Серия «Вопросы философии и психологии.»

Бытие и знание в философии Фихте. – Ланц Генрих Эрнестович (1886—1945)
...Таким образом сознание является „по своему существованию вообще случайным, по своему же содержанию – необходимым“; до этой необходимости содержания теория знания должна себя возвысить, вполне игнорируя случайность пустого сознания. Это пустое сознание проникает и пронизывает всю логическую систему, но само не может быть членом ее, не может выступать моментом в цепи логического обоснования; „сознание ничего не может сделать истинным“.
„Сознание само по себе, говорит Фихте, не имеет ни значимости, ни какого-либо отношения к истине“. С этим основоположением он проник в самую первоначальную основу не только анти-психологической, но и вообще анти-имманентной аргументации. Это принципиально отрицательная позиция его к проблеме сознания делает его исследование глубже и ценнее, чем вся Wissenschaftslehre Больцано. Алогическая природа сознания не была усмотрена ни Больцано, ни позднее Гуссерлем; их аргументация, можно сказать, рассеяна и лишена высшего принципа; говоря в терминах Фихте, они не сумели проникнуть к генетической постановке вопроса; они правильно усмотрели, что истина отлична от акта сознания; но они не нашли высшего основания этой независимости, т.-е. они не создали понятия истины генетически, но лишь приняли его фактически. Это основание состоит именно в противопоставлении и отграничении ее от лишенной всякого основания, логически-чуждой природы сознания; в сознании и посредством сознания ничего нельзя обосновать, но только „усмотреть“ или „осветить“ обоснование; само сознание всегда стоит вне логической связи содержания, которое может быть только между истинами, а не между актами сознания. Существенное зерно такого своеобразного воззрения лежит в том, что сознание никогда не может выступать как член или этап в цепи логического умозаключения, что оно не есть ни обосновывающий, ни обоснованный феномен. Поэтому никак нельзя сознание выставлять высшим логическим принципом, как это делает имманентная философия; сознание не обосновывает бытия, ибо эта функция принадлежит только значимости чистого понятия.

Эстетические отношения искусства к действительности (Диссертация) 1853 год.
...Мы видели, что впечатление, производимое созданиями искусства, должно быть гораздо слабее впечатления, производимого живою действительностью, и не считаем нужным доказывать это. Однако же в этом отношении произведение искусства находится в гораздо благоприятнейших обстоятельствах, нежели явления действительности; и эти обстоятельства могут заставить человека, не привыкшего анализировать причины своих ощущений, предполагать, что искусство само по себе производит на человека более действия, нежели живая действительность. Действительность представляется нашим глазам независимо от нашей воли, большею частью не вовремя, некстати. Очень часто мы отправляемся в общество, на гулянье вовсе не за тем, чтобы любоваться человеческою красотою, не за тем, чтобы наблюдать характеры, следить за драмою жизни; отправляемся с заботами в голове, с замкнутым для впечатлений сердцем. Но кто же отправляется в картинную галлерею не за тем, чтобы наслаждаться красотою картин? Кто принимается читать роман не за тем, чтобы вникать в характеры изображенных там людей и следить за развитием сюжета? На красоту, на величие действительности мы обыкновенно обращаем внимание почти насильно. Пусть она сама, если может, привлечет на себя наши глаза, обращенные совершенно на другие предметы, пусть она насильно проникнет в наше сердце, занятое совершенно другим. Мы обращаемся с действительностью как с докучливым гостем, напрашивающимся на наше знакомство: мы стараемся запереться от нее. Но есть часы, когда пусто остается в нашем сердце от нашего же собственного невнимания к действительности,— и тогда мы обращаемся к искусству, умоляя его наполнить эту пустоту; мы сами играем пред ним роль заискивающего просителя. На жизненном пути нашем разбросаны золотые монеты; но мы не замечаем их, потому что думаем о цели пути, не обращаем внимания на дорогу, лежащую под нашими ногами; заметив, мы не можем нагнуться, чтобы собрать их, потому что «телега жизни» неудержимо уносит нас вперед,— вот наше отношение к действительности; но мы приехали на станцию и прохаживаемся в скучном ожидании лошадей — тут мы со вниманием рассматриваем каждую жестяную бляху, которая, быть может, не стоит и внимания,— вот наше отношение к искусству. Не говорим уже о том, что явления жизни каждому приходится оценивать самому, потому что для каждого отдельного человека жизнь представляет особенные явления, которых не видят другие, над которыми поэтому не произносит приговора целое общество, а произведения искусства оценены общим судом. Красота и величие действительной жизни редко являются нам патентованными, а про что не трубит молва, то немногие в состоянии заметить и оценить; явления действительности — золотой слиток без клейма: очень многие откажутся уже по этому одному взять его, очень многие не отличат от куска меди; произведение искусства — банковый билет, в котором очень мало внутренней ценности, но за условную ценность которого ручается все общество, которым поэтому дорожит всякий и относительно которого немногие даже сознают ясно, что вся его ценность заимствована только от того, что он представитель золотого куска. Когда мы смотрим на действительность, она сама занимает нас собою, как нечто совершенно самостоятельное, и редко оставляет нам возможность переноситься мыслями в наш субъективный мир, в наше прошедшее. Но когда я смотрю на произведение искусства — тут полный простор моим субъективным воспоминаниям, и произведение искусства для меня обыкновенно бывает только поводом к сознательным или бессознательным мечтам и воспоминаниям. Трагическая сцена совершается передо мною в действительности — тогда мне не до того, чтобы вспоминать о себе; но я читаю в романе эпизод о погибели человека — и в моей памяти ясно или смутно воскресают все опасности, в которых я был сам, все случаи погибели близких ко мне людей. Сила искусства есть обыкновенно сила воспоминания. Уж и по самой своей незаконченности, неопределенности, именно по тому самому, что обыкновенно оно только «общее место», а не живой индивидуальный образ или событие, произведение искусства особенно способно вызывать наши воспоминания. Дайте мне законченный портрет человека — он не напомнит мне ни одного из моих знакомых, и я холодно отвернусь, сказав: «недурно», но покажите мне в благоприятную минуту едва набросанный, неопределенный абрис, в котором ни один человек не узнает себя положительным образом,—- и этот жалкий, слабый абрис напомнит мне черты кого-нибудь милого мне; и, холодно смотря на живое лицо, полное красоты и выразительности, я в упоении буду смотреть на ничтожный эскиз, говорящий мне обо мне самом. Сила искусства есть сила общих мест. Есть еще в произведениях искусства сторона, по которой они в неопытных или недальновидных глазах выше явлений жизни и действительности,— в них все выставлено напоказ, объяснено самим автором, между тем как природу и жизнь надобно разгадывать собственными силами. Сила искусства — сила комментария; но об этом должны будем говорить мы ниже.

Бытие и знание в философии Фихте. – Ланц Генрих Эрнестович (1886—1945)
...На почве ложной интерпретации понятия абсолютного бытия произошло полное историческое искажение фихтевской философии. С 1801 года Фихте начинает в основу чистой деятельности или абсолютного знания полагать бытие. Эта мысль принимает явно противоречивый характер в его системе, если мы будем это „бытие“ понимать в виде метафизического субстрата и носителя чистой деятельности. При чем один очень важный момент упускается историкам: эта идея противоречит не только первому периоду, но и всему второму. Фихте бесконечное число раз повторяет, что я не нуждается ни в каком субстрате, ни в каком носителе, что идея эта противоречит его сущности и уничтожает его самого. Во втором периоде своего творчества Фихте не только не изменил своего прежнего взгляда в этом пункте, но наоборот углубил его с особенною ясностью и горячностью формулировок. „В детски ясных произведениях, – говорил он, излагал я это; они этого не поняли, так как они не имеют этого свободного творения и не могут выйти за пределы фактического“. Сознание по-прежнему не может быть сделано объектом, по-прежнему является абсолютной, ни на чем не основанной активностью, по-прежнему имеет основу только в себе самом.

...Мы знаем уже, что абсолютное бытие отлично от объективного бытия в силу своей чистой значимости не может быть мыслимо, как объективный субстрат для сознания; оно относится к сознанию не как лежащий в его основе метафизический субстрат, а как логическая значимость истины, как смысл и содержание чистого понятия. Уже это одно a priori исключает возможность метафизической интерпретации, которая значимость превращает в сущность, объективируя ее и тем самым создавая то противоречие, против которого Фихте весь век свой боролся в „детски ясных произведениях“.

...Как известно, одна из основных мыслей Фихте заключается в том, что чистая деятельность Я абсолютно свободна, ничем и никем не может определяться кроме самой себя и ни в чем не имеет основания своей активности; „если она есть, то она есть только потому, что она есть, и наоборот, если ее нет, то ее нет только потому, что ее нет“. Я безусловно; оно существует потому, что полагает само себя и кроме этой „абсолютной свободы самополагания“ нельзя привести никакого основания его бытия. Поэтому этот момент чистой деятельности или абсолютной сознательности, в отличие от абсолютного бытия, характеризуется именно своей необоснованностью, т.-е. своей свободой. Абсолютное знание или чистая деятельность есть не только то, что оно есть, не только абстрактное и значимое „Was“, но оно есть сверх того и абсолютное потому, что оно есть, т.-е. является абсолютной свободой активного сознания, жизнью своего собственного понятия, безусловным и свободным „Weil“. В знании оба эти момента – значимости и деятельности, „Was“ и „Weil“ – сливаются в одно неделимое единство. Абсолютное знание не имеет в своей активности никакого основания (ибо „не необходимо, чтобы мы познавали истину“), является свободным основанием самого себя, т.-е. абсолютным „Weil“; но эта абсолютная свобода, это „Weil“ и есть именно то, что оно есть, содержание его понятия и след., в себе самом имеет свое «Was», свое «бытие». Оба проникают и пронизывают друг друга, даны только друг в друге, как моменты одного неделимого целого. Это слияние и проникновение деятельности значимостью и обратно, есть абсолютная „форма“ знания.

Эстетические отношения искусства к действительности (Диссертация) 1853 год.
...Укажите произведение искусства, в котором нельзя было бы найти недостатков. Романы Вальтер-Скотта слишком растянуты, романы Диккенса почти постоянно приторно-сантиментальны и очень часто растянуты; романы Теккерея иногда (или, лучше сказать, очень часто) надоедают своею постоянною претензиею на иронически-злое простодушие. Но гении новейшие редко являются путеводителями в эстетике; она преимущественно любит Гомера, греческих трагиков и Шекспира. Гомеровы поэмы бессвязны; Эсхил и Софокл слишком суровы и сухи, у Эсхила, кроме того, недостает драматизма; Эврипид плаксив; Шекспир реторичен и напыщен, художественное построение драм его было бы вполне хорошо, если б их несколько переделать, как и предлагает Гёте. Перейдем к живописи, и должны будем признаться в том же самом: против одного Рафаэля редко возвышают голос, во всех остальных живописцах давно открыто множество слабых сторон. Но самого Рафаэля упрекают в незнании анатомии. О музыке нечего и говорить: Бетховен слишком непонятен и часто дик; у Моцарта слаба оркестровка; у новых композиторов слишком много шума и трескотни. Безукоризненная опера, по мнению знатоков, одна —«Дон-Жуан»; не знатоки находят его скучным. Если совершенства нет в природе и в живом человеке, то еще меньше можно найти его в искусстве и в делах человека: «в следствии не может быть того, чего нет в причине», в человеке. Широкое, беспредельное поле открывается тому, кто захочет доказывать слабость всех вообще произведений искусства. Само собою разумеется, что подобное предприятие могло бы свидетельствовать о едкости ума, но не о беспристрастии; достоин сожаления человек, не преклоняющийся пред великими произведениями искусства; но простительно, когда к тому принуждают преувеличенные похвалы, напоминать, что если на солнце есть пятна, то в «земных делах» человека их не может не быть.

...Из обзора, нами сделанного, видно, что если б искусство вытекало от недовольства нашего духа недостатками прекрасного в живой действительности и от стремления создать нечто лучшее, то вся эстетическая деятельность человека оказалась бы напрасна, бесплодна, и человек скоро отказался бы от нее, видя, что искусство не удовлетворяет его намерениям.

Бытие и знание в философии Фихте. – Ланц Генрих Эрнестович (1886—1945)
...Для идеалиста сознание играет роль логического основания, он ссылается на него, как на принцип; высшим пунктом идеалистической аргументации всегда остается сознание. Если мы спросим субъективного идеалиста: откуда он знает, что он мыслит, где лежит основание этой истины, что мышление вообще существует, то он не сможет ответить ничего другого кроме того, что он это непосредственно сознает. Этот важный вопрос, который Фихте предлагает субъективному идеализму, требует не объяснения факта сознания, но обоснования его необходимости в системе; ибо на основании простой непосредственности и очевидности оно вообще не может быть принято в систему: то, что не создано генетически, остается для системы понятий ничем; утверждение идеалиста, что обоснование необходимости сознания лежит в непосредственном сознавании, логически вообще ничего не говорит и является в буквальном смысле слова бессмысленным. Место логического обоснования заменяет простая ссылка на факт сознания; мы спрашиваем о логическом основании и в ответ получаем психологический факт. Но факт никогда не может перенимать функцию обоснования: „если ты думаешь, что в сознании лежит основание того, что истина есть истина, то ты подвергаешь себя иллюзии; и вообще если для тебя что-нибудь потому должно быть истинным, что ты это так сознаешь, то ты в основе являешься иллюзией и заблуждением“. Теория знания отрицает „значимость высказываний непосредственного сознания“. Очевидность вообще не есть доказательство – ни истинное, ни ложное, – ибо она вообще логически индифферентна.

Чтобы показать произвольность позиции идеалиста, которая все рассматривает в отношении к нашей интуиции и никогда не желает абстрагировать от нее, достаточно только обратить его внимание на то, что для истины вовсе не существенно, сознает ее кто-нибудь или нет; мы можем спрашивать именно об „истине в себе“, „которую мы признаем за истинно сущую и истинной остающуюся даже в том случае, если ни один человек ее не усматривает“. Ошибка субъективно-идеалистического миросозерцания состоит, по мнению нашего философа, в том, что оно не видит этой в-себе-значимости истины и незначимости (логической безценности) субъективной интуиции. Всякая истинная философия должна заключаться в том, чтобы вскрыть сущность истины в себе, момента „абсолютно не уничтожимого в знании“, чтобы создать ему смысл независимо от всякого сознания, „в полной абстракции от фактичности мышления“.