии. В качестве побочного эффекта книжный блок обрезался по краям, а вместо красивой обложки с золотым тиснением фолианту давался обычный дермантиновый блок с картонкой внутри.
Но страницы у книжки были пожелтевшие, и выглядела она древней.
- Тебе бы в Африке родиться, Лех.
- Чего это?
- Ну что ты опять это свое “почему у них есть, а у меня нету”.
- Да шел бы ты. Я не бандит, я не буду ничего воровать. Знаю я, что вы там обо мне думаете.
- В этом-то и шутка, Леха, - ухмыльнулся Клим, - Ты же думаешь как африканцы.
- Отстань, Клим, и без твоих приколов…
Приколов не было. Клим и вправду вычитал в этом безымянном томике, что какое-то племя с непроизносимым названием верит в странный языческий ритуал. Они-то язычники, с них спросу нет, а вот для нас странный. Есть у них, у язычников этих, какое-то идолище.
Идолище непростое, конечно. В основном каменное, страшное, но вообще безобидное. Если в племени случался какой особенно жестокий форс-мажор, местный шаман мог взять и такое идолище построить. Дело нехитрое - любой неграмотный африканский деревенщина справится. Да вот только боятся они этого идолища как огня, и только особенно сильный шаман, отважный и отчаянный, может не только построить это идолище, но и попросить его.
- И о чем?
- Да о чем угодно, - пожал плечами Клим, - О дожде, о богатстве, о мире во всем мире.
- И что тогда?
- Получал, что просил.
- Ага, а потом кого-то в жертву приносили, конечно, знаем мы…
- Нет, потом шамана просто изгоняли из племени, - сделал зловещее лицо Клим, - И больше ничего не случалось. Плохого, в смысле. Вон как ты хочешь, пожелал велосипед, и получил велосипед. И все.
- Так а чего его изгоняли?
- Никто не знает, - растерялся немного Клим, - Шаман же нормально жил после этого, некоторые даже к этим, англичанам приезжали в их поселения. Никаких страшных кар, представь себе. Просто идол, который исполняет желания.
Лешка промолчал. Стоит ли рассказывать, что он выпросил эту книжку себе почитать?
∗ ∗ ∗
Когда Антон вернулся в компанию, случилось еще одно происшествие, на сей раз и правда зрелищное, хоть все и перепугались. Случился пожар.
Пожар возник в частном доме через дорогу, на Надеждинской. Совершенно обыкновенный, на самом деле, но все пацанята дружно забрались на старую причудливо согнутую иву, чтобы наблюдать представление из партера.
Дом бесхитростно горел, вокруг суетились прохожие, кто-то таскал воду из колонки. Приехали пожарные, долго отгоняли зевак от кострища, потом так же долго поливали из шлангов ветхую избушку, пока наконец та не рухнула внутрь, не сложилась, как карточный домик. Облили для гарантии еще пару раз и разошлись. Кажется, приезжала милиция. Пацанята же, конечно, смотрели на домик во все глаза.
Лешка - потому что на их улице наконец-то что-то случилось.
Клим - потому что просто любил смотреть на огонь.
Вадим - потому что больше было нечего делать.
Антон - потому что не мог оторвать глаз от единственного окна, из которого хищно вырывались целые струи пламени.
А когда пламя погасло, и вечер начал завоевывать двор, верхом на той же самой иве Антон рассказал причудливую историю о том, что видел во время пожара в том окне горящего человека. только тот, казалось, вовсе не был расстроен. Он по-хозяйски разглядывал улицу и даже заметил их четверых.
И улыбнулся.
И божился потом Антон, что напоследок, перед тем, как дом рухнул, горящий мертвец на самом деле улыбнулся. И придумал историю про колдуна-чернокнижника, после которой опять. в который раз, боялся слезть с дерева, и только обеспокоенная мамка, вышедшая вынести мусор, тумаками смогла загнать пацана домой. Тот был даже рад.
Несмотря на то, что всю эту историю он выдумал.
∗ ∗ ∗
Лешка целую неделю где-то пропадал. Компания особо не беспокоилась - и не детское дело это, беспокоиться, и к вечеру являлся все же потеряшка, чумазый и пыльный. Лето уже почти погребло само себя под листами календаря, и безголовый призрак вездесущей школы все чаще мелькал над горизонтом - как раз в конце той самой Надеждинской улицы. где школа и размещалась. Осенью, топая через частный сектор, можно было даже успеть урвать два-три налитых сахаром яблока из щедро нависающих над чьими-то заборами.
Но Лешке было не до того. Лучась каким-то непонятным счастьем, он позвал ребят на “нефтянку”.
По какой такой причине почивший еще до их рождения недострой так назвали, никто не знал. Это был скелет ростом в два с половиной этажа, утопленный в пол, полный совершенно непонятных технических шахт и вообще мест, где можно было убиться на ровном месте. Яма, зачем-то залитая на дне гудроном, который щедро плавился под августовсим солнцем, бесконечные ржавые арматурины, собирающиеся в импровизированные волчьи ямы, шатающиеся недостроенные стенки из кирпича.
Детвора нечасто там бывала - в основном воровали все тот же гудрон, гордо называли его нефтью (может, по этому и нефтянка), и лепили из него всякое сомнительной степени приличности. По большей части в развалинах обитала публика постарше - находились и шприцы, и пакеты, измазанные желтоватым затвердевшим веществом. Что такое презервативы, детвора не знала, но и этого добра наверняка было навалом.
Кроме добычи гудрона, на нефтянку ходили для понту или на слабо. А вот Лешка их позвал туда, чтобы кое-что показать. Никому не хотелось, конечно, но разве хоть кто-нибудь хоть когда-нибудь признается в том, что забздел?
∗ ∗ ∗
- Это что такое?
Леха улыбнулся во все свои 31 зуб и выдал слово, стостоящее слошь из хрррбрррггг. Никто ничего не понял:
- Чего? - переспросил Антон.
- Идол. Ну же, Клим.
- Твою же кочергу… Леха, ты серьезно?
Тот только радостно закивал. Остальные вообще не поняли.
- Леха, блин, я конечно рад, что ты книжку прочитал, но…
- Он может, Клим. Он может. Я спрашивал.
Идол выглядел как наваленная в беспорядке куча камней, в которую была вертикально воткнута арматура. Арматурину венчал кусок бетона, в который эту арматурину и заливали, и четыре гайки на веревочках. Гайки слегка дребезжали - дул ветер, перебирая этот незатейливый музыкальный инструмент. Выше на самый обычный пластилин были прикреплены тонкие проволочки, имитирующие то ли редеющую прическу идола, то ли усы наподобие кошачьих. Почему-то стало сложно дышать.
- Это что вообще такое? - спросил Антон.
- Долго рассказывать… Леха, ты вообще того?
- Он работает, Клим, - улыбнулся пацан.
Клим замотал головой и даже отступил на шаг.
- У меня все теперь будет хорошо.
Что произошло дальше, не понял никто. Потянуло чем-то землистым, грязным, не неприятным, нет. Чем-то настолько тухлым, что оно уже даже вонять не умеет. Тьмой, детскими страхами, обгаженными трусами, сладким потом и ивовой корой, паленым деревом и тухлой болотной водой. Всем сразу и ничем по отдельности - хотя никаких запахов и в помине не было. Что бы не почувствовали ребята, никаким другим словом, кроме как “вонь”, они назвать это были не в стостоянии.
Идол безобидно стоял и гремел своими гайками, никак не пытаясь быть зловещим, Лешка придурковато улыбался, а Вадим первым метнулся прочь. Следом бросился Клим. Только Антон продержался там несколько минут, в каком-то ему самому непонятном ужасе пялясь на Лешку. Как тогда, когда неведомый монстр из колодца напал на детектива. Как когда фантомный колдун горел в окне.
Они все это выдумали.
Но как же страшно выходить из крохотного светлого пятачка.
∗ ∗ ∗
Больше с Лехой они не общались. Тот не сильно расстроился - буквально через неделю вернулся его отец откуда-то с севера, привез сумасшедшие деньги, и разом у самого бедного пацана района появились и приставка, и велосипед, и новые друзья. Дальше - больше. Частная школа, дорогой университет где-то в Литве, шикарная девушка из Вильнюса, какой-то странный, но стабильно работающий бизнес, машины, квартира в новом районе…
Лешка пропал из их жизни.
Бывшие друзья работали где ни попадя - кто-то рабочим, кто-то бухгалтером, кто-то вообще не желал рассказывать, где и что делает. Но все хотя бы раз в год встречались в одном из скромных заведений нового, набирающего обороты ночного Минска, чтобы вспомнить былое.
И никто никогда не сказал ни слова о Лешке.
Все они иногда приезжали домой, на ту саму покинутую улицу на пограничье Ленинского и Октябрьского района, и смотрели в темный прямоугольник между 56 и 54 домом. Туда, где длинная тропка в дикой траве (уже к тому моменту повсеместно скошенной в газон) вела на пустырь с нефтянкой во главе.
Нефтянка стоит до сих пор - ни один инвестор или застройщик так и не смог зацепиться за этот участок, и недострой ветшает, злится, обрушившись уже до полутора этажей.
Может быть, там все еще звенит гайками нелепая арматура с камнями.
Может быть, это была одна из тех историй, в которые Антон честно верил, пока не был вынужден признать, что горящие лица в окнах и демонические твари из колодца были только его воображением.
Может быть, нет никакой вони, которая начисто закладывает нос, стоит только приблизиться к этому двору.
Может быть, Лешке просто несказанно повезло подняться в 90-е на торговле нефтепродуктами. И его батя действительно был на заработках, а не помер лет пять назад.
Может быть, кто-то или что-то действительно умеет исполнять желания, но делает это таким методом, от которого сам реальный мир начинает блевать под себя.
Все может быть.
А еще может быть, что кто-то из них все же осмелится, подойдет к этой нечеловечески простой конструкции на пустыре, и пожелает себе счастья.
И получит.
Счастье.
И эту нечеловеческую, выворачивающую вонь.
Эмоциональная связь Рамакришны с Кали это состояние всепоглощающей преданности (бхакти). Его чувства были далеки от ортодоксального трепета перед грозным божеством и имели неразрывную связь с бенгальской народной традицией.
Отношение ребенка и матери (Ватсалья-бхава): Учитель позиционировал себя как зависимого ребенка. Он не испытывал страха перед разрушительным аспектом Кали воспринимая её атрибуты лишь как инструменты защиты её детей и разрушения невежества.
Интенсивная тоска (Вьякулата): В период ранних духовных исканий в Дакшинешваре Учитель испытывал осязаемую боль от невозможности постоянно видеть Богиню. Свидетели описывали, как он мог часами плакать, тереться лицом о землю и звать Кали, пока не достигал состояния транса.
Восприятие живого присутствия (Дживанта): Для него статуя в храме не была каменным идолом. Он испытывал к ней чувства, применимые только к живому существу: разговаривал с ней, спорил, просил совета, кормил ее с рук и даже проверял ее дыхание.
Безусловное доверие (Шаранагати): Учитель чувствовал, что каждое его действие, слово и мысль направляются непосредственно Богиней. Он часто говорил, что является лишь инструментом, а Кали — оператором.
Подход Учителя к Кали был глубоко укоренен в сельской культуре Бенгалии и радикально отличался от элитарного, брахманского интеллектуализма (как, например, в философских диспутах Брахмо-самаджа). Связь с народными представлениями прослеживается очень четко:
Традиция Шакта-падавали: В Бенгалии XVIII–XIX веков благодаря поэтам-мистикам, таким как Рампрасад Сен и Камалаканта Бхаттачарья, зародилась традиция песен, посвященных Божественной Матери. Они первыми вывели Кали из мрачных тантрических мест и превратили ее в домашнюю, заботливую, хотя порой и капризную Мать. Учитель ежедневно пел эти песни; именно они формировали язык его чувств к Кали.
Одомашнивание Божества: В бенгальской сельской культуре божества воспринимаются как члены семьи. Как крестьяне обращались к местным богиням-матерям со своими повседневными бедами, так и Учитель перенес это простое, домашнее отношение на алтарь храма в Дакшинешваре, разрушив дистанцию между священнослужителем и Божеством.
Приоритет искренности над ритуалом: В народном индуизме (включая традиции баулов и сахаджиев) внутреннее экстатическое переживание всегда ставилось выше знания санскрита или точного соблюдения сложных ведических предписаний. Учитель часто пренебрегал храмовым регламентом, если в этот момент на него нисходило сильное чувство любви к Кали. Он мог предложить Богине пищу, которую предварительно откусил сам, что немыслимо в ортодоксальном индуизме, но абсолютно естественно для народной концепции безусловной любви.
Экстатические состояния (Бхава и Авеша): Вхождение в транс, трансляция воли божества и экстатические танцы — типичные явления народных деревенских культов Бенгалии. Окружение Учителя регулярно наблюдало, как он входил в подобные состояния (бхава-самадхи) при одном лишь упоминании имени Кали или звуках барабана.
Blood Rush
Разработчик Blood Rush выпустил ежемесячное обновление версии 0.3.4.0. Главное нововведение — три священных идола, которые дают постоянные улучшения. Булла Езекии продлевает действие элементальных эффектов: горение, радиация, давление и другие. Проще говоря — враги дольше страдают. Квадрат Томаса при наложении элементального эффекта на одного врага ближайший противник тоже получает такой же. Полезно для контроля толпы. Мешок Гомобона даёт 50 сломанных осколков каждый раз при входе в магазин. Если взять идола прямо в магазине — валюта начисляется сразу.
новое
Также разработчик обновил внешний вид стартовой локации — пришлось создать новые ассеты для будущего крупного обновления. Улучшена поддержка модов. Обновлены модели лиан, сами лианы добавлены в некоторые коридоры. Интерфейс оружия теперь подсвечивает заряженное элементами оружие цветной обводкой. Абелю добавили недостающее животное и звуковой эффект. По просьбе сообщества появилась экспериментальная настройка выбора монитора для игры — разработчик предупреждает, что она может работать не у всех. Меню отладки обновили для удобства.
до / после обновы
Перо стало чуть сбалансированнее. Цены на некоторых идолов скорректированы. Эпиметей теперь использует два диапазона цен — низкий и высокий, а сама цена привязана к сиду, чего раньше не было. Покупать у него стало немного дешевле. Среди исправлений: мобы, убитые окружением, больше не роняют деньги. Корни Аргоса теперь прикреплены к телу во время защиты. Авель больше не атакует других ангелов. Исправлены хитбоксы мёртвых врагов, добавлена недостающая анимация появления. Разработчик также починил атрибут множителя потока, из-за чего игра может стать сложнее.
Они питаются энергией танца.
Вы бы зажгли с ними?
В этой серии мы зайдём на озеро Пилопиртин-лампи. Чудесное лесное озеро внутри острова Ладоги - Лауватсари.
Слово lampi (или lambi) в карельском языке как раз и означает «лесное озеро». Так что буквально это «лесное озеро Пилопиртин».
Чуть выше забежим на финский сторожевой наблюдательный пункт.
Отсюда открывался обзор на окрестности: Ладожское озеро и соседние острова. На площадке раньше стояла пушка, которая могла простреливать водные подходы к острову.
Интересный факт: окружающие башню сосны специально подрезали — ровно на такую высоту, чтобы орудийный расчёт имел хороший обзор.
Потом мы дошли до острова Канисари, там встали на ночёвку, но времени до сна оставалось много и получилось просто поплавать вокруг островов.
Зашли в зимник или рыбацкую хижину.
Там всё по-домашнему. застеленные кровати, печка, двор.
После заплыли к шаманскому столбу, отмеченному на карте.
Кто и зачем его поставил, а потом ещё и отметил на карте - неизвестно.
В общем у нас насыщенный активный день.
Так прошёл второй день в Карелии.
Фихте в йенский период. – Кубицкий Александр Владиславович (1880—1937)
...Уже Кант в свое время вступил на этот путь, провозгласивши, что Бог, недоказуемый для нашего теоретического разума, есть вместе с тем необходимый предмет веры. Мы не можем не верить в Него – не можем потому, что Он нам нужен, – но каковы те цели, для которых Он нам нужен, действительно ли мы имеем дело здесь с потребностью, настаивать на удовлетворении которой вполне правомерно? Кантовский ответ известен: Бог нам нужен, чтобы обеспечить нам счастье, чтобы наша добродетель нашла заслуженное ею завершение, ибо „иметь потребность в счастьи, быть достойным его и при этом не быть ему причастным, – это несовместимо с совершенною волею разумного существа“. Таким образом мы, как „разумные существа“, не можем не желать, чтобы нужное нам и заслуженное нами счастье стало нашим уделом, а потому нам становится необходимым и Бог, долженствующий гарантировать нашему „разуму“ это конечное удовлетворение. Фихте беспощадно раскрывает истинную цену этой аргументации, ее сторонники и порождаемый ею Бог получают у него характеристику, которая слишком справедлива, чтобы ей можно было ставить в вину ее резкость. „Какую природу с необходимостью получает Бог, который принимается ради чувственного мир, – Бог, которого требует сердце, неспособное возвыситься над этим чувственным миром? Конечною целью для таких людей всегда является наслаждение, все равно жаждут ли они его [непосредственно и] грубо, или придали ему какую угодно утонченную форму, – наслаждение и в здешней жизни, и если они предполагают дальнейшее существование за порогом земной смерти, то и там их цель – в наслаждении: они ничего иного не знают, кроме наслаждения. Для них не может не быть ясным, что исход их борьбы за это наслаждение зависит от чего-то неизвестного, что они называют судьбою. Эту судьбу они олицетворяют, – и это и есть их Бог. Их Бог есть податель всякого наслаждения, он распределяет счастье и несчастье между смертными существами: в этом его основная природа.
Указанным путем ненасытного стремления к наслаждению пришли они к этому Богу; и они ошибаются поэтому и совершают акт несправедливости по отношению к своей собственной вере, если считают ее опосредованною, если принимают ее за следствие других познаний. Их вера так же непосредственна, как и наша вера; так же как и наша, она идет от сердца, а не от рассудка... То, что они выдают за доказательства, это – одни лишь повторения того, во что их сердце верит помимо всяких доказательств.
Что их Бог действительно носит указанные сейчас основной характер, что он есть владыка судьбы и податель счастья, что его план при сотворении мира заключался в том, чтобы произвести наивысшую сумму наслаждения, – это от них отнюдь не скрыто; это проходит через всю их систему, они истощают свое красноречие, чтобы подчеркнуть всю возвышенность этого факта, они в этом пункте так простодушны, что я живо себе представляю, с каким одобрением большинство людей этого склада мыслей читают только что данное мною описание их Бога, как радуются они, что я так хорошо изображаю дело, и с должной справедливостью отношусь к ним, и как далеки они от мысли, что с такою точкой зрения можно быть в чем-нибудь несогласным.
И через это они с ослепительною яркостью выставляют на свет свою коренную слепоту в духовных предметах, свою полную чуждость той жизни, которая от Бога. Кто хочет наслаждений, тот – чувственный плотский человек, у которого нет религии, и который ни к какой религии не способен; первое истинно религиозное переживание навеки убивает в нас желание. Кто ждет счастья, тот – незнакомый с сами собой и своею природой своей глупец; никакого счастья не бывает, никакое счастье невозможно; ожидание его, равно как и Бог, которого принимают на почве такого ожидания, это – чистые химеры. Бог, который должен служить походит, – существо, достойное презрения; он несет службу, которая противна даже любому порядочному человеку. Такой Бог есть существо злое; он поддерживает и закрепляет навеки человеческую погибель и обесценивание разума. Такой Бог есть в самом точном смысле „князь мира сего“, которого давно уже подвергли суду и осуждению уста истины, чьи слова они искажают. Их служение есть служение этому господину. Они суть истинные атеисты, они совсем лишены Бога и создали себе пагубного идола взамен его. Что я не хочу признать этого их идола, вместо истинного Бога, это они называют атеизмом, это поклялись они преследовать до конца.
Та система, в которой от могущественного существа ожидается счастье, есть система безбожия и идолослужения, – система, которая так же стара, как человеческая погибель, и которая с течением времени лишь переменила свою внешнюю форму. Будет ли это могущественное существо костью или птичьим пером, или же это – всемогущий вездесущий премудрый творец неба и земли, – если от него ожидается счастье, это – идол. Различие обеих систем лишь в лучшем выборе выражений, сущность заблуждения в обоих случаях одна, и в обоих влечение сердца получает одинаково ложную цель“.
...
„Для меня Бог – совсем освобожденное от всякой чувственности и всяких чувственных придатков существо, которому я поэтому не могу даже приписать единственно для меня возможное чувственное понятие существования“. Таким образом не приходится говорить о Боге, как о существующей реальности, и весь его смысл исчерпывается содержанием того божественного закона, который управляет ходом мировой жизни, раскрывается в том моральном порядке, который лежит в основе всего мирового строя. В силу этого порядка в мире всякое нравственное стремление в нем неизбежно увенчивается успехом, живой порыв к освобождению от порабощающей конечной привязанности, от порабощающего конечного объекта неизбежно порождает новую все менее стеснительную обстановку, приводит к созданию таких внешних условий, при которых, по Фихтевскому выражению, вещи поставляются в гармонию с „необходимыми практическими понятиям, об них слагающимися“, иначе – с предъявляемыми к сознанием человека требованиями; этим путем для конечного Я создается все большая возможность устанавливать свою природу сообразно своей зависимости от Я абсолютного, а не от ограничивающих его индивидуальных пределов.
От грохота, криков, надрывного плача и ругани за стеной внутри потеплело. Повеяло кровью и пламенем. Открылась дверь, ворвались страх и ненависть, вбежал человек. Схватил меня на руки, ухнул, стиснул зубы, выскочил во двор.
— Возьми его, Валор! — приказал человек. — Уходи с сестрой через лес, держись лосиной тропы, по ней до перевала ближе всего.
Меня перехватили руки поменьше. Чуть не уронили, с трудом прижали к груди.
— А как же вы с мамой? — Голос мальчишки дрогнул, обдал меня горем, непониманием, стыдом — сла-авные мучения.
— За перевалом найди библиотеку! — Человек не ответил на вопрос сына — как ми-ило. — Заряди его там, и он наградит тебя невиданной силой! Беги же!
Человек оттолкнул мальца и кинулся в сторону огня, криков, звуков разрываемой плоти, запаха крови и жженной шерсти, звона клинков, глухих ударов, деревянного треска и клокочущих рыков. И опять меня обделили…
— Тиера!
Мальчишка едва не плакал, но держал меня крепко. Из-под крыльца выбралась девочка и бросилась к брату. Хм… от нее не пахло страхом.
* * *
В лесу было скучно. Только мальчишка стонал постоянно и поправлял лямку на плече. Хоть какое-то развлечение.
— Он ужасно тяжелый, — жаловался малец. — Почему он такой тяжелый?
Хе-хе, дружок. Да потому, что твой народ забыл своего покровителя! Ни тебе подношений, ни кровавой жертвы раз в году. Только ленточек понавешают, будто я украшение. Отяжелел я без внимания, одряхлел. Сейчас бы напитаться кошмаром брошенных тобой людей, да вот негодяй твой батя — прогнал в библиотеку нас обоих.
— Здесь хорошее место для привала, — указала девчонка.
Пацан шмякнулся задом на мягкую землю, и я покатился из сумки. Свобо-ода! С кочки на кочку, вниз по горке, по травке, по кусточку, через червячка — жаль, не страдает безмозглый, мне хоть мышкой бы какой перекусить… Сильные руки подняли меня с земли.
— Следи за ним, Валор, — сказала Тиера, возвращая меня брату. — Он чуть в овраг не укатился.
Девичьи руки согревали, как тлеющие угли на месте сгоревшего дома, но мне совсем не нравилось ее бесстрашие. Фу-у, какая смелая… Она даже не напряглась, поднимая меня с земли.
— Тебе не тяжело?!
— М-м, нет. — Девчонка пожала худыми плечами.
Потом она сложила горку из веточек и поднесла к ней ладони. На пальцах девочки заплясали огоньки. Тонкие языки сладкого пламени переливались голубым и желтым, дразнили меня, голодали так же, как я томлюсь без страданий живых существ. Языки облизнули ветки, и костерок задымил.
— Наверное, мне легко, потому что я волшебница, — предположила она.
А не лукавишь ли ты часом? Пока я наблюдал за огнем, пацан спустился в овраг и набрал воды. Он поставил котелок на костер, девчонка набросала в него каких-то трав.
— Понеси его, Тиера, — взмолился малец. — Я уже не могу, у меня плечо лямкой натерло! Он такой тяжелый, что у меня ноги отваливаются, а нам еще в горы подниматься… Я ведь совсем не такой сильный, как ты, сестренка. Даром, что старший брат…
Ах, и он снова едва не заплакал. Ну что за сокровище.
— М-м, ладно, — и Тиера взяла меня на руки, но едва не уронила: — Ой! Он почему-то стал тяжелым.
Ах, сладкий аромат вранья, сдобренный лесными травами!
— Странно. — Мальчишка натужно поднял меня и вернул в сумку.
Перед тем, как плотнее завязать тесемки, чтобы я никуда не сбежал, он вынул недавно добытого зверька. Я в последний раз насладился запахом свежего трупа, и сумку закрыли. Потом минутная возня, шлепки, звук разрезаемой плоти, запах сырых кишок и пахучий плеск. Зверек отправился в бульон.
— Знаешь, в мире вообще много странного и непредсказуемого, — заговорил мальчишка. — Ты вот родилась с даром, и тебе легко. А я ничего не умею, только ножи бросаю, но даже это не сильно помогает. Маму и папу спасти не помогло…
— Может, они отобьются, — вздохнула девчонка, — и догонят нас?
— Я хотел бы больше знать наперед. — В голосе пацана заиграла уверенность — фу таким быть. — Если библиотека правда существует, я хочу остаться там и стать звездочетом! Я буду учиться день и ночь, я буду страться изо всех сил! Представляешь, сколько бед я мог бы исправить, если бы заранее знал, что они случатся?!
— Ты никогда не говорил об этом, — удивилась девчонка.
— Целый день прошел, — пробормотал малец. — Прошлой ночью я точно так же смотрел на звезды и поэтому проглядел нападение. Я виноват, понимаешь? Я стоял на посту и должен был следить за альгасами, ведь они всегда приходят неслышно!.. Поэтому идол такой тяжелый. Он — мое наказание за слабость. Поэтому папа не разрешил мне сражаться, он так и сказал: ты слишком слаб!
— А если бы ты предсказывал будущее…
— То прибежал бы раньше! Я предупредил бы о нападении заранее. Теперь я понимаю, что в этом моя сила. Я только не знаю, как ей воспользоваться. Мне нужно учиться.
— Понимаю. Я тоже хочу овладеть огнем по-настоящему.
* * *
На перевале снова была тоска. Пацан стонал, скрипел, изнывал, хныкал. Он бормотал мечтательный бред о библиотеке, знаниях, звездах, легкой жизни в каменных стенах, сознательном наблюдении и шорохе бумаг. Поправлял лямку, меняя плечо…
Шорох бумаг, ха! Зашуршали в итоге камни, посыпались вниз по склону, толкая друг друга, сдвигая булыжники и валуны. Чудесный грохот донесся из-под горы, а Тиера вскрикнула, как зверек под ножом. Испугалась. Поранилась. Ах, какое удовольствие… Кажется, пацан успел и все-таки помог сестре подняться. Далекий гул летящих вниз валунов подарил мне последнее, тающее наслаждение.
* * *
— Что это у нас тут? — донесся взрослый, но визгливый голос.
Сумку распахнули, и в этот раз меня коснулись грязные, грубые ручищи. Покрутили из стороны в сторону и бросили на песок.
— Надо же, древний божок, — хихикнул загорелый человек с глазами навыкат.
Он крепко держал девчонку из-за спины, не давая вырваться. Тиера дергалась, но опять лишала меня корма — отказывалась бояться. Хмурила брови, сжимая челюсть, и водила глазами из стороны в сторону, словно решала задачку.
Второй человек сжал крепкие пальцы на шее Валора, отчего малец согнулся, насыщая меня унижением, ненавистью к себе, и приправляя физическим… скажем так, неудобством. До меня донеслись нотки разочарования. Преле-естно.
— Думаешь, божок защитит тебя? — хихикнул загорелый.
— Его нужно зарядить, мы ищем библиотеку забытых богов, — огрызнулся малец, пытаясь повернуть голову. — Она должна быть где-то здесь!
— Она должна быть где-то здесь! — передразнил визгливый. — Слышь, Карам, а ты ведь тоже про эту библиотеку мне рассказывал?
— Слышал от проходимцев, — кивнул загорелый. — Правда один баял, что она за болотами, а другой — что за морем. Как по мне, чем больше дураков в эту фантазию верят, тем нам же лучше — есть на ком поживиться. Жаль, с мелюзги взять нечего. Ни денег, ни жратвы.
— Слышь, Карам, а знаешь, что точно не фан… Как ты сказал?
— Фантазия.
— Во!
— Ну?
— Девка в твоих руках! Глянь, какие глазищи! Да нас Фарид за такую рабыню золотом осыпет.
Человек то ли взвизгнул, то ли рассмеялся, а от Валора повеяло неприятной яростью. Колкой, как песок вокруг. От ярости мальца зазвенели мои тонкие стенки, а потом задрожало нутро.
— Сестру не отдам!
Малец дернулся, замахал кулаками, но крепкие пальцы только сильнее сжали его тонкую шею, а визгливый голос разразился хохотом. Загорелый протянул издевательски-сладкое «у-у-у, как страшно», а Тиера — моя героиня — наконец-то треснула, захныкала, обмякла.
Теперь я наслаждался ее жалостью к себе, горем по погибшим родителям (ну, конечно, они погибли, глупая!), ужасом от перспективы стать невольницей на чужой земле. Хорошо-о… Страдания насыщали меня, делали крепче стенки моей временной формы. Люди лишили меня удовольствия в горящей деревне, но хотя бы здесь я мог утолить свою древнюю жажду.
Тонкие стенки снова звякнули. От обоих — брата и сестры — налетела вместе с сухим, пустынным ветром жутко неприятная, опустошающая храбрость.
Валор потянулся к поясу. Выхватил охотничий нож и изогнулся, несмотря на боль в шее. Взмахнул ножом не глядя, полоснул по державшей его руке, брызнула кровь на песок. Ну почему песок, а не я?!
Человек взвизгнул, отпустил пацана, и малец взмахнул рукой еще раз. Лезвие ножа сверкнуло на солнце и вонзилось в загорелое горло Карама.
Тиара выскочила из объятий и сомкнула ладони. Обрызганная кровью, как же прекрасна она была в тот момент! По рукам ее вновь заструились языки пламени, закрутились крошечным солнцем в ладонях. Она закричала:
— Пригнись!
И огненный шар полетел из ладоней девочки в искривленное ненавистью, грубое лицо. Воздух снова наполнился сладким запахом горелой плоти и жженых волос, а иссушенный ветер засвистел визгливым, пропитанным болью, криком.
— Уходим! — бросил Валор, подхватил меня с песка, оставив сумку созерцать мучения человека, и сестра поспешила за ним в сторону горизонта.
* * *
— Он больше не тянет, — удивился малец и подкинул меня в воздух.
Пробежка по жаркой пустыне тоже наскучила. Дети устали, но я так и звенел недовольно — слишком много от них исходило радости. Они ликовали в своей победе… Какое разочарование.
Вскоре показался оазис. Мальчишка поспешил умыться в воде, бросил меня, как надоевшую игрушку, и я, звякнув в последний раз, ударился о камень, торчащий из песка, и раскололся.
— Он совсем пустой внутри, — склонилась надо мной девчонка.
Малец вернулся и разочарованно пнул один из моих осколков:
— Если он всегда был пустым, то почему казался мне таким тяжелым?
Искрящийся под испепеляющим солнцем песок укрыл осколки моей погибающей формы, словно жалея. Отвратительно…
— А для меня он всегда был легким, — призналась Тиера.
— Ты ведь чуть не уронила его в лесу!
— Я схитрила, — улыбнулась она. — Не хотела нести пустышку. Ты знаешь, может быть, дело в том, что я в него никогда не верила по-настоящему? Он и для папы легким был, и для мамы…
— Как думаешь, они еще живы?
Тиера пожала плечами.
— А я верил. Только справились-то мы в итоге сами! — рассмеялся Валор и, помолчав, добавил: — Так вот чему хотел научить меня папа.
