Серия «Вопросы философии и психологии.»

Бытие, познание, человек и общество в философской доктрине Томаса Гоббса (В. В. Соколов)
Отличие научного знания от простого знания фактов заключается в его достоверности, но не единичного постижения, констатации (в этом отношении знание факта предельно достоверно), а во всеобщности, необходимости утверждаемого содержания, что невозможно извлечь ни из какого опыта. Уже в первом своем философском произведении «Человеческая природа» автор подчеркнул, что, сколько бы раз опыт ни подтверждал то или иное предположение, из этого мы «вообще не можем получить никакого положения, имеющего характер всеобщности». Таким образом, философ пришел на первый взгляд к антисенсуалистическому выводу, требующему углубления его эмпиристической и сенсуалистической позиции.

...В противоположность схоластическому реализму, наделявшему понятия наиболее существенными характеристиками бытия, по отношению к которым конкретные единичные вещи трактовались как нечто весьма неустойчивое и производное, номинализм приписывал подлинное существование самим вещам. Понятийное же мышление номиналисты связывали с деятельностью человеческого ума, которая приобретала конкретную осязаемость в речи, в языке.

Гоббс развил эту позицию в новых условиях становления знания. В рационалистической традиции, заложенной Декартом, мышление, трактовавшееся главным образом как логико-философское, составляло самосущую сферу, противопоставленную телесно-материальному миру. Заостряя эмпирико-сенсуалистическую традицию, Гоббс фактически сводил мышление к языку. Если ощущения образуют непосредственный опыт человека (в принципе он присущ и животному), то речевая деятельность людей формирует более высокий уровень мыслительного опыта (до которого животный мир уже не поднимается). Большая заслуга Гоббса в этом контексте состояла в том, что он развил знаковую концепцию языка.

...Онтологизируя слова-понятия, схоластики-реалисты не видели их многозначности, игнорировали ее. Догматизм схоластического вербализма нередко сочетался с верой в магическую силу слов. Фрэнсис Бэкон, ставший на путь совершенствования научно-философского языка, подверг критике так называемые идолы «рыночной площади», возникающие в результате некритического отношения к словам, характерного не только для подавляющего большинства людей в их обыденных взаимоотношениях, но и для философов-схоластиков, черпающих слова из того же запаса и слепо следующих за различными священными или освященными временем авторитетами. Гоббс весьма иронически относился к такого рода словесному догматизму, четко сформулировав свою позицию по этому вопросу в IV главе «Левиафана» («О речи»): «...для мудрых людей слова суть лишь марки, которыми они пользуются для счета, для глупцов же они полноценные монеты, освященные авторитетом какого-нибудь Аристотеля, или Цицерона, или Фомы, или какого-либо другого ученого мужа».

Совершенствование познания невозможно без стремления к выработке все более точного и гибкого научного и философского языка. И это очень не простая задача, подчеркнул наш философ в 8-м параграфе III главы сочинения «О теле» : «...язык, что паутина: слабые... умы цепляются за слова и запутываются в них, а сильные легко сквозь них прорываются». Слабость ума и состоит в том, что он не понимает многозначности слов, почему и запутывается в них, «как птица в силке,— говорится в указанном выше месте «Левиафана»,— и, чем больше усилий употребит, чтобы вырваться, тем больше увязнет».

...Произвольны не только знаковое содержание языка, но и положения наук, основывающихся на нем. Если восприятие фактов и их наличие в памяти, согласно Гоббсу,— абсолютное знание, то их связь, устанавливаемая в науке,— знание только относительное. Онтологическое содержание истинности английский философ полностью отрицает — «истина и ложь суть атрибуты речи, а не вещей».

Позиция Гоббса тем самым прямо противоположна позиции Декарта, в силу которой достоверность научно-математического знания, основывающаяся на интеллектуальных интуициях, совпадающих с сущностями вещей, абсолютна, а все чувственные их иллюстрации всегда относительны. В свете охарактеризованной позиции Гоббса закономерно его утверждение (опять в противоположность Декарту), что условны даже математические аксиомы.

Вместе с тем Гоббсова трактовка идей, которые определяют содержание человеческого сознания, по сравнению с трактовкой Декарта отличалась достаточно четким материализмом исходной сенсуалистической установки. Для Декарта идея — все то, что непосредственно воспринимается человеческим умом, существует в сознании, по отношению к которому предметы — уже нечто вторичное. Для Гоббса же не было никакого сомнения в первичности предметов, своими воздействиями порождающих в сознании многообразные идеи ощущения.

Знаменитое рассуждение Декарта «Я мыслю, следовательно, я существую», в силу которого мышление обладает безусловным приоритетом в существовании перед бытием, решительно отвергалось Гоббсом (как и Гассенди, возражавшим Декарту со сходных сенсуалистических позиций). Английский номиналист считал этот вывод французского рационалиста произвольным, равносильным выводу «Я прогуливаюсь, следовательно, я прогулка».

Первый опыт логики исторических наук. – Шпет Густав Густавович (1879—1937)
Итак, что же следует разуметь под историей-наукой? Подобно тому, как само слово история понимается нами в разных смыслах, то более широком, то более узком, так и наука может пониматься соответственно шире или уже. Прежде всего слово Historia относится к древностям, доступным нам только из изучения книг, памятников, монет и т. д. Но так как более новые события мы также относим к историческому изучению, основывая его на показаниях очевидцев, то в историю, как науку, мы должны включить не только древности, но вообще все, что было и чего теперь нет. Наконец, в самом широком смысле к историческому познанию относятся все единичные и существующие вещи. Таким образом, мы получаем следующее определение истории как науки: В самом широком смысле это – наука, имеющая целью познание единичных вещей, у́же – наука о вещах отсутствующих, еще у́же – наука о древностях.


Коротко, все эти определения можно обнять в одном: история есть наука об истории. Войдем глубже в анализ того, что следует понимать под историей, как предметом особой науки. События, составляющие историю, как мы установили, суть изменения. Сама история, следовательно, есть также изменение. Но изменения предполагают некоторую длящуюся сущность (Wesen) или субстанцию, история, следовательно, предполагает некоторый «субъект», к которому относятся события или к которому относится она сама. Поэтому, и исторические положения, рассказы, и т. д. должны иметь некоторый «субъект», об изменения которого они повествуют. Так, мы говорим об истории Цезаря, истории Рима, но также об истории римской свободы, об истории энтузиазма, где субъектом является нечто субстанциальное.

Если человек обладает постоянной волей (все равно, отдельный человек или несколько), так что сообразно ей направятся другие, то это есть моральная сущность (ein moralisches Wesen). Такой волей, например, обладают учитель, фабрикант, хозяин гостиницы, следовательно, учительская кафедра, фабрика, гостиница суть моральные сущности, состоящие собственно в человеческой воле, хотя они связаны с телесными вещами. К такого же рода вещам относится королевство, сан или звание, сословие. Особенность такого рода моральных вещей, состоящий из целого ряда людей, заключается в том, что они длятся дольше, чем сами люди, так как с уходом одного, воля прочих остается неизменной, а освободившееся место легко заполняется другим индивидом. Согласно изложенным предпосылкам воля человека познается, поскольку она видима, поскольку она обнаруживается во вне.
Ссылка

Первый опыт логики исторических наук. – Шпет Густав Густавович (1879—1937)
...Историческое познание, или история, есть познание того, что есть или совершается, или познание вещей существующих, или, наконец, познание вещей единичных. Все эти определения с точки зрения определяемого предмета автор считает тожественными, но признает в то же время наиболее удобным последнее, – первое может вызвать затруднения в силу своей разделительной формы, а второе наличностью слова «существующих», ибо это слова по большей части указывает на настоящее время (nunc existens) тогда как историческое познание обнимает одинаково и прошлое и настоящее и даже будущее.

Другой вид нашего познания, как указано, есть познание абстрактное, которое называют также философским, – это есть познание истин общих. Последнее определение Хладениус сопровождает двумя примечаниями, содержание которых представляет для нас значительный интерес, так как, оправдывая в них свое отступление от деления познания, предложенного Вольфом, Хладениус ближе определяет, что именно он понимает под историческим познанием, при этом нетрудно убедиться, что анализ Хладениуса идет здесь глубже вольфовского и ближе к существу дела. Термин «философское познание» он считает неопределенным, «блуждающим» (vagus). Дело в том, что философским познанием собственно называют только познание истин общих, между тем когда мы применяем всеобщие истины к единичным вещам, такое познание также может быть названо философским, но с таким же правом и историческим. Например, кто, видя радугу, имеет в виду ее физическую причину, тот имеет философское познание, но он имеет о ней, без сомнения, и историческое познание. Таким образом, философское познание одинаково относится как к истинам всеобщим, так и единичным, а потому лучше историческому познанию противополагать познание абстрактное или общее (abstractam sive universalem).
Ссылка

Первый опыт логики исторических наук. – Шпет Густав Густавович (1879—1937)
...В обыденной жизни мы имеем дело с четырьмя видами истины: 1) с тем, что всякий ощущал, видел, чувствовал и т. д.; 2) с теми общими истинами, которые называются опытами; 3) с единичными истинами и такими опытами, о которых сообщают другие; 4) в очень малой степени с общими истинами в собственном смысле, за исключением отношений чисел и мер. Что касается заключений, которые делаются из других уже известных общих понятий, то мы в обыденной жизни не идем дальше непосредственных выводов или самое большее короллариев, которые вытекают из непосредственных выводов, в роде того, что, где есть горы, там должны быть и долины. К глубоким общим истинам, которые в логике называются теоремами, в обыденной жизни обыкновенно не обращаются. Если мы теперь зададимся вопросом о том, как и где применяется в обыденной жизни слово достоверность, то оказывается, что мы 1) называем достоверным всякое познание, приобретаемое благодаря нашим чувствам или ощущениям; 2) мы приписываем достоверность также очень многим опытам, не всем только потому, что многие опыты получаются лишь на основании основании немногих, иногда даже одного примера; 3) мы считаем достоверными такие вещи, которые узнаются нами из сообщений и рассказов других лиц, например, о смерти родных; 4) чужие опыты мы считаем достоверными, если нам не кажутся недостоверными отдельные случаи, на которых основываются эти опыты, например, на том основании, что некоторые путешественники видели летающих рыб, мы признаем, что летающие рыбы существуют.

Таким образом, из того, что в обыденной жизни мало приходится иметь дела с истинами общими, и что полная достоверность приписывается ощущениям, а в значительной мере сообщениями и опытам, выясняется, что при обыденном способе мышления достоверность рассматривается главным образом, как свойство исторических истин. Так прежде думали и философы. Скептики видели трудности исключительно в познании общих истин, и даже пирронизм не простирался далее вопроса о физическом познании вещей вне нас и самих по себе, история же в отношении достоверности оставалась вне нападок. Но с некоторого времени это отношение философов резко изменилось. Теперь достоверность приписывается именно тем наукам, в которых она не была ясна для древних, а историческому познанию, по крайней мере, поскольку оно основывается на сообщениях и свидетельствах, отказывают в достоверности и приписывают только вероятность. Поводом к такому заключению является неправильная, слишком узкая оценка тех средств, с помощью которых мы устанавливаем достоверность. А источник этой узости Хладениус, в свою очередь, сводит к сужению, ограничению задач логики исследованием только общих истин. В логике установлено, как правило, что общие истины считаются достоверными, если они доказаны демонстративно. Так как до сих про в логике не считались с историческим познанием, и познание общих истин часто смешивалось с познанием вообще, то незаметно перешли к утверждению, что истины, притязующие на достоверность, должны быть доказаны демонстративно, хотя это имеет значение только для одного рода общих истин, именно теорем. А так как достоверность возникает только из демонстрации, то самое демонстрацию и считали достоверностью, откуда следовало, что где нет демонстрации, там нет и достоверности, а следовательно, недостоверность и сомнение.
Ссылка

Шарль Ренувье и общие принципы его гносеологии. Левитов Николай Дмитриевич (1890—1972)
...Проблема философии для Ренувье определяется, как конституция разума в сознании. «Философия есть разум, анализируемый и синтезируемый в сознании». Это определение указывает на две тенденции теории познания Ренувье: рационально-критическую и интуитивно-прагматическую. С одной стороны, философ должен быть беспощадным критиком, начинающим с абсолютного сомнения; с другой стороны, он должен принимать только те тезисы, которые оправдываются непосредственными датам сознания или, как это оказывается у Ренувье, личностью. Философия – личное дело или личный выбор тех суждений, которые по выяснении их рациональных и моральных мотивов, могут быть приняты личностью.

...Четвертый тезис реальности выражает веру в согласие законов бытия с законами познания. Перейти логически от факта мышления даже к факту, а не только субстанции бытия невозможно, так как между обоими отношениями нет ни аналитической, ни априорно-синтетической связи. «Объект мышления, какой бы они ни был, заключает в себе мысль, но мысль логически не заключает в себе внешней данности какого-либо из ее объектов». Возможна лишь уверенность в бытии, если мы вместе с Декартом не хотим признать Бога великим обманщиком, создавшим для нас иллюзию реальности.

...«От философа, который представляет систему категорий, собственно говоря, не следует требовать доказательства. Есть ли его дело – картина человеческого ума или продукт индивидуальной фантазии? Пусть судья расследует, определяет, выносит приговор. Всякий человек – судья, всякий хорошо констатированный факт – судья. Истины всеобщего порядка не доказываются; они проверяются».

...Вопреки Юму признается закон: «если даны известные отношения или ряд отношений, то этим самым даны другие отношения или ряд других отношений». Эта гармония – закон природы по преимуществу. Если так, то не только причина обусловливает действие, но в известном смысле действие обусловливает причину. – Существует лишь двойственный факт гармонической связи отношений. Без действия причина – абстрактная возможность, без причины действия – отрывки чувственных эмпирических дат.
Ссылка

К вопросу об отношении между психологией и культурой. – Болтунов Александр Павлович (1883—1942)
...Такие опыты, действительно, производились и привели к вполне приемлемым практическим выводам. Так, в Геттингене, во время одного объединенного научного заседания юристов, психологов и врачей, в залу заседания, с ведома одного только председателя, который был посвящен во все подробности этой заранее подготовленной и хорошо разученной сцены, ворвалась карнавальная процессия. Когда, после вынужденного перерыва, заседание возобновилось, присутствовавших ученых попросили составить, каждого в отдельности, протокол о происшедшем. Содержание протоколов убеждает в очень невысокой достоверности показаний этих лиц. Из 40 сообщений было только одно, в котором было забыто меньше 20% частичных действий. У 14 лиц недоставало их до 40%, у 12 лиц от 40 до 50% и у 13 лиц больше 50%. Наряду с пропусками встречались совершенно ложные показания. В 24 протоколах было до 10% ложных утверждений, в целой ¼ протоколов было даже больше 10% неверных показаний. Из 40 присутствовавших только четверо заметили, что одетый негром участник карнавала был с непокрытой головой. Некоторые видели у него на голове шляпу из валяной шерсти, другие цилиндр и т. п. В действительности он был одет в белые брюки, черный жакет и красный галстук, – по описаниям же протоколов он оказывался то в красном, то в коричневом, то в полосатом костюме и т. д.

Если принять во внимание, что свидетелями в данном случае исключительно были научно-образованные наблюдатели, то результаты такого опыта можно признать весьма поучительными. С полной уверенностью можно признать их за энергичное предостережение против доверия к показаниям свидетелей, даже очевидцев.

...Психотехник только тогда выполняет свою задачу, если довольствуется указанием того, что такие-то средства могут вести к осуществлению поставленной цели, что именно этими средствами должен воспользоваться тот, кто поставил себе данную цель. «Если вы хотите достигнуть такой-то цели, вы должны идти к ней по такому-то пути» – вот формула, определяющая круг деятельности всякой технической науки, следовательно и психотехники.

...Прямо, однако, психотехника может ответить только на вопрос, что достижимо и что недостижимо, но не на вопрос, что хорошо и что дурно.Ссылка