Так сложилось, что жены и детей у Иван Петровича не было. Племянники давно о нем забыли. Приходили техники, подключили в телевизор сто каналов. Но крутили по ним одну и ту же бурду. По дому все дела сделались в первый месяц: краны починились, полочки прибились, шурупы подтянулись.
На пенсии Иван Петрович заскучал. Рабочим рукам не было покоя. Хотелось вновь заняться делом. Хотелось быть полезным. Нужным.
Иван Петрович стал звонить по объявлениям, но кадровики отказывали, как только слышали про возраст. На заводы ломились молодые. В офисах стояли незнакомые компьютеры. Сосед по лестничной клетке — молодой парень-айтишник — сказал идти в продажи:
— Туда всех подряд берут, Иван Петрович.
Иван Петрович позвонил, и его действительно позвали на собеседование. В шкафу нашлись рубашка и брюки. Ботинки были начищены с вечера.
В модной стеклянной высотке на Московском шоссе — в Самаре таких не больше трех — он был впервые. В переговорке стояли крутой стол из цельного куска дерева и кожаные кресла. Симпатичная офис-менеджер бесплатно угостила Иван Петровича чашечкой кофе из кофемашины и предложила печенье. Иван Петрович растаял.
Зашел руководитель отдела продаж. Широко улыбающийся молодой мужчина в синем костюме. Крепко пожал руку, сел напротив.
— Напомните, пожалуйста, как вас зовут?
— Простите, — руководитель отдела смутился, но улыбку не потерял. — Не расслышал, как фамилия?
Одна проблема была у Иван Петровича. Проработав пятьдесят лет на заводе, он не мог выговорить больше трех слов, чтобы не вырвалось «нахуй». При этом других матных слов он никогда не говорил и так стыдился этой привычки, так страдал от нее, что каждый раз с ней боролся и глотал последний слог, пытаясь выговорить хотя бы «нахм». Но ничего не выходило, и все его собеседники слышали отчетливо — «нахуй». На заводе это было в порядке вещей, но на пенсии Иван Петрович чувствовал, что окружающим его привычка режет слух.
В отделе продаж Иван Петровичу сказали что-то про позитивный настрой и что они обязательно перезвонят, когда рассмотрят всех кандидатов.
Прошла неделя. Две. У Иван Петровича кончилась картошка. На стекле входной двери магазина висел листочек А4: «Требуется охранник».
Иван Петрович жил в старом районе города у самой набережной — в еврейском квартале. Район был хороший, хотя евреев здесь не было. Здесь жили либо пенсионеры, получившие квартиры еще в Советском Союзе, либо обеспеченные семьи. Все, что нужно было делать, — стоять в форме у касс самообслуживания с рацией и помогать посетителям, если у них что-то не пропикивалось.
В продуктовом работали простые хорошие люди. Привычку Иван Петровича сочли забавной, а вскоре и вовсе перестали замечать. Только попросили не разговаривать при посетителях, чтобы случайно их не отпугнуть.
В новом коллективе Иван Петрович расцвел. Даже пересказывал заводские анекдоты:
— А русский, нахуй, и говорит, нахуй. Что-то с шариками, нахуй… Сказал такое смешное, нахуй, не помню нахуй.
Обычно Иван Петрович только внимательно слушал своих коллег, мягко улыбался и смотрел на них чистым взглядом. Если нужно было поменяться сменами, он соглашался. Остаться на инвентаризацию, помочь коллективу — тоже. Обедал в кулинарии магазина, ужинал картошкой.
Шли дни. Форму Иван Петрович стирал каждую неделю, но опрятным был всегда. На груди неизменно висела рация. Посетители пробивали продукты. Кто-то, кто покупал самое необходимое, иногда просил отменить товар, если не хватало денег на карте. Кто-то набирал целую тележку, не глядя на ценники. «Ух ты, нахуй, богачи, нахуй», — думал про таких людей Иван Петрович. Богачи часто покупали то, что Иван Петрович никогда бы не купил: креветки, круассаны, зерновой кофе, мраморную говядину, вино. Иван Петрович только смотрел и дивился, что в жизни бывает. Он никогда не злился на богачей из-за того, что они богаче других, или на бедняков из-за того, что они беднее. Ко всем посетителям он относился одинаково благожелательно. А тем постоянным, кого узнавал, ненавязчиво кивал, если пересекался взглядом.
Поздний сентябрь покрасил деревья на бульваре Челюскинцев. Ежедневная дорога до магазина стала для Иван Петровича золотой. Воздух наполнился осенней прелостью.
Иван Петрович засмотрелся на женщину, которая, наклонившись у кассы, пыталась пробить пачку молока. Из-за специального кода у нее не получалось. Ей было давно за пятьдесят, у нее была стрижка каскад, а сами волосы покрашены в темно-красный. Иван Петрович и раньше встречал ее в магазине, но только сейчас заметил, какие богатые у нее формы. Женщина оплатила покупки и собралась уже уходить, как вдруг запищали рамки.
Иван Петрович на секунду растерялся. Рамки стояли на выходе с касс всегда, но сегодня был первый день, когда они сработали. Нужно было собраться с мыслями и действовать. Вытянуть руку. Показать ладонью стоп.
Женщина остановилась, сцепив руки на уровне паха, как будто пытаясь закрыться от чего-то, и опустила взгляд в пол. Иван Петрович подошел, стараясь не смотреть на нее, и аккуратно похлопал по куртке.
«Масло сливочное, нахуй, — нащупал Иван Петрович, — в правом кармане, нахуй».
Иван Петрович замер. Женщина тоже. Иван Петрович поднял взгляд и встретился с ее большими карими глазами. Глаза были обрамлены приятной сеточкой морщин и подведены черным карандашом. Внимательный Иван Петрович разглядел крошечные черные точки, разбросанные у линии подводки. Глаза испуганно бегали по лицу Иван Петровича, лихорадочно пытаясь сказать что-то, попросить о чем-то, что-то отыскать в строгих чертах старика.
Иван Петрович вдруг обнаружил, что руки его до сих пор лежат у нее на талии. Что талия эта живая и теплая. Правой ладонью Иван Петрович чувствовал, как быстро бьется ее сердце. Он вдруг почувствовал себя так рядом с этой женщиной, с такой незнакомой, но такой своей; он был так близко, как, может, никогда в жизни ни с кем и не бывал.
И Иван Петрович первый раз в жизни поступил против правил. Когда женщина уже вышла из магазина, Иван Петрович заметил, что все это время он задерживал дыхание, и воздух закончился, и он так радостно и так шумно вдохнул на всю силу своей худой, но гордой груди и с таким же чувством выдохнул.
Весь день Иван Петрович думал о случившемся. Правильно ли он поступил? Что теперь будет? Кто эта женщина? Вернется ли она? Нужно ли было с ней заговорить? Иван Петрович подумал, как ее зовут, и, перебирая имена, выбрал самое красивое. В голове Иван Петрович назвал ее Жанна.
На следующий день Иван Петрович проснулся раньше обычного. Заварил чай, побрился. Достал импортный одеколон, купленный еще в девяностые, да с тех пор ни разу не использованный. Долго причесывался рукой у зеркала и даже рассмеялся сам от себя.
Первым делом он пошел к стенду со сливочным маслом, взял брикет, пробил его два раза и оплатил. Совесть была чиста. Жанна, наверное, просто забыла про масло. С кем не бывает.
Коллектив заметил преображение Иван Петровича. Он был свеж и особенно мил. Коллеги переглядывались, пытались угадать, что произошло в его жизни.
Жанна вернулась. Снова зазвенели рамки.
Жанна была такая же теплая. Пахла блинами. В карманах ничего не нашлось, и Иван Петрович испытал облегчение. Руки прошли талию, оказались на пояснице. Под курткой в штаны была заправлена коробка конфет. Ощупывая коробку конфет, руки сами скользнули вниз.
«Жопа, нахуй, — Иван Петрович не верил своему счастью, — мяяягенькая, нахуй».
Жанна сверкнула глазами. Иван Петрович отпрыгнул как ошпаренный. Сердце стучало где-то между ушей.
Смену Иван Петрович провел в тумане. Он знал, что ему следует обо всем рассказать начальнице, что в магазине завелся вор, что это его прямая обязанность, но Иван Петрович не мог сдвинуться с места. Когда начальница проходила мимо, приветливо кивая Иван Петровичу, тот лишь смотрел на нее, умолял ее взглядом, надеялся, что она поймет и сама спросит Иван Петровича, не случилось ли чего, не украли ли чего, потому что сам Иван Петрович не мог произнести ни слова.
Иван Петрович не ужинал и не спал всю ночь, и даже забыл постирать форму. На следующий день на него жалко было смотреть.
На этот раз она не оплатила ничего. Серый Иван Петрович дрожащими руками начал обыск.
«Коньячок пять звездочек, нахуй, — щупал Иван Петрович, глядя испуганными голубыми глазами в наглые карие. — Колбаска сырокопченая, сервелат, нахуй, — продолжал Иван Петрович. — Лимончик, нахуй…»
У Иван Петровича от обиды засвербело в носу.
«Лимончик можно было, нахуй, и купить, нахуй».
Вдруг за кассами появилась начальница, и Иван Петрович бросил в нее взгляд, и уже открыл было рот, но Жанна резко выпрямила спину и толкнула на него свои мощные груди, за которые он со всей силы ухватился.
«Пь-пь-пиздец, нахуй», — плакал Иван Петрович.
«Сь-сь-сиськи, нахуй», — шептал про себя обессиленный Иван Петрович.
У дверей Жанна посмотрела на Иван Петровича как-то нерешительно, странно, неловко, и во взгляде ее как будто были и жалость, и извинения, и тихая нежность.
На следующий день Жанна не пришла. Через неделю тоже.
Иван Петрович сломался. Пошел к начальнице. Взял все на себя. Отдал зарплату за продукты и штраф. Уволился. В коллективе поняли, что произошло. Но как помочь Иван Петровичу, они не знали.
Листопады кончились. Наступили первые холода. Бульвар до магазина стал мрачным и грязным. Без работы Иван Петрович перестал обедать, а иногда и ужинать. Щеки ввалились. Голубые глаза поблекли.
Все, чего он хотел, все, о чем теперь мечтал, — это только узнать, было ли что-то? Было ли ей так же тепло, как и ему?
Иван Петрович начал ходить на крыльцо магазина и ждать. В мыслях прогонял первый разговор. Каждый раз, когда он видел пышку с темно-красными волосами, у него замирало сердце. Жанна не возвращалась.
Тогда Иван Петрович начал искать ее в соседних дворах. День ото дня увеличивал радиус поисков. Однажды он вышел из дома в шесть утра и вернулся в двенадцать ночи.
Отчаяние наполняло легкие и щекотало пищевод. В голове Иван Петровича появилось страшное. Одним вечером он подошел к магазину и долго смотрел на него изнутри темноты своих глаз и мыслей.
Иван Петрович запер себя дома. Перестал вести календарь.
Для экономии продуктов он ел по одной картошине в день. Потом через день. Потом картошка кончилась.
За окном выпал первый снег.
Иван Петрович пил чай из старых пакетиков. Зазвонил телефон.
«Жанна? — подумал Иван Петрович. — Да нет, откуда у нее этот номер».
Телефон зазвонил еще раз. Иван Петрович глядел в пустоту.
Александр Анненков, рассказ "Колобок".
Мой тг: aannenkov
