познавательно|🔥топ посты| глупенькие видео

✨ Подпишись ✨

— Не придуривайся. Ты другая. Я тебя двадцать лет знаю. Ты другая. Что случилось?

И она сказала. Всё. Про Костю. Про ночь. Про два дня. Про ключи. Про то, что она не может больше так. Про то, что она не знает, что делать. Она говорила и смотрела на него. И видела, как его лицо меняется. Как из него уходит что-то. Может, уверенность. Может, власть. Может, любовь.

Он молчал. Долго. Потом встал.

— Ясно, — сказал он. — Всё ясно.

И вышел. Хлопнул дверью. Она не знала, что он пошёл к Косте.

Стук в дверь был слышен на весь подъезд. Костя открыл.

— Ты, — сказал Витя. — Ты, сука.

— Проходи.

— Не указывай мне! — Витя шагнул в квартиру. — Я не в гости пришёл, урод!

— Тогда зачем пришёл?

— Затем, что ты! — Витя ткнул в него пальцем. — Ты! Я двадцать лет с ней живу! Двадцать! А ты! Ты кто вообще?! Сосед! Сраный сосед! Яхтсмен хуев! Который мою жену...

— Которая сама пришла, — сказал Костя. Тихо.

— Что?!

— Что слышал. Сама. Пришла. Ко мне.

Витя задохнулся. И заорал:

— Да ты! Ты! Ты её! Ты её обработал! Ты.. Ты ей лапши навещал! Как блядям своим! Ты их каждую неделю меняешь! Ты! Сучка! Ты её подпоил! Трахнул!Ты! Её!

— Она сама предложила коньяк. И сама сказала "пойдём ко мне".

— Заткнись! — Витя бросился к нему, но остановился в шаге. — Заткнись! Не смей! Не смей так говорить! Она! Она моя жена! Она! Она не такая! Она! Она порядочная! Ты воспользовался ..Она..

— Она несчастна, — сказал Костя.

— Что?

— Она несчастна. Двадцать лет. Ты не видел?

— Ты! — Витя заорал так, что сорвал голос. — Ты! Не смей! Не смей мне говорить! Что я не видел! Я! Я всё видел! Я! Я её кормил! Я её поил! Я её! Я её из ничего вытащил! Из грязи! Из! Из! А она! Она! С тобой! С таким! С яхтсменом! Она моя!

— Она не твоя, — сказал Костя.

— Что?!

— Она не твоя. Уже.

— Да я тебя! — Витя замахнулся. Костя перехватил руку. Спокойно. Без усилия. — Пусти! Пусти, сука!

— Ударишь — отвечу. Не надо.

— Да мне похуй! — Витя вырвал руку. — Мне похуй! Ты! Ты! Я тебя! Я тебя, блядь! Я тебя! Понял?! Я тебя! Ты! Ты никто! Ты! Сосед! Ты! Я! Я двадцать лет! Двадцать! А ты! Ночь! Две! Трахнул! Развлёкся! И всё! И ты думаешь! Ты думаешь, ты её! Ты!

— Я ничего не думаю, — сказал Костя. — Я просто говорю: она не твоя. Потому что она сама перестала быть твоей.

— Да что ты! Что ты! — Витя заметался по комнате. — Что ты! Что ты мне! Что! Я! Я! Я на ней женился! Я! Я с ней! Я! Двадцать! Лет! Она! Она! Моя! Моя! По закону! По богу! По! По!

— По-человечески — уже нет.

— Да пошёл ты! — Витя заорал и вдруг остановился. Тяжело дыша. Смотрел на Костю. И лицо у него стало другое — не бешеное, а злое. Холодное. — Сама, значит, пришла. Сама. — он усмехнулся. — Ну щас она у меня пизды получит. Приду — и объясню ей, как это — сама. По-своему объясню. Чтобы больше не хотелось.

И вот тут у Кости упала планка.

Он не заорал. Не ударил. Он шагнул к Вите — быстро, так, что тот не успел отшатнуться, — притянул его за воротник и сказал на ухо. Медленно. Тихо. Страшно. Так, что сам испугался своего голоса.

— Тронешь её хоть пальцем — я тебя убью. Понял?

Витя не кивнул. Он стоял, побелевший, и смотрел в стену. И Костя почувствовал, как у него самого холодеет внутри. От своего голоса. От своих слов. Он никогда так не говорил. Никогда так не чувствовал. Он сам испугался — себя. Того, что было в нём вот это. И того, что оно могло выйти наружу.

Он отпустил Витю. Отступил на шаг.

Витя вышел молча. Не хлопнул дверью. Не сказал больше ни слова. Просто ушёл.

Костя остался стоять посреди комнаты. Смотрел на свои руки. И думал: что это было, Костя? Что ты в себе нашёл?

11. Ладога

Три дня прошли как в тумане. Витя ходил по квартире молча, тяжело, будто налитый свинцом. Не спрашивал, не кричал, не смотрел в глаза — просто молчал. Молчал за завтраком. Молчал вечером, уставившись в телевизор, который не смотрел. Ложился на диван в гостиной и делал вид, что спит. Вера понимала: он ждёт. Ждёт, что она сорвётся. Заплачет. Попросит прощения. Вернётся.

Она не возвращалась.

Она цвела. Прямо на его глазах, в этом тяжёлом молчании — цвела. Мыла посуду и улыбалась. Поливала цветы и улыбалась. Даже просто шла по коридору — и улыбалась, сама того не замечая. Один раз поймала своё отражение в тёмном окне и не узнала: женщина с горящими глазами, с лёгкой улыбкой, с прямой спиной. Она не знала, что она такая. Двадцать лет не знала.

Костя позвонил на второй день, вечером.

— Привет, — сказал он. — В субботу. Погода будет наша. Пойдём к скалам.

Она стояла в коридоре с телефоном в руке и чувствовала, как колотится сердце. Улыбалась от уха до уха! Как девчонка. Как дура.

— Да! Да!— сказала она. — Да, конечно.

— Только утром. Рано. Часов в пять. Чтобы до ветра.

— В пять? — она засмеялась. — Костя, я в пять никогда не вставала.

— Теперь будешь.

Она ушла в субботу утром, пока он спал. В пять часов, тихо, как вор. Собрала рюкзак с вечера — тёплые вещи, термос, ещё что-то по мелочи. В коридоре задержалась на секунду, посмотрела на закрытую дверь гостиной. Витя спал. Или делал вид. Она не знала. И почему-то не боялась, что он проснётся. Не боялась, что он остановит. Просто вышла, тихо прикрыв дверь, и побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, как школьница.

Она стояла на палубе в его старом штормовом костюме, который был ей велик на два размера, и не понимала, куда девать руки. Ветер бил в лицо — ледяной, злой, настоящий. Волны шли под ними — чёрные, тяжёлые. Небо было серое, низкое, и всё это было такое огромное, такое настоящее, что у неё перехватило дыхание.

Она стояла и просто светилась. Молча. Глаза горели. Она смотрела на воду, на скалы вдалеке, на пену под бортом — и не могла наглядеться. Как будто всю жизнь смотрела на это через стекло, а теперь стекло исчезло.

— Держи, — сказал он и вложил ей в руки шкот. — Чувствуешь?

— Что? — крикнула она сквозь ветер.

— Ветер! Чувствуешь, откуда он?

— Слева!

— Молодец! Теперь подтяни. Вот так. Чуть-чуть. Не резко.

Она подтянула. И парус — этот огромный, белый, живой — вздрогнул и натянулся. Лодка накренилась. Волна ударила в борт, и брызги полетели ей в лицо — холодные, солёные, злые. Она задохнулась, зажмурилась, а когда открыла глаза — уже улыбалась. Во весь рот. Как дура. Как девчонка.

— Ой-ой-ой! Костя! Она же сейчас перевернётся!

— Не перевернётся! — засмеялся он. — Это крен. Так и надо! Держи!

— Я держу! Я держу! — она вцепилась так, что руки заболели. — Костя, я боюсь!

— Не бойся! Ты справляешься! Смотри на парус! Чувствуешь, как он тянет?

И она почувствовала. Правда почувствовала. Как ветер наполняет парус, как лодка идёт вперёд, как вода шипит под бортом. Ещё одна волна — и снова брызги, прямо в лицо. Она засмеялась. Громко. Как ненормальная. Потому что это было — оно. То самое. Что она много лет представляла в окно. То, о чем плакала в подушку. Только в тысячу раз лучше. В миллион раз!

— Костя! — заорала она. — Это... это охуенно!

Он засмеялся. Громко. И она поняла, что впервые в жизни сказала "охуенно" вслух. И не покраснела.

— Ещё бы! — крикнул он. — Держи! Пойдём к скалам!

Они шли к скалам. Ветер крепчал. Волны становились выше, злее, и брызги летели чаще. Она уже не вытирала лицо. Она подставляла его. Смеялась, когда очередная волна накрывала её с головой, отфыркивалась, откидывала мокрые волосы — и снова смеялась. Глаза горели. Щёки горели. Внутри всё горело.

— Костя! Ещё! — кричала она. — Ещё волну!

— Сейчас будет! — кричал он. — Держись!

И волна приходила. И она визжала от восторга, как девчонка на качелях. И смеялась. И не могла остановиться. Это было не счастье даже. Это было что-то больше. Экстаз! Как будто внутри неё открылось что-то, что она держала закрытым двадцать лет. И теперь оно вырывалось наружу — смехом, криком, брызгами.

Она стояла у шкотов, мокрая насквозь, счастливая до безумия, и смотрела на него. На его руки. На то, как он ведёт. Как он чувствует ветер. Как он разговаривает с лодкой. И думала: вот. Вот человек, который на своём месте.

— Костя! — крикнула она. — Дай мне штурвал!

Он посмотрел на неё. И улыбнулся. Той самой улыбкой.

— Держи, — сказал он. — Только не резко.

Она взялась за штурвал. Он встал рядом, за спиной, и положил свои руки поверх её. И она почувствовала, как лодка слушается. Как она идёт. Как ветер дует ей в лицо, а она — ведёт.

— Чувствуешь? — сказал он ей на ухо. — Это ты. Это всё — ты.

Она засмеялась. И обернулась к нему. Мокрая, растрёпанная, счастливая.

— Костя! Я... я не могу! Я не могу перестать улыбаться!

Он посмотрел на неё. Долго. И сказал:

— Ты очень красивая. Вот такая.

Она замерла. И покраснела. Прямо на ветру, в брызгах, с штурвалом в руках — покраснела, как девчонка.

— Костя... — сказала она. — Ты чего?

— Ничего, — сказал он. — Просто сказал.

И она отвернулась к морю. Но улыбалась уже так, что, казалось, ветер не мог её сдуть. Она вела лодку. Мокрая. Смеющаяся. Счастливая.

К вечеру они пришли к острову. Бросили якорь. Он развёл на палубе маленькую газовую горелку, сварил в котелке что-то простое — суп из пакета, но ей показалось, что она никогда так не ела. Потом они сидели на палубе, укутавшись в спальники, и смотрели на воду. Она — в его плечо. Он — обнимал её одной рукой. И молчал.

— Костя, — сказала она. — Я никогда, никогда не была так счастлива.

— Я знаю, — сказал он. — Ты сияешь. Как тогда.

— Как тогда?

— На набережной. Когда я впервые тебя увидел. Ты стояла и улыбалась. В шторм. И я подумал: вот. Вот она. Настоящая. Как сейчас.

Она подняла на него глаза. И увидела, что он смотрит на неё так, будто она — чудо. Будто она — самое дорогое, что у него есть.

— Костя, — сказала она. — Я не хочу возвращаться.

— Не возвращайся.

— Мне надо. Дашка. Витя. Работа. Жизнь.

— Я знаю, — сказал он. — Но ты теперь знаешь, что бывает по-другому. Знаешь что "можно" — и посмотрел на нее с лёгкой улыбкой.

— Знаю, — сказала она. — И я не смогу, как раньше. Не смогу.

— И не надо, — сказал он.

Утром они пошли обратно. Ветер был мягче, солнце — ярче. Она стояла у шкотов и уже не боялась. Она чувствовала. Она знала. Она была — своя.

12. Витя.

Она вернулась домой и поняла: всё. Больше не может.

Витя ходил по квартире и молчал. Тяжело молчал. Смотрел на неё так, будто ждал, что она сорвётся, заплачет, попросит прощения. А она не срывалась. Не плакала. Не просила.

— Ты где была? — спросил он.

— На Ладоге, — сказала она.

— На Ладоге? — он усмехнулся.

— На Ладоге.

— С ним?

— С ним.

— Ах ты... — он задохнулся. — Ты даже не врёшь! Ты даже не придумываешь ничего! Шлюха! Ты просто...

— Я просто устала врать, Витя, — сказала она. — Я двадцать лет врала. Себе. Тебе. Что я счастлива. Что мне хорошо. Что я "как все". Я даже начала верить в это. Я больше не могу. И не буду.

— Не будешь? — он шагнул к ней. — Не будешь, да? А я? А Дашка? А семья? Ты о нас подумала?

— Подумала, — сказала она. — Двадцать лет думала. О тебе. О Дашке. О маме. Обо всех. А о себе — ни разу. И знаешь что? Я больше не хочу. Я хочу — о себе. Впервые в жизни.

— Да пошла ты! — заорал он. — Пошла ты со своим "о себе"! Ты — мать! Ты — жена! Ты — обязана!

— Я никому ничего не обязана, Витя, — сказала она. И сама удивилась, как спокойно это прозвучало. — Я тебе не обязана. Дашке я не обязана. Я ей нужна. А это разное. И знаешь, что? Я двадцать лет думала, что если я уйду, то сломаю ей жизнь. А теперь я думаю: а какую жизнь я ей показывала? Что мать — это тень? Что женщина — это "надо"? Что счастье — это Турция дважды в год? Ты думаешь, она этого хочет?

— Не смей! — заорал он. — Не смей трогать Дашку!

— Я не трогаю, — сказала она. — Я просто говорю. Всё, Витя. Я больше не могу.

Он смотрел на неё. Долго. И она видела, как в нём что-то ломается. Не любовь. Может, власть. Может, уверенность. Может, привычка. Он шагнул к ней. Сжал кулаки. И она увидела, как у него дёрнулась рука. Как он занёс её.

И — остановился.

Он вспомнил. Тот шёпот. Тот голос. "Тронешь её хоть пальцем — я тебя убью".

И он не ударил. Не схватил. Просто стоял и смотрел на неё. Побледнел. Рука опустилась. Он сглотнул.

— Ты... — сказал он. — Ты...

— Я, — сказала она. — Я, Витя.

Он отступил. И вдруг — тихо, зло:

— Думаешь, он тебя ждет? Думаешь, ты у него одна такая? Да ты знаешь, сколько у этого бабника баб было? Сотни! Ты слышишь? Сотни! Он же каждую неделю с новой ходил! Я сам видел! То одна, то другая, то третья! Он же их менял, как перчатки! А ты! Возомнила! Ты думаешь — ты особенная? Думаешь, он тебя ждет? Да он с тобой натрахается — и сменит на другую! Дура! Ты просто очередная дура, которая повелась!

Она слушала. И — странное дело — не было больно. Потому что она знала. Она всё знала. Она видела его с этими женщинами. Семнадцать лет видела. Она знала, что он жил. Что он не монах. Что у него были другие.

— Я знаю, — сказала она.

— Что? — Витя замер.

— Я знаю, что у него были другие. Я их видела. Я живу здесь двадцать лет, так же как и ты, Витя. Я всё видела.

— И ты... и ты всё равно?

— И я всё равно, — сказала она. — Потому что он — не ты. Понимаешь? Он не решал за меня. Он не говорил мне, что мне лечить надо. Он не возил меня в жару, которую я ненавижу. Он не заставлял меня улыбаться, когда мне плохо. Он... — она запнулась. — Он ждал. Семнадцать лет. И не подошёл. Потому что боялся, что из-за него мне будет плохо. Вот такой он бабник, Витя. Такой. И знаешь, что? Я лучше буду одной из сотни у него, чем единственной у тебя. Потому что у него я — живая. А у тебя я — тень.

Витя смотрел на неё. И молчал. И она видела, что до него дошло. Не всё. Но что-то.

— Я тебя не отпущу, — сказал он тихо. — Слышишь? Не отпущу. Я тебя из ничего вытащил. Ты — моя. Я тебя не отдам. Никому. Особенно — ему.

— Тогда я уйду сама, — сказала она. — Без твоего разрешения.

И она вышла из кухни. И пошла к Дашке.

13. Дашка

Она сидела в комнате, в наушниках. Увидела мать — сняла.

— Мам? Что случилось?

— Даш. Нам надо поговорить.

— Ты уходишь от папы.

— Откуда...

— Мам. Серьёзно? Ты годами ходила как вобла. А как мы с моря вернулись — как будто тебе двадцать и ты влюбилась. Светишься как... как лампочка! Аж пританцовываешь. Я не узнаю тебя. Тебя как будто подменили. Я не слепая, блядь. Ой. Извини.

— Дашка. Дослушай. И не перебивай. Это длинная история. Семнадцать лет.

— Семнадцать?! — она вылупилась. — Мам. Ты чего. Ты что, семнадцать лет влюблена в соседа снизу?!

— Не перебивай!

— Всё, молчу! Говори! Я уже заинтригована, блядь!

— Дашка!

— Что? Молчу! Давай! Семнадцать лет! Охуеть!

И Вера рассказала. Всё. Набережную. Тот вечер. Как Витя крикнул. Как она погасла. Турцию. Египет. "Тебе голову лечить надо". Как она жила не свою жизнь. Скамейку. Коньяк. Первую ночь. Оргазмы — да, она сказала это слово. Два дня. Ключи. "Можно". Ладогу. Как она стояла у шкотов и орала "охуенно".

Дашка слушала. Молча. Глаза всё больше. Потом:

— Мам. — голос дрогнул. — Ты чего раньше не сказала? Ты чего двадцать лет молчала? Ты чего, блядь, терпела это всё?!

— Дашка, не матерись.

— Да похуй, мам! Похуй! Ты двадцать лет жила с человеком, который говорил, что тебе голову лечить надо?! Который возил тебя в жару, которую ты ненавидишь?! Который... — она задохнулась. — Мам. Я же видела. Я же всё видела. Я думала, это я. Что это я тебя достала. Что я — причина. Я думала, если бы меня не было — ты была бы счастлива!

Вера обняла её. Крепко.

— Дашка. Нет. Ты — единственное, что было настоящим. Ты — мой свет. Ты не причина. Ты — спасение.

Дашка плакала. Вера плакала. Потом Дашка отстранилась. Вытерла слёзы. И вдруг — глаза загорелись.

— Мам. Слушай. А ты... — она посмотрела на мать, как будто впервые. — А ты, оказывается, крутая.

— Что?

— Крутая! Ты! Ты стояла в шторм на набережной! Ты хотела на север! Ты! Ты на яхте ходила! Ты орала "охуенно"! Ты! — она засмеялась. — Я думала, ты обычная! Тихая! Как все! А ты! Ты, блядь, любишь север! Ты! Ты можешь бросить всё! Ты! Ты! — она задохнулась. — Мам. Ты! Ты! Ты светишься! Ты! Ты! — она не находила слов. — Я тебя такой не видела! Никогда! Ты! Ты! Ты, блядь, как будто ожила! Как будто! Как будто ты! Ты! Настоящая! Впервые!

— Дашка...

— Нет, ты слушай! — она вскочила. — Ты! Ты! Я думала, ты просто мама! Ну, мама. Ну, тихая. Ну, усталая. Ну, Турция. Ну, Египет. А ты! Ты! Ты! — она замахала руками. — Ты, блядь, романтичная! Ты! Ты любишь ветер! Ты! Ты! Ты! — она засмеялась сквозь слёзы. — Мам. Я тебя обожаю. Правда. Я тебя такую обожаю. Ты! Ты! Ты, блядь, героиня! Ты! Ты! Ты, блядь, как из книги! Ты! Ты бросила всё! Ради! Ради! Ради любви! Ради себя! Ради! — она вытерла слёзы. — Охуеть. Просто охуеть. Мам. Ты просто пиздец какая крутая. Я тебя такую не знала. И я тебя такую — люблю. Больше. Чем раньше. Поняла?

Вера смотрела на неё. И не знала, что сказать. Потому что дочь смотрела на неё не как на маму. А как на человека. На женщину. На ту, которую она, кажется, впервые увидела.

— Дашка. Не матерись.

— Мам. Ну серьёзно.

— Хорошо. Прости.

— Короче! — Дашка хлопнула в ладоши. — Ты идёшь к Косте. Сейчас. Я провожу. И поговорю с ним. Сама. Я его знаю. Он мне лифт держал. С санками. И вообще. Я хочу посмотреть на человека, который тебя такой сделал.

— Дашка!

— Что? Я имею право! Я твоя дочь! Я хочу знать, кому я тебя отдаю! И вообще! — она ткнула в мать пальцем. — Ты! Ты! Ты теперь! Ты! Ты моя! Но! Но! Ты! Ты!.. Блядь..Ты не смей! Не смей опять! Гаснуть! Поняла?! Не смей!

— Дашка!

— Всё! Пошли! Пошли, пошли, пошли! — она потащила мать к двери. — И это! Мам! Если он тебя обидит — я его! Я его! Я его, блядь, из-под земли! Поняла?! Из-под земли!

14. Дашка и Костя

Она позвонила в дверь. Костя открыл. Посмотрел — сначала на Веру, потом на Дашку.

— Костя. — Дашка скрестила руки. — Здрасьте. Мы соседи. Я — Дашка. Дочь Веры. Помните? Вы мне лифт держали. С санками.

— Помню. Ты была мелкая. С косичками.

— Ну вот. Выросла. — она выдохнула. — Короче. Я тут поговорить. Можно?

— Проходи.

Она вошла. Вера осталась в коридоре. Слышала обрывки.

— Вы знаете, что она двадцать лет... — Дашка. — Она мне всё рассказала. Всё. Про набережную. Про скамейку. Про вас. Про то, как вы сказали, что она не своя.

— Да.

— Она плакала. Не от боли. От облегчения, что ли. — пауза. — Костя. Вы её любите? По-настоящему? Не "трахнуть и уйти". А любите?

Молчание.

— Семнадцать лет, — сказал он. — Я её люблю семнадцать лет.

Молчание. Потом:

— Охуеть, — сказала Дашка. — Извините. Я не матерюсь обычно. То есть матерюсь. Но не так. Просто... охуеть. Семнадцать лет. Вы ждали семнадцать лет.

— Ждал.

— И не подошли? Ни разу?

— Ни разу.

— Почему?

— Боялся. Сделать ей больно.

Молчание. Долгое. Потом Вера услышала, как Дашка всхлипнула.

— Даш. Ты чего?

— Ничего. — шмыгнула носом. — Просто... я думала, так не бывает. Что это в книжках. Что люди так не ждут. А вы... вы ждали. Семнадцать лет. И не подошли. Потому что боялись. За неё. За чужую жену. За женщину, которая даже не знала, что вы есть. — высморкалась. — Охуеть. Просто охуеть. Костя. Вы! Вы! Вы, блядь, тоже! Тоже! Крутой! Вы! Вы! Вы, блядь, как из книги! Вы! Вы! Вы ждали! Семнадцать! Лет! И! И! И нихуя...И не! Не! Не лезли! Вы! Вы! — она задохнулась. — Так! Слушайте! Я вам так скажу! Я вас знаю с детства! Вы нормальный! Вы мне лифт держали! Вы маме машину из сугроба вытаскивали! Вы не орали! Не пили.. Не... блядь.. ну пили.. иногда..Но! Но не дебоширили! И вы её любите семнадцать лет! И вы её не трогали! Потому что боялись! За неё! — пауза. — Так вот! Я вам её отдаю! Понял?! Я вам её отдаю! Не потому что она мне надоела! А потому что я хочу, чтобы она была счастлива! И потому что я вижу! Что с вами она! Она! Она! Светится! Она! Она! Она, блядь, как ёлка! Понял! — она всхлипнула. — И если вы её обидите! Я вас найду! Понял?! Я вас, блядь, из-под земли достану! Я не мама! Я не буду молчать семнадцать лет! Я сразу приду! И не с пустыми руками! Понял?!

— Понял, — сказал Костя. И Вера услышала, что он улыбается. — Понял, Даш. Не обижу.

— Ну вот! — она шмыгнула ещё раз. — Всё! Я пойду! А вы! Вы это! Берегите её! Ладно?! Она у меня одна! И! И! Она! Она! Она, блядь, крутая! Вы даже не знаете, какая она крутая! Она! Она! Она в шторм стояла! Она! Она! Она на север хотела! Она! Она! Она! — она запнулась. — Она! Она! Она! Охуенная! Понял?! Охуенная! И! И! И не смей! Не смей её! Не смей! — она вытерла слёзы. — Всё! Я пошла!

Она вышла. Увидела мать. Вытерла глаза. Скрестила руки.

— Ну что? Стоишь? Иди. Он ждёт.

— Дашка...

— Мам. Иди. Я тебя люблю. Всё. Пока. — она пошла к лестнице, обернулась. — И это! Ты! Ты! Ты, блядь, светишься! Тебе идёт! Не вздумай перестать! Поняла?! Не вздумай!

И убежала. Вниз по лестнице. Как девчонка.

15. Дом

Вера вошла. Костя стоял посреди комнаты. Смотрел на неё. И улыбался. Той самой улыбкой. Как тогда. На набережной. Как будто увидел.

— Ну что? — сказал он. — Поговорили?

— Поговорили, — сказала она. — Она тебя, кажется, одобрила.

— Кажется, — сказал он. — Она сказала, что достанет меня из-под земли, если я тебя обижу.

— Это она может, — сказала Вера. — Она у меня... боевая.

— В мать, — сказал он.

Она засмеялась. И подошла к нему. Близко. Положила руки ему на грудь. И сказала:

— Костя. Я остаюсь.

Он смотрел на неё. Молчал. И она видела, как в его глазах что-то происходит. Что-то большое. Что-то, что он держал в себе семнадцать лет.

— Я хочу на Ладогу, — сказала она. — Я хочу ветер. Я хочу волны. Я хочу скалы. Я хочу — с тобой.

Он обнял её. Крепко. Так, что она задохнулась. И она почувствовала, как он дрожит. Правда дрожит. Этот сильный, жилистый, спокойный человек — дрожал. У неё на плече.

— Костя? — сказала она. — Ты чего?

— Ничего, — сказал он. Голос хриплый. — Просто... Полжизни.. Ждал.. И вот. Ты здесь. Со мной.

— Здесь, — сказала она. — С тобой.

Он отстранился. Посмотрел на неё. И улыбнулся. По-настоящему. Как тогда. На набережной. Когда он увидел ее впервые.

За окном шумел залив. Ветер бил в стекло. Она стояла, прижавшись к нему, и слушала, как бьётся его сердце. И своё. И думала: вот. Вот теперь — можно.

— Привет, Вера.

Она обернулась. Улыбка. Глаза светились — по-настоящему, без этой её вечной грусти. Посмотрела на него и что-то её царапнуло внутри, что-то что она сама не могла объяснить. Что-то, что она вспоминала потом и гнала от себя.

— Привет, Костя! Правда красиво?

Он открыл рот, чтобы сказать что-то. Не помнил что. Что-то про волны, про ветер. Что-то, что было у него внутри и рвалось наружу.

И в этот момент — крик.

— ВЕРКА! ТЫ ЧЕГО ТАМ? СПИШЬ, ЧТО ЛИ? ПОЕХАЛИ, НАС ЖДУТ!

Она вздрогнула. И он видел, как это происходит: в одну секунду свет погас. Грусть вернулась, накрыла её, как волна накрывает камень. Она извинилась, что-то сказала — он уже не слышал, — и ушла.

А он остался стоять. Ветер, дождь, шторм. И он понял, что влюбился. По уши. В женщину, которую впервые увидел настоящей! Живой! В женщину, которая стояла и любовалась на шторм и смотрела на волны тем же взглядом, как смотрел он.

Ему было двадцать шесть. Ей было двадцать два. У неё был муж и двухлетняя дочь. И он понял, что ничего не скажет. Никогда. Потому что если из-за него ей станет плохо — он этого не переживёт.

Он тогда ещё не знал, что это "никогда" растянется на семнадцать лет.

2. Семнадцать лет

Семнадцать лет — это не одна большая история. Это тысячи маленьких.

Это когда Костя выходил из подъезда и смотрел на её окна. Иногда свет горел, иногда нет. Иногда он видел её силуэт за стеклом и шёл дальше, к машине, на работу, к своей жизни.

Это когда он встречал её в лифте, говорил "привет", она говорила "привет", и они ехали вниз, и он слушал её дыхание и думал: вот сейчас, вот сейчас я что-нибудь скажу. И не говорил. Двери открывались, она выходила, он смотрел ей вслед.

Это когда он видел её у подъезда с Витей, и она смеялась, и он радовался. Правда радовался. А потом видел её же — молчащую, с этим её лицом, в котором жила печаль, — и ему становилось так тошно, что хоть вой. И он шёл на набережную, садился на лавочку и смотрел на воду.

Это Дашка. Он помнил её мелкой, с косичками, с ранцем. Она росла. Один раз он держал ей лифт, когда она тащила санки. Она сказала "спасибо, дядя Костя". Он усмехнулся. Дядя Костя. А сам в это время думал о её матери.

Это женщины. Их было много. Очень.Он умел с ними. Знал, что сказать, как посмотреть, как коснуться. Видел их насквозь — кто чего хочет, кто просто скучает, кто ищет мужа, кто ищет приключения. Со стороны — бабник. Классический. Он давал им то, что они хотели, получал то, что хотел он, и уходил. Или они уходили. Ему было неинтересно, плевать. Серьёзно, неинтересно. Потому что каждая из них была — не она.

Это Ладога. Его яхта. Маленькая. Восемь метров палубы, ветер, шкоты в руках, вода за бортом. Он уходил туда один и возвращался один, и там, среди скал, волн, холода и ветра, ему было хорошо. Там он был на своём месте. Там, среди скал, он был к ней ближе, чем за стеной своей квартиры. Как тогда — на той набережной.

А она жила свою жизнь. Турция. Египет. Мальдивы. Дважды в год. "Отдых". Она его терпеть не могла. Жара, которую она ненавидела. Пляж, бассейн, "как все", "как надо". Один раз она сказала Вите:

— Может, на север? Хоть в Норвегию? Хоть на выходные, на экскурсию. Фьорды!

Он посмотрел на неё, как на дуру.

— Тебе голову лечить надо, — сказал он. — Фьорды ей. Люди в Турцию ездят. А она — на север. Ненормальная. Там холод. Там ветер.

И она заткнулась. И поехала в очередной Египет. И лежала на пляже, и смотрела в небо, и думала: а может, и правда — лечить? Может, со мной что-то не так? И она запретила себе даже думать об этом.

Они жили в одном подъезде. Двадцать лет. И ни разу не поговорили.

3. Скамейка

Костя уже был на грани. Не знал, что именно сломалось. Может, возраст. Может, понял, что ещё немного — и всё, поезд ушёл, и он так и умрёт, глядя на её окна. Он начал выпивать. Не в стельку, не запойно, но вечерами сидел с бутылкой и смотрел в окно. Или шёл на набережную, на ту лавочку.

В тот вечер он сидел на ней со второй бутылкой вина. Погода была его: ветер, дождь, волны. И он думал о том, что жизнь, в общем-то, прошла мимо. Что он один. Не одинокий — просто один. И что это его выбор, и он его сделал, и жаловаться некому.

И тут она подошла.

Он не сразу понял, что это она. Она была... другая. Навеселе. В каком-то платье, из которого она будто выросла. С корпоратива, как она позже сказала. Она присела рядом, на другой край лавочки, и посмотрела на залив.

Он никогда не видел её выпившей. Никогда. И сейчас он смотрел на неё и видел женщину, у которой внутри что-то отпустило. Ту самую женщину с набережной — только пьяную, смешную, живую.

— Костя, — сказала она. — Ты чего тут?

— Смотрю, — сказал он. — Красиво.

Она засмеялась. Неизвестно над чем. Может, над его ответом, может, над собой.

И они заговорили. Про ветер. Про море. Про Ладогу — он рассказывал, она слушала, открыв рот, как девчонка. Про её работу, про корпоратив, про какую-то дуру из бухгалтерии. Они смеялись. Он смотрел на неё — и её лицо было открытым, без этой печали, светлым. Она цвела. Прямо на его глазах цвела.

Потом она сказала:

— Слушай, а давай за коньяком сгоняем.

— А давай, — засмеялся он.

И они сгоняли. Взяли такси, поехали в круглосуточный, купили коньяк, вернулись. Всё это — смех, шутки, она держала его за руку в такси, и он не знал, куда девать глаза. Сидели дальше на лавочке, пили коньяк из горла, дождь хлестал, ветер завывал. И оба улыбались.

— Замёрзла, — сказала она. — Пойдём ко мне. Витя с Дашкой на море, вернутся через три дня.

— Вера. Но ты...

— Молчи! Пожалуйста. Пойдем?

И он сказал: "Да".

Он, блядь, сказал "да".

Он знал, что нельзя. Знал, что она пьяная, что у неё муж, дочь, что он сейчас сделает то, чего не имеет права делать. Семнадцать лет он берёг её покой. И сейчас, когда она сама, своими руками, вела его к себе, он не смог. Он физически не смог выдавить из себя "нет".

4. Первая ночь

Они сидели на её кухне. Он — на табуретке, она — на подоконнике, ноги в носках. Болтали какую-то чепуху. Пили коньяк. Он смотрел на неё и не верил, что он здесь. В её квартире. Ночью. Один. Думал это сон, думал сейчас проснусь и все исчезнет, останется только головная боль и пустая бутылка. Даже незаметно ущипнул себя за руку, сильно, до ссадины.

Потом она встала. Подошла. И расстегнула платье. Оно упало на пол, и она прижалась к нему — грудью к его лицу. Он задохнулся.

— Вера, — сказал он. — Ты уверена?

— Да, — сказала она.

Он не верил своему счастью. Семнадцать лет! Семнадцать лет он смотрел на её окна. И вот она стоит перед ним, и он держит её за плечи, и она говорит "да".

Он вёл себя с ней так, будто она из хрусталя. Как будто она хрупкая драгоценность. Боялся надавить, боялся смять. Целовал её медленно, слушал, как она дышит, смотрел на её лицо. В глаза. Он ничего не делал "как в порно" — он делал то, что она хотела. Он чувствовал её. Он был с ней.

И она.. Она взорвалась. Первый раз, второй, третий... Он сбился со счёта. А потом она говорила, что чуть сознание не теряла. Что он делал с ней такое, чего с ней не делал никто.

А он не понимал. Честно, не понимал. Он же ничего особенного не делал! Ну, ласкал. Ну, шептал что-то. Ну, смотрел на неё. Чувствовал ее желания. Это же обычный секс. Как со всеми. Почти. Почему она так?

А утром ему позвонили из яхт-клуба. Радар, навигация, авария, срочно, приезжай в любом состоянии. Прислали машину. Он поцеловал её, спящую, в плечо и ушёл.

И весь день, возясь с радаром, думал: что это было, Костя? Что ты наделал?

5. Лифт

К вечеру он протрезвел. Приехал, сел на ту же лавочку. Посидел. Потом пошёл в подъезд, и из лифта выходит она.

— Привет! — сказала она. — Хорошо вчера на скамейке посидели, спасибо за компанию!

И убежала.

Он охуел. Стоял в этом лифте и смотрел на закрывшиеся двери. "На скамейке посидели". Как будто не было ничего. Как будто он не держал её, не целовал, не слышал, как она задыхается.

Он не поверил. Подумал: она притворяется. Перед собой пытается сохранить лицо. Не может взрослая баба не помнить такого. Ну выпила, но не до беспамятства же.

Он поднялся, открыл коньяк, сел на подоконник и стал смотреть в окно. Ждать. Потому что он должен с ней поговорить. Не мог он это просто оставить.

6. Плач

Она вошла в подъезд через час. Пакет с продуктами. Он ждал у лифта.

— Вера, постой. Надо поговорить.

— Что, Костя?

— Ты что, правда ничего не помнишь про вчерашнюю ночь?

И она заплакала.

Прямо там, у лифта, у него на глазах. Он не знал, что делать. Взял её за руку, она не отняла.

— Помню, — сказала она. — Всё помню. Я боюсь.

— Чего?

— Себя, — сказала она. — Своей реакции. Костя, у меня никогда... — она замолчала, потом выдохнула. — У меня никогда и ни с кем не было такого. Я не знала, что так бывает. Я не знала, что может быть настолько хорошо. Я думала, это в кино придумали. А ты... Ты так.. Как это вообще?.. Ты обращался со мной как с чем-то хрупким. Как с сокровищем. Я не знала, что так можно. И я не могу ни о чём другом думать. Понимаешь? Я не могу. У меня жизнь на "до" и "после" разделилась. И я.. не знаю.. я боюсь. Боюсь этого "после". Пойми меня, Костя.

Он стоял и смотрел на неё. На плачущую женщину, которой сорок лет и которая только что сказала ему, что он был у неё первым. Не в смысле тела. А в смысле того, что она вообще человек.

— Понимаю, Вер.

Он глубоко вздохнул, словно собирался с духом.

— Вера? У нас два дня, — сказал он. — Пока Витя не вернулся. Только ты и я. Хочешь? — и протянул руку.

Она вспыхнула! Глаза забегали! А потом. Потом взяла его руку.

7. Два дня

Они не вылезали из постели. Ели, спали урывками, снова... Он не отпускал её. Она не отпускала его. Он смотрел, как она спит, и думал: вот она. Вот та, которая жила в нем семнадцать лет.

И за эти два дня она рассказала ему про свою жизнь.

— Мне было девятнадцать, когда я вышла за Витю, — сказала она как-то, лёжа на его плече. — Он хороший. Правда хороший. Не бьёт, не пьёт, работает. Я думала, что люблю его. Может, и любила. Просто... по-другому.

— Как это — по-другому?

— Ну, — она задумалась. — В сексе мне было приятно. Ну, то есть нормально. Как... как конфету съесть. Нужно, приятно, и всё. Я думала, так и надо. Так у всех.

Он молчал.

— А с тобой, — сказала она тихо, — у меня ноги отнимались. Я сознание теряла, да так что забывала как меня зовут. Я не знала, что так бывает. Я думала, это в книжках врут. — Она подняла на него глаза. — Костя, ты что со мной сделал?

Он не знал, что сказать. Он же ничего особенного не делал. Просто смотрел на неё. Просто слушал. Просто хотел, чтобы ей было хорошо.

8. "Поговори с Витей"

Это было днём, на второй день. Они лежали на его кровати, и она смотрела в потолок, а он — на неё. И он думал. Думал о том, что будет дальше. О том, что у неё муж. О том, что она не знала, что можно жить по-другому. И он сказал:

— Вера. Поговори с Витей.

Она повернула голову так резко, что шея хрустнула.

— Что?

— Поговори с ним. Про жизнь, про твои желания, про секс. Про то, что тебе нужно. Теперь ты знаешь, как надо. Теперь ты знаешь, чего хочешь. Может, у вас наладится. Серьёзно поговори.

Она села в постели. Смотрела на него и не понимала.

— Ты... — она не находила слов. — Ты в своём уме? Я говорю тебе, что не могу без тебя жить, а ты предлагаешь мне поговорить с мужем?!

— Постарайся понять. Я хочу, чтобы ты была счастлива, — сказал он. — Не я, ты, понимаешь? Просто счастлива. Если это будет с ним — хорошо. Если со мной — хорошо. Я не хочу, чтобы ты была со мной только потому, что я тебя трахаю лучше.

Она смотрела на него. И он видел, как внутри у неё всё переворачивается. Потому что она не понимала. Не понимала, как это возможно.

— Так не бывает, — сказала она. — Так не говорят. Костя, так не бывает. Ты что, правда... ты правда хочешь, чтобы я была счастлива просто так? Я? Счастлива? Ничего не требуя взамен?

— Хочу.

— Почему?

Он помолчал. Долго. Очень долго. Смотрел в потолок. На нее. Потом опять в потолок. И она видела, как у него дёргается желвак на скуле. Как он собирается с духом.

— Потому что я тебя знаю семнадцать лет, — сказал он наконец. — Не так, как ты думаешь. Я увидел тебя вон там. — он кивнул в сторону окна, в сторону набережной. — Может ты даже помнишь. В шторм. В дождь. Ты стояла и улыбалась. Ты была собой тогда. И я влюбился, в тебя настоящую. Мне было двадцать шесть. Я тогда же решил, что не подойду. Никогда. Я не хотел ничего разрушать. Потому что у тебя муж, ребёнок, и я не хотел быть тем, из-за кого тебе станет плохо. Могло бы стать, понимаешь?

— Костя.Я помню, я..

— Семнадцать лет, Вера. Я смотрел на твои окна. Я встречал тебя в лифте и говорил "привет", и это всё, что у меня было. Я видел тебя с ним — и радовался, когда ты смеялась. И шёл на набережную, когда ты гасла. Я жил с этим. И думал, что так и надо. — он усмехнулся. — А недавно я понял, что всё. Что поезд ушёл. Что я так и умру, глядя на твои окна. И начал пить. Выпивать. От отчаяния, Вера. Не от хорошей жизни я на той лавочке сидел с бутылкой.

Она не двигалась. У неё было такое лицо, будто она впервые видит его — и не может узнать.

— Семнадцать лет? — сказала она. — Ты... ты ждал меня семнадцать лет?

— Не ждал, — сказал он. — Я просто жил. И ты была в этом всегда. Все эти годы. Даже когда тебя не было рядом.

—Ты псих!

—Не исключено.

— Ты сумасшедший!

— Определенно! Такой же как ты. Ты просто забыла, а я напоминаю.

Она заплакала. Тихо. Не вытирая слёз.

— Костя... — сказала она. — Господи. Я же... я же ничего не знала. Я же думала, что я одна такая. Что я одна смотрю на волны. Что я одна...

— Я знаю, — сказал он. — Теперь знаешь и ты.

Она ушла на кухню. Он слышал, как она стоит у окна. Потом вернулась. Села на край кровати.

— Я не понимаю тебя, — сказала она. — Я не понимаю, как ты можешь. Я бы не смогла. Я бы вцепилась. Я бы требовала. Я бы сказала: "Ты мой, и всё". А ты... — она запнулась. — А ты меня отпускаешь. Почему?

Он взял её за руку.

— Потому что если ты останешься со мной из страха или из долга — это будет не ты. А я хочу — тебя. Настоящую. Которая выбирает сама. Я не хочу давить. Это должно быть твое решение.

Она задохнулась. И заплакала. Снова.

— Костя, — сказала она сквозь слёзы. — Я... я не могу... Я... я даже не знаю, какая я, когда нет "надо" и "ты должна".

— Я знаю какая ты, — сказал он. — Я видел. На набережной. Семнадцать лет назад. Ты стояла в шторм и улыбалась. Та, которая без "надо". Та, которая просто есть. Вот она — ты.

Она смотрела на него. И не могла остановить слёзы. Потому что он говорил про ту Веру, которую она сама забыла. Которую похоронила. А он её помнил. Семнадцать лет. Он помнил её.

9. Ключи

Это было ближе к вечеру, в тот же день. Она уже собиралась уходить — Витя возвращался завтра. И он видел, что она не знает, как жить. Как смотреть Вите в глаза. Как делать вид, что ничего не было.

— Вера, — сказал он. — Вот.

Он протянул ей ключи.

— Что это?

— Это от моей квартиры. Приходи в любое время. Без звонка. На час. На день. Навсегда. Или не приходи. Тебе решать.

Она уставилась на него.

— Костя! Но как... зачем? "Навсегда". Ты же меня совсем не знаешь.

— Знаю достаточно.

— Что?

— Что ты живёшь не свою жизнь.

Она вздрогнула. Так, будто он открыл дверь, которую она прятала за семью замками. Достал оттуда то, что она прятала даже от себя. И смотрел. Просто смотрел.

— Откуда! — сказала она. — С чего ты взял?

— Вижу. Понял.

— Но...

— Вера?

Она подняла глаза. Он наклонился и сказал тихо одно слово:

— Можно.

— Что можно?

— Жить, Вер. Для себя. Так, как хочется. А не так, как надо. Понимаешь? Можно! Хотеть! Что угодно. И получать. И никому не объяснять зачем и почему! Даже себе. Всё можно!

— Но... как? — сказала она. — Я... я не умею. Я не знаю, как это. Я не знаю, что значит "хотеть". Я разучилась хотеть. Я даже не знаю, что я люблю. Я... я как будто не жила. Как будто меня не было. Как будто я всё время была чьей-то. Маминой. Витиной. Дашкиной. А своей — никогда.

— Умеешь, Вер. Ты уже.

— Что?

— Ты уже делала как хочешь, а не как надо.

Он помолчал. Посмотрел на неё. Потом сказал просто, без нажима.

— Ты подошла на лавочку. Сама. Ты позвала к себе. Сама. — он улыбнулся, вспомнил.

— Я тогда сидел как во сне. Думал сейчас проснусь и все исчезнет! Даже ущипнул себя до синяка. Но нет. Ты платье расстегнула. Сама. Ты не разучилась. Ты забыла, что можно. — Он кивнул на ключи в её руке. — Вот. Теперь вспоминай.

—Это.. Это не я. Это коньяк!

— Нет Вер, это ты. Коньяк был лишь разрешением, а захотела ты сама! А в лифте? Ты сама взяла мою руку, без коньяка. ты умеешь, Вера.

— Но.. я.. Ты прав. Костя? — Улыбнулась.

— Костя, а ты правда ущипнул себя?

— Да, ты видела синяк, на руке. Вот это он и есть

— Костя! Я... Я тебя.. — Она запнулась. Замолчала.

— Что?

— ...Ничего... Я пойду?

— Иди.

Она встала. И уже у двери обернулась.

— Костя.

— Что?

— Ты всё про Ладогу говоришь. Про скалы. Про ветер. Про холод.

— Говорю.

— А там правда так? Как ты рассказываешь?

Он посмотрел на неё. Долго. И увидел — ту. С набережной. Семнадцать лет назад.

— Правда, — сказал он. — Хочешь — покажу.

И он увидел, как внутри у неё что-то дёрнулось. Не страх. Совсем не страх. Как будто она уже стояла на палубе. Как будто ветер уже бил в лицо — ледяной, злой, настоящий.

— Я никогда не была на яхте, — сказала она.

— Знаю, — сказал он. — Ты была в Турции. В Египте. На Мальдивах. Ты рассказывала. Тогда. На лавочке. Про то, как ты ненавидишь жару. Как ты просила его поехать на север. Хоть в Норвегию. Хоть на выходные. Фьорды. А он сказал, что тебе голову лечить надо.

Она молчала. И он видел, что для нее это было слишком. То, что он пьяный это запомнил. То, что он это услышал. Тогда, пьяный, на лавочке, он слушал не себя. Он слушал её.

— А ты не боишься? — сказала она. — Ветра. Волн. Холода. Один.

Он усмехнулся.

— Я? — сказал он. — Вера. Это моя погода. И твоя тоже. Я в ней живу. Я жду её всё лето. Я выхожу в шторм, потому что там я — это я. А ты... — он помолчал. — Ты стояла на набережной. В ледяной ветер. В шторм. В дождь. И улыбалась. Ты не боялась. Ты была там, где тебе хорошо. Ты такая же как я.

Она смотрела на него. И он видел, как слёзы подступают. Потому что он сказал вслух то, что она прятала от себя годами.

— Я думала, со мной что-то не так, — сказала она. — Что я ненормальная. Что мне надо, как все. Пляж. Солнце. Тепло. А я... я всегда хотела туда, где ветер. Где холодно. Где волны. Где скалы. Я думала, это блажь. Я думала, это лечить надо. Я думала...

— Это не лечить надо, — сказал он. — Это — ты. Настоящая.

Она заплакала. Стояла у двери, с ключами в руке, и плакала. И он видел, что это не слёзы боли. Это были слёзы облегчения.

— Я никогда не была на Ладоге, — сказала она. — Я никогда не была на севере. Я даже не знаю, как это. Я только представляла. Видела сны. Плакала в подушку. В окно смотрела. На залив. И думала: вот бы там. Настоящем. Где ветер. Где волны. Где никто не говорит, что мне надо.

— Я тебе покажу, — сказал он. — Если захочешь.

— А если я... — она запнулась. — А если я не смогу? Если я привыкла, что надо? Что как все? Что жара?

— Отвыкнешь. И очень быстро — улыбнулся он.

Она засмеялась. Сквозь слёзы.

— А какая она? Твоя Ладога?

Он улыбнулся. По-настоящему. И глаза у него стали другие. Как будто он сам был там, в эту секунду.

— Холодная, — сказал он. — Ветреная. Пустая. Никого. Только ты и вода. И скалы. И ветер такой, что сбивает с ног. И ты стоишь у штурвала, и тебе страшно, и тебе хорошо. Так хорошо, что не хочется возвращаться. И вода — чёрная. Как стекло. И небо — серое. И иногда тишина такая, что слышно, как сердце бьётся.

Она слушала. И видела всё это. Скалы. Воду. Небо. Ветер. Его у штурвала. Себя — рядом. В своём старом пальто, которое промокло насквозь. И улыбку. Такую, как тогда.

— Я хочу туда, — сказала она. — Костя. Я правда хочу. Я всегда хотела. И не знала, что можно. Что это не блажь. Что это — не "лечить надо". Что это — можно.

— Можно, — сказал он. — Всё можно, Вера. Я тебе говорил.

Она вытерла слёзы. И вышла за дверь. И на лестнице, когда он смотрел на нее, он увидел, как она улыбается. Как дура. Как девчонка. Как тогда, на набережной.

Он стоял у двери и слушал, как она идёт по лестнице. И представлял: Ладога. Ветер. Волны. Скалы. Холод. И она. У шкотов. Орущая от счастья. Его. Настоящая.

Продолжение "Можно" окончание