user11564991

Расскажу историю про одного деда. Назовём его условно Алексей Леонидович. Имя, понятно, не настоящее, но мужик такой реально был, из тех, кого жизнь сначала мотает, а потом уже просто пинает по привычке.

В свои более шустрые годы он был человеком простого ремесла. Не мошенник с фантазией, не какой-то там великий комбинатор, а именно бытовой, дворовый специалист. Где в машине окно на палец приоткрыто, где дверь не дотянули, где водитель у ларька на минуту выскочил и барсетку на сиденье кинул. Он это всё видел каким-то своим отдельным взглядом.

Мне один случай про него рассказывали. Стояла возле рынка девятка, старенькая, но ухоженная. Хозяин выскочил буквально за сигаретами, дверь не захлопнул как следует. А у того внутри кассетный магнитофон съёмный был, ещё модный по тем временам, и на панели пачка жвачки лежала. Так вот Алексей Леонидович мимо идёт, вроде как вообще не при делах, шаг не сбавляет, плечом дверцу чуть толкнул — хлобысь, она открылась. Руку внутрь, магнитофон сдёрнул, жвачку прихватил чисто машинально и дальше пошёл тем же шагом, даже не оглянулся. Хозяин выходит через полминуты, смотрит — дверца приоткрыта, магнитолы нет. Как будто само испарилось. За это его, собственно, и прозвали мужичок Хлобысь. Потому что у него всё так и было: без суеты, без беготни, хлобысь — и пусто.

Потом его всё-таки закрыли. Дали 7 лет строгого режима. Семь лет, на минуточку. Не министр, не бандит с автоматом, а дед по чужим магнитофонам и барсеткам. Ну ладно, отсидел.

А дальше всё как обычно. Пока сидел — о нём забыли. Когда вышел — вспомнили только в том смысле, что никому он уже не нужен. Родня отвернулась, знакомые растворились, и в итоге оказался он в работном доме. Кто не в теме, работный дом — это такое место, где вперемешку живут всякие бедолаги и не очень: бывшие сидельцы, алкаши, торчки, бездомные, люди после запоев, просто прибившиеся к обочине. Контингент, в общем, там не санаторный.

Там ему нашли применение на кухне. Овощи резать, картошку чистить, миски таскать. А он уже старый, пальцы деревянные, спина кривая, башка тоже со своим содержимым, плюс характер тот ещё. И вот стоит он на кухне, режет что-то, рядом стопка тарелок.

Первая тарелка у него из рук ушла и об пол — хлобысь.

Он сам даже не испугался, а как будто именно этого и ждал. Усмехнулся.

Через какое-то время вторая — хлобысь.

Повар уже орёт:
— Ты что творишь, дед?

А тот только губами шлёпнул и опять своё:
— Хлобысь.

Потом третья. Потом ещё. Народ на кухне уже косится, потому что видно: это уже не совсем «руки дрожат». Он их реально бил нарочно. Не часто, не подряд, а именно с паузой, с выдержкой, будто развлекал сам себя. У кого-то в голове остатки совести, у кого-то молитва, а у этого, видимо, одно слово и осталось: хлобысь.

И что характерно: как только понял, что сейчас за это прилетит и запахло разбором, сразу перестал. Вот прям сразу. Ни одной больше не выронил. То есть не было там такого, что старый, больной, не контролирует руки и всё валится. Нет, всё он контролировал прекрасно, когда надо.

В итоге старший повар не выдержал, позвал охрану. Пришли двое, скрутили деда, руки за спину заломили, поставили возле мойки. Тот уже и не рыпался особо, только сопел.

Тут приходит администратор работного дома, весь такой при должности, с видом человека, который сейчас будет наводить порядок. Смотрит на осколки, на деда, на повара и спрашивает:
— Сколько он разбил?

Повар, злой уже вусмерть, отвечает:
— Семь. Семь тарелок, чтоб его.

Администратор говорит:
— Семь?

Повар:
— Семь.

Ну и этот, недолго думая:
— Значит, семь.

Подходит к деду вплотную, а того держат, руки назад завернули. И начинает отвешивать подзатыльники. Не символически, не для вида, а нормально так, с ладони, по затылку. Раз. Два. Три. Дед только головой дёргает. Четыре. Пять. На шестом уже глаза в пол, шапка съехала. Седьмой вообще такой, что он только крякнул и замолчал окончательно.

И вот вроде картина сама по себе уже готовая. Старый воришка, который в лучшие годы по машинам таскал магнитолы, специально бьёт тарелки на кухне работного дома, его держат два лба, а администратор по количеству разбитой посуды начисляет ему подзатыльники как штрафные баллы. Всё чётко, всё по ведомости: семь тарелок — семь раз по голове.

Я не говорю, что это был какой-то невинный одуван. Понятно, что нет. Магнитофоны сами к нему в руки не прыгали. Тарелки он тоже не случайно ронял, а вполне осмысленно чудил. Но всё равно картина, мягко говоря, интересная. То есть у нас если человек когда-то был мелким шнырём, а потом в старости ещё и дурить начал, то дальше его уже можно в любом возрасте за косяк держать и лупить? Такая у нас, получается, ресоциализация? Сначала строгач на семак, потом на кухне ещё добивают воспитательными мерами.

Особенно красиво, конечно, получилось с этой арифметикой. Повар сказал «семь» — и всё, пошло по разнарядке. А если бы он десять разбил, ему бы что, десять прописали? А если суп пролил — половником уже?

В общем, дед, конечно, был со своей биографией, и контингент там весь такой, что святцами никого не назовёшь. Но история всё равно какая-то мерзкая. Старый, никому не нужный, уже весь побитый жизнью человек стоит скрученный, а ему взрослые серьёзные люди подзатыльники считают вслух. И все вокруг, видимо, должны думать, что это нормально и так и надо.

Такая вот бытовая сценка из мира порядка, трудового перевоспитания и прочего человеческого отношения.