gazetasutvremeni

До момента создания советской бомбы в чреве холодной войны вызревал американский замысел ядерного блицкрига против СССР Газета «Суть времени» №59 / 18 декабря 2013

В последовательном развитии европейской физической науки (отечественной в том числе) в 30–40-е годы XX века произошел революционный скачок, который случается, возможно, раз в тысячелетие: человек проник в тайны атомного ядра. Да, проник грубо, утилитарно, с первобытной целью сделать из этих тайн оружие — но он сумел это сделать.

Проникнуть в тайны атомного ядра... Даже само это проникновение (а ведь оно не означает осуществление атомного проекта!) оказалось по плечу считанным странам и национальным научным школам — и русская научная школа была среди этих немногих.

Что же касается перехода от научных открытий к техническому их освоению, то надо признать: трудности на пути такого перехода для послевоенного СССР были так велики, дороговизна промышленной реализации перехода была настолько неподъемной, что осуществление атомного проекта в СССР и впрямь является рукотворным чудом. А также подвигом... А также...

Огромными были масштабы разрушений, нанесенных войной. Сотни сметенных с лица земли городов, десятки тысяч разрушенных сел, а также дорог, мостов, электростанций. Для их восстановления нужны были годы — и огромный труд.

Сельское хозяйство всю войну работало на пределе — сейчас его надо было фактически поднимать заново. Хлебные черноземные области страны только год назад были освобождены от оккупации, МТС, фермы и зернохранилища — разрушены, не было техники — вновь, как до революции, пахали на лошадях и волах. Не хватало не только специалистов — просто трудоспособного мужского населения. Если не заняться этим первоочередным образом — наступит голод (он и наступил после засухи 1946 года).

Промышленность работала, но она практически вся была оборонной, т. е. переведена на выпуск военной продукции. Кроме того, за годы войны от чрезмерных нагрузок износился и пришел в негодность станочный парк. Какую-то часть удалось компенсировать за счет репараций, но остальное надо было обновлять самим.

В этих условиях было почти безумием тратить огромные средства на атомные исследования, отвлекать лучшие кадры и стратегические запасы на строительство циклотронов, ускорителей для исследований по физике атомного ядра, самого реактора, на организацию новых производств — и всё это с неочевидным результатом.

Почему с неочевидным? Потому что даже знание того, что задача уже имеет решение, что бомба создана, не гарантировало от десятков и сотен ошибок на пути решения крайне нетривиальной проблемы. А каждая ошибка могла привести в тупик, израсходовав драгоценные ресурсы и, главное, время.

Сталин и советское руководство понимали, что у американцев действительно появился мощнейший геополитический козырь, и противопоставить ему пока можно было только непобедимую Красную Армию. Но даже лучшая в мире сухопутная армия не могла противостоять американской армии, вооруженной атомными бомбами. Притом что число этих бомб росло с каждым месяцем. Политические маневры советского руководства могли продлить необходимую нам паузу. Но стратегическую ставку можно было сделать только на равноценную американской советскую бомбу.

А это значило, что власть оказалась заложницей собственных ученых. Тех самых, которых еще совсем недавно обвиняли в троцкистских и иных заговорах и сажали в «научные шарашки». Сейчас же от них зависело, захотят ли и смогут ли они в творческом порыве в кратчайшие сроки создать советскую бомбу. При этом других ученых, как и «других писателей», у Сталина не было.

К чести советских ученых надо сказать, что ни у кого из них не возникло мысли шантажировать власть этой зависимостью. Напротив, наши ученые еще до войны постоянно теребили власть, обращая внимание на важность программы атомных исследований, требуя перевести эту программу на государственный уровень.

В июне 1940 года академик В. И. Вернадский получил из США письмо, в котором была вырезка из майского номера «Нью-Йорк таймс» со статьей «Громадный источник мощи, открытый наукой в энергии атома». Прочитав статью, Вернадский записал в дневнике: «Никогда не думал, что доживу до реальной постановки вопроса об использовании внутриатомной энергии».

Вернадский тут же потребовал создания комиссии при Академии наук по разработке плана исследования урановых руд, поиску методов разделения изотопов урана и управлению процессами радиоактивного распада.

17 июля 1940 года Вернадский записывает в дневнике: «Огромное большинство не понимает исторического значения момента. Любопытно — ошибаюсь ли я или нет? Надо записку в Правительство. Превратить Урановый центр при геолого-географическом отделении в Комиссию при Президиуме. Ввести в нее физиков и химиков».

В ноябре 1940 года состоялось Всесоюзное совещание по физике атомного ядра, на котором И. В. Курчатов и Ю. Б. Харитон выступили с обстоятельными докладами об условиях осуществления цепной реакции. Курчатов уже тогда наметил основные пути использования ядерной энергии и указал на технические трудности, с которыми придется столкнуться. На совещании было решено обратиться к Правительству с просьбой о выделении больших средств на строительство уранового котла. Но до начала войны начать программу исследований не удалось.

В ноябре 1941 года Г. Н. Флёров, позже академик, а тогда молодой физик-ядерщик, один из ближайших сотрудников Курчатова, пишет письмо Сталину, где обосновывает и развивает идею возобновления ядерных исследований. Письмо остается без ответа.

В апреле 1942 года Флёров в новом письме Сталину бьет тревогу: «Вопрос либо замалчивается, либо от него просто отмахиваются: уран — фантастика, довольно с нас фантастики, кончится война — будем на свободе заниматься этим вопросом... В чем я ошибаюсь? Переоцениваю ли значение «проблемы урана»? — Нет, это неверно. Единственно, что делает урановые проекты фантастическими — это слишком большая перспективность в случае удачного решения задачи».

Флёров был абсолютно прав — в декабре 1942 года в США в глубокой тайне под руководством итальянского физика-эмигранта Э. Ферми была осуществлена цепная реакция в первом исследовательском реакторе СР-1, построенном в Чикагском университете. Однако даже США лишь через два с лишним года, в начале 1945-го, смогли запустить первый промышленный реактор. Столько времени понадобилось для решения проблемы не пострадавшей от войны Америке, обладающей мощной индустрией и сконцентрировавшей на создании бомбы, без преувеличения, лучшие научные силы мира.

Письма Флёрова, данные агентурной разведки из Великобритании и записи убитого немецкого офицера о работе над «сверхоружием» в Германии, переданные в Центр легендарным партизаном-диверсантом полковником И. Г. Стариновым, послужили импульсом для возобновления ядерных исследований в СССР. Но приступить к исследованиям удалось лишь в 1943 году, а к практической реализации проекта — только после войны.

Итак, 11 февраля 1943 года Государственный Комитет Обороны принял решение «Об организации научно-исследовательских работ по использованию атомной энергии». Научным руководителем урановой проблемы в СССР был назначен И. В. Курчатов, 40-летний энергичный физик-ядерщик, куратором этих работ — заместитель председателя ГКО Л. П. Берия.

12 апреля 1943 года в Москве, в районе Покровское-Стрешнево, в качестве головной организации для исследований в области ядерной проблемы была создана Теплотехническая лаборатория № 2 АН СССР во главе с И. В. Курчатовым (ныне Федеральный научный центр «Курчатовский институт»). Курчатов был избран в Академию наук СССР.

Для лаборатории были созданы максимально льготные условия, возможные во время войны. Рабочие, инженеры, техники, служащие, занятые на строительстве лаборатории № 2 АН СССР, освобождались от мобилизации, необходимые механизмы и автотранспорт не забирались на нужды фронта. 27 наркоматов и ведомств обязывались поставлять оборудование и инструмент для строительства лаборатории. Уже в декабре 1944 года предлагалось заказать за границей приборы, оборудование, научно-техническую литературу на 200 тысяч долларов, выделить лаборатории 16 импортных металлорежущих станков. Для поизносившихся научных сотрудников выделялись 50 комплектов пальто, костюмов, 70 пар обуви и т. д.

Непосредственный участник атомного проекта академик А. П. Александров позднее вспоминал: «Начались работы по всему фронту огромного плана, в них уже принимали участие крупнейшие руководители разных секторов промышленности — Б. Л. Ванников, М. Г. Первухин, В. А. Малышев, А. П. Завенягин, Е. П. Славский. Сам же Курчатов сформировал не только фронт работ по решению задачи создания атомной бомбы, но и по проектированию ускорителей для исследований по физике ядра, по разведочным работам в области атомной энергетики и первоначальным поискам в области термоядерных реакций».

Одновременно с организацией необходимых производств развернулись исследования в области ядерной и космической физики, радиохимии, физической химии и других наук, поиски радиоактивного сырья, разработка методики получения чистого графита. Возникли новые научные направления и новые отрасли промышленности.

Ключевой проблемой было получение сотен тонн графита высочайшей чистоты и десятков тонн металлического урана. В СССР ни тот, ни другой никогда не производились. Начались напряженные исследования на обоих направлениях.

В конце 1944 года в Государственном институте редких металлов (Гиредмет) были получены первые порции чистого металлического урана, а в конце 1945 года начато его заводское производство. Графит был получен объединенными усилиями ученых разных специальностей и заводских работников. В октябре 1945 года на Московском электродном заводе начался выпуск графита для реактора.

В 1945 году темпы организаторской работы ГКО нарастают.

В январе этого года в секретном Постановлении № 7408 за подписью Сталина указывается необходимость организации поисков природного урана в Болгарии. Одновременно для поисков урана организуются геологоразведочные и поисковые партии в Средней Азии (Ферганская геологоразведочная экспедиция). Однако проблема урана оставалась нерешенной: Табашарский рудник в Таджикистане давал всего 4 т урана в год, а промышленный реактор требовал около 100 т урана. Но здесь проекту сопутствовала удача: физики Кикоин и Харитон, посланные в оккупированную Германию для поисков следов исследований немцев в области ядерной проблемы, на небольшом полустанке в мае 1945 года обнаружили свыше 100 тонн урана. Эта находка помогла на год сократить срок запуска первого промышленного реактора для получения плутония.

Решалась и кадровая проблема. В месячный срок Центральное статистическое управление СССР провело регистрацию и учет всех специалистов-физиков, работавших во всех отраслях народного хозяйства, после чего Курчатов отобрал нужных ему для Лаборатории № 2 специалистов.

В мае 1948 года был закончен основной монтаж реактора, а в конце июня его мощность достигла проектного значения. На постройку реактора ушел год и восемь месяцев. Из наработанного им плутония был подготовлен ядерный заряд для испытания атомной бомбы. Бомба была испытана 29 августа 1949 года.

Да, методы организации работ были жесткими, успехи достигались неимоверным трудом, энтузиазмом, порой оплачивались многими жизнями. Но разве иначе, не мобилизационным образом, могло быть осуществлено такое научное, технологическое, организационное и производственное чудо как советский атомный проект?

В 1945 году только что окончившаяся «горячая» война без всякого перерыва перешла в другую, позже до конца оформившуюся как неклассическая «холодная». Но до момента создания советской бомбы в чреве этой холодной войны вызревал американский замысел ядерного блицкрига против СССР. Реализовав ядерный проект, советская наука и советский народ создали то оружие, которое до сих пор не дает американцам и их союзникам по НАТО перевести в практическое русло план ядерного блицкрига против России.

Послевоенный Запад бросил против СССР союз ЦРУ, Ватикана, мафии и недобитых фашистов — нынешний мир стал результатом их реванша Газета «Суть времени» №683 / 8 октября 2026

Смерть папы римского Иоанна Павла I 28 сентября 1978 года была громом среди ясного неба для всего католического мира. 65-летний папа римский пробыл на священном престоле всего лишь 33 дня. Он казался не просто здоровым, он как будто бы постоянно излучал энергию своей улыбкой.

И теперь он был мертв. По Риму сразу же пошли слухи об убийстве папы. Ведь Иоанн Павел I перед смертью успел объявить о своем намерении реформировать скандально известный Институт религиозных дел — он же Банк Ватикана.

Банк Ватикана был основан в 1942 году и почти сразу стал ключевым звеном в том наркооружейном метакартеле, о котором мы заговорили в связи с рассмотрением фигуры Джеффри Эпштейна.

Напомним, что метакартель был создан на основе альянса американской организованной преступности и Управления стратегических служб (УСС) в ходе Второй мировой войны. Один раз этот альянс сыграл и позитивную роль — в ходе высадки союзных войск на Сицилию, известной как операция «Хаски». Тогда близкие связи Чарльза «Лаки» Лучано — главы нью-йоркской мафиозной семьи Дженовезе — с главой сицилийской «Коза ностры» Калоджеро Виццини (он же Дон Кало) позволили союзным войскам совсем малой кровью взять остров под контроль.

А откуда у УСС возникла идея заручиться поддержкой именно Дона Кало в преддверии высадки на Сицилию и открытия итальянского фронта? Этот ход подсказал директору операций УСС по Италии Эрлу Бреннану заместитель госсекретаря Ватикана монсеньор Джованни Монтини — будущий папа римский Павел VI.

Вопрос, к кому из местной элиты обратиться при высадке на Сицилии, был весьма деликатным, так что решение Бренанна прибегнуть к совету представителя Ватикана было совсем не столь экзотичным, как могло бы показаться.

Основатель УСС Уильям Донован очень ценил Ватикан, который, как и теперь, обладал тогда широкими возможностями для ведения гибридных войн и славился способностью осуществлять разведку.

Донован был обязан связью с Ватиканом в первую очередь Фрэнсису Спеллману — архиепископу Нью-Йорка и впоследствии кардиналу. Спеллман был карьеристом и интриганом от бога. Еще будучи семинаристом в римском Североамериканском колледже, он научился виртуозно обхаживать высшую церковную знать. Этот навык ему помог в конце 1920-х годов подружиться с Эудженио Пачелли, ставшим в 1929 году государственным секретарем Ватикана, а в 1939 году — папой римским Пием XII.

Конечно, никакой «разведки Ватикана» официально не существует. Но вся собранная католическими служителями информация стекается к государственному секретарю Ватикана. Дружба с Пачелли помогла Спеллману погрузиться в мир церковной разведки и тайной дипломатии. И в этот мир Спеллман, с его властными амбициями, вписался весьма органично.

В США Спеллман культивировал связи с деловой и политической элитой, делая особый упор на ирландских католиков, таких, например, как Джозеф Кеннеди и Уильям Донован, однако только ими он не ограничивался. Так, его доверительные отношения с президентом США Франклином Рузвельтом позволили наладить дипломатическую связь между Вашингтоном и Ватиканом.

Пачелли, взойдя на папский престол, сделал своего друга архиепископом Нью-Йорка. Благодаря этому Спеллман стал одной из самых влиятельных политических фигур не только Нью-Йорка, но и всей страны. Все важные назначения в Нью-Йорке шли через него. Спеллман не засиживался в Нью-Йорке. И Рузвельт, и Пий XII регулярно использовали его как спецпосланника. Причем иногда Спеллман в ходе своих визитов одновременно представлял и папу римского, и президента США.

Например, в 1943 году он официально нанес визит испанскому фашистскому диктатору Франциско Франко как представитель папы Пия XII, одновременно передав ему послание от Рузвельта с требованием дистанцироваться от гитлеровской Германии.

Естественно, отношения между Спеллманом и Донованом, а также между Спеллманом и директором ФБР Джоном Эдгаром Гувером основывались на большом взаимном интересе. С одной стороны, беседы со Спеллманом давали руководителям американских спецслужб возможность заглянуть в карты разведки Ватикана. С другой стороны, Спеллман, а через него и созвучные ему радикально антикоммунистические силы внутри Ватикана, лидером которых был сам Пий XII, получали канал воздействия на американское руководство.

Взаимодействие между американскими спецслужбами и Ватиканом не было вербовкой одной стороны другой. Оно было сверкой часов. Американцы нуждались в помощи Ватикана для расширения своей агентурной сети в Европе. Порой они также пользовались аналитикой ватиканского госдепартамента. Но они сами прекрасно знали, что им нужно идеологически. И именно поэтому УСС было готово работать даже с рекомендованными Ватиканом нацистскими военными преступниками. Ведь тезис о том, что коммунизм страшнее фашизма, разделяли и Пий XII со Спеллманом, и Донован с Гувером.

Из песни слов не выкинешь. Спеллмана с Гувером связывала не только фанатическая ненависть к коммунизму и жажда власти. Они оба питали слабость к тайным гомосексуалистским вечеринкам. Как и Гувер, Спеллман дружил с мафиозным юристом Роем Коном и посещал организованные им с целью сбора компромата вечеринки в «голубом номере» Plaza Hotel. Впрочем, организованные самим Спеллманом в своей резиденции оргии ничем не уступали вечеринкам Кона. По воспоминаниям очевидцев, когда кардинала Спеллмана однажды спросили, не боится ли он того, что кто-нибудь из мальчиков-алтарников расскажет о том, что он с ними делал, кардинал усмехнулся — «ну кто бы поверил в такое?»

В наше время, после педофильского скандала с католическими священниками начала 2000-х, история об американском архиепископе, устраивавшим оргии в своей резиденции, представляется хоть и тошнотворной, но совсем не удивительной. А в 1940-е и 1950-е годы в такое действительно мало кто мог бы поверить.

Среди весьма пригодившихся УСС и ЦРУ контактов Спеллмана были руководители Банка Ватикана — «черный» граф Энрико Галеацци и Микеле Синдона. Синдона заодно входил в окружение Дона Кало. Естественно, он поспешил воспользоваться своим положением ватиканского банкира, чтобы отмывать деньги для сицилийской «Коза ностры» и ее американских филиалов. Именно через Банк Ватикана проходила значительная доля нацистского золота, тайно вывозимого из Германии после окончания войны. Через него, в свою очередь, США направили $65 млн из «черных фондов» ЦРУ для грубого вмешательства в итальянские выборы в 1948 году.

Но американское вмешательство в Италии не ограничивалось так называемой мягкой силой. Контрразведка итальянской резидентуры ЦРУ во главе с Джеймсом Энглтоном вооружала и финансировала группировку Дона Кало и другие подразделения итальянской «Коза ностры». С поддержкой ЦРУ и Ватикана мафия развернула кровавый террор против итальянской компартии и ее сторонников.

Для особенно грязной работы Энглтон ввозил американских мафиози. Например, расстрелом первомайской демонстрации в сицилийской Портелла-делле-Джинестре руководил американский гражданин Франк Коппола из Детройта. Его головорезы в тот день убили 11 человек и ранили 57. А оплатил бойню сам Уильям Донован через свою компанию World Commerce Corporation.

Но для кампании террора против итальянских коммунистов Энглтон и попросившие о его помощи иерархи Римско-католической церкви воспользовались не только убийцами из «Коза ностры». У Энглтона был еще более мощный актив: князь Юнио Валерио Боргезе.

«Черный» князь Боргезе был первопроходцем в области морских диверсионных операций в начале войны, но закончил ее он во главе фашистского карательного соединения в 50 тыс. штыков. Каратели Боргезе формально подчинялись Бенито Муссолини, но фактически Боргезе действовал под началом обергруппенфюрера СС Карла Вольфа — главнокомандующего СС в Италии.

Именно Вольф был истинным хозяином Северной Италии после ареста Муссолини. И именно он с помощью спецназовцев Отто Скорцени вытащил Муссолини из заключения. После этого Муссолини уже по сути был марионеткой Вольфа. И с этим новым эсэсовским командованием морские диверсанты Боргезе перебрались на сушу и составили ядро силы, главной задачей которой был террор против итальянских партизан и сочувствовавшего им мирного населения.

А тем временем Вольф вел тайные переговоры о «мягкой» капитуляции немецких войск в Северной Италии с Алленом Даллесом, возглавлявшим тогда резидентуру УСС в Берне. А Энглтон, как подчиненный Даллеса, взял в плен Боргезе. Точнее, Энглтон спас Боргезе от расстрела партизанами, переодел его в американскую военную форму и тайно привез в Рим. Там они долго беседовали и поняли, что очень пригодятся друг другу. Когда настала пора развернуть предвыборный террор по благословению Пия XII и Спеллмана, Боргезе еще находился в формальном заключении — суд освободил его из-под стражи в 1949 году. Но его боевики были готовы действовать по указаниям Энглтона.

Итак, на исход итальянских парламентских выборов 1948 года параллельно влияли Ватикан и ЦРУ через пропагандистскую кампанию и террор, развязанный бывшими фашистскими карателями Боргезе на паях с мафией. Эту операцию многие исследователи называют первой пробой пера фашистско-натовской подпольной сети «Гладио». Существование сети «Гладио» впервые признал премьер-министр Италии Джулио Андреотти в 1990 году. Тогда же было объявлено о ее роспуске. Формально задачей «Гладио» было создание и поддержание в боеспособном состоянии сети особых военизированных групп, которые должны были действовать в глубоком тылу советских войск в случае советского вторжения на территорию блока НАТО. Доктрина по-английски называлась «Stay behind» («остаться позади»).

Примечательно, что первые подобные группы «Stay behind» были организованы не силами НАТО, а фашистской Германией и Италией. И кадры из этих старых групп перетекли к натовцам. Основным родом деятельности групп сети «Гладио» по факту стал политический террор.

Этот политический террор был составной частью выдвинутой ЦРУ «стратегии напряженности». Она предполагала сознательную дестабилизацию западных стран, в первую очередь Италии, с целью не допустить прихода к власти коммунистов мирным путем. Стратегия напряженности подразумевала, помимо прочего, проведение операций под чужим флагом, особенно с целью дискредитации коммунистов. Наиболее известной такой операцией было убийство премьер-министра Италии Альдо Моро в 1978 году.

Реализация стратегии напряженности через сеть «Гладио» стала возможной благодаря каналам тайного финансирования. А значит, благодаря сформированному американской разведкой и организованной преступностью наркооружейному метакартелю. И благодаря структурам Банка Ватикана, через которые отмывались наркодоллары для «Гладио».

Обеспечивали все это конкретные люди. Со стороны ЦРУ — это в первую очередь уже упомянутый Джеймс Энглтон и Уильям Колби — впоследствии директор ЦРУ. Оба они, особенно Колби, считались консервативными католиками. А взаимодействовали они с альянсом послевоенной фашистской элиты и старой европейской аристократии. Попробуем описать этот альянс.

Боргезе называли «черным» князем. А друга кардинала Спеллмана Энрико Галеацци звали «черным» графом. Какое отношение они имели друг к другу? Они оба принадлежали к фашистскому лагерю, однако этим одним их «чернота» не исчерпывается. И князь Боргезе, и граф Галеацци принадлежали к так называемой черной аристократии. Это были дворянские роды, оставшиеся верными папе римскому после того, как король Италии Виктор Эммануил II завоевал Папскую область в 1870 году в ходе объединения Италии. Многие роды черной знати — это потомки высших церковных иерархов. Например, к роду Боргезе принадлежал папа римский Павел V.

С 1870 года вплоть до заключения конкордата с режимом Муссолини в 1929 году папы римские себя называли «пленниками», претендуя при этом на светскую власть над территорией бывшей Папской области. Муссолини же своим официальным признанием государственности Ватикана резко усилил положение черной знати. Ее представители, в свою очередь, вошли в руководство фашистской Италии. Например, князь Джакомо Медичи дель Васкелло занимал пост заместителя председателя Совета министров фашистской Италии. А когда пришла пора наместнику рейхсфюрера СС Карлу Вольфу вести переговоры с Алленом Даллесом о сдаче немецко-фашистских войск в Италии, их переговоры организовал еще один представитель черной знати — камергер папы римского барон Луиджи Парелли.

Обсуждение взаимоотношений Ватикана с неофашистами во главе сети «Гладио» неминуемо выводит нас на фашистскую масонскую ложу Propaganda Due, или P2 (Пи2). Это очень странная организация. Традиционно считалось, что само понятие «фашистская масонская ложа» — это оксюморон. Ведь фашистские режимы Муссолини и Гитлера безжалостно боролись со всякими структурами, претендовавшими на параллельную власть. Католическая церковь тоже традиционно запрещает своим иерархам состоять в масонских ложах. Но Р2 включала десятки католических иерархов, объединившихся с неофашистами, мафиози, военными, спецслужбистами и бизнесменами.

Во главе Р2 стоял финансист, чернорубашечник и давний соратник князя Боргезе — Личо Джелли. Он же был партнером ватикано-мафиозных банкиров Микеле Синдона и Роберто Калви. Под его началом ложа Р2 приобрела огромное влияние. Пишущие про итальянскую политику второй половины ХХ века журналисты называют ложу Р2 тайной властью в этой стране. И когда смерть папы Иоанна Павла I стали называть убийством, то подозрения пали в первую очередь на ложу Р2.

С некоторыми исключениями (например, членство в ложе аргентинского диктатора Хуана Перона), Р2 была итальянской структурой. Существование транснационального спецслужбистско-мафиозного метакартеля предполагает существование и международной структуры, способной влиять на Р2.

В первом приближении роль этой структуры в годы холодной войны выполнял Мальтийский орден. Это значительно более древняя структура, и ее члены продвигали повестку метакартеля и «Гладио» задолго до взлета влияния ложи Р2 под началом Джелли. Собственно, Джелли и основные деятели Р2 сами были членами Мальтийского ордена. В списке его членов можно найти и ключевых действующих лиц сети «Гладио» и их американских контрагентов.

Сказать, что субъектом возрождения фашистских структур под протекцией США и Ватикана был Мальтийский орден, значит серьезно упростить картину. Да, ключевые действующие лица этого возрождения были членами этого ордена. А значит, они могли вместе, за закрытыми дверями, нечто обсуждать. Для тайных элитных контактов такого рода всегда нужны такие места для закрытых встреч. И когда одно место становится неудобным или избыточно «засвеченным» сенсационными репортажами, обычно находится какое-нибудь другое.

Вместо заключения

Когда руководством зарождавшегося в те годы ЦРУ было принято решение использовать нелегальные потоки наркотиков и оружия для финансирования своих тайных операций, оно полностью отдавало себе отчет об их природе. Эта стратегия предполагала формирование сложной системы взаимодействия и перекрестного влияния между американской разведкой, специальными структурами Ватикана и неонацистским подпольем. Цель у этого альянса была одна — обеспечить реванш неофашистов в противостоянии с СССР и его союзниками. Нынешняя мировая обстановка — результат этого реванша. Проследив историю формирования этого альянса, мы можем далее обратить свое внимание на несколько сюжетов, связывающих его послевоенную деятельность и наши дни. Об этом — в следующей статье.

27 марта 1946 года под грифом «Совершенно секретно» выходит постановление Совмина СССР, в котором назначаются премии «за научные открытия и технические достижения в области использования атомной энергии» Газета «Суть времени» №58 / 11 декабря 2013

Суммируя всё, что было сказано нами в этой серии статей о непростых отношениях власти и науки в России, следует снова обратить внимание на тот базовый, основополагающий принцип, на котором строилось соглашение этих двух субъектов. Принцип этот заключался в договоренности, что Россия — превыше всего, что обеспечение безопасности и суверенитета России есть непререкаемая константа.

Ведь у каждой из сторон этого соглашения были свои задачи.

Задача науки заключается в изучении и познании космоса и человека — и необъятность этой задачи делает ученого «общечеловеком», членом мировой семьи ученых. Такому «гражданину мира» мало интересны проблемы защиты какого-то национального государства. Но лучшие русские ученые считали иначе. Они были убеждены, что без России — реальной России как государства и мистической России как души мира — не может быть познан ни космос, ни человек.

Глобальной задачей государственной власти в идеале является обеспечение безопасности страны и ее народа. Но власть — это тоже люди, а люди очень часто подменяют безопасность страны безопасностью себя. За заботами о собственном выживании и процветании забывая о том, что лишь безопасность страны дает шанс на спасение и отдельному человеку, и народу в целом.

Таким образом, соглашение между научной элитой России и государственной властью могло строиться лишь на базисе патриотизма. Ученые были готовы поддерживать власть до тех пор, пока они видели, что та печется о стране. А власть, в свою очередь, напоминала ученым, излишне уходившим в абстрактные выси, о болях и проблемах России.

Когда в предреволюционные годы царская власть перестала справляться со своими главными задачами спасения России, наука отказала ей в доверии. И стала внимательно присматриваться к новой большевистской власти — готова ли она поставить главным приоритетом Россию? Ведь лозунг о «мировой революции» вполне можно было трактовать и так — за счет России.

После революции большевики должны были доказать — и не только ученым, но и всему народу, что они действуют на благо страны. И пока они этого не доказали, они были вынуждены терпеть от ученых любую оппозиционную «фигу в кармане».

Это был первый этап — момент заключения союза Советской власти и науки. Проверку на прочность он прошел в период индустриализации. Ученые (еще не в полном смысле слова «советские») сделали то, что от них требовалось — вывели страну на передовые научно-технические и промышленные рубежи. Но и сталинская власть, приняв в жесткой идеологической борьбе с троцкизмом концепцию строительства социализма в отдельно взятой стране, доказала, что для нее великая Россия обладает собственной ценностью, а не является расходным материалом для совершения мировой коммунистической революции.

Это означало, что власть теперь имеет больше права требовать от ученых солидарности в идеологической области, причем солидарности непоказной и нешуточной. Тем более что появилось целое поколение молодых ученых с действительно советской идеологией («советских ученых» в полном смысле слова) — и теперь уже оппозиционность в идеологии выглядела почти как предательство. Она всё еще прощалась особо маститым, всемирно известным ученым типа П. Л. Капицы, но тоже до определенной степени.

С началом Великой Отечественной войны наступил второй этап в развитии отношений между учеными и властью. Власть пошла на обоснованное — как-никак война, и какая! — идеологическое ужесточение и потребовала от ученых соблюдения таких же правил поведения, какие принял и поддержал весь советский народ. Ведь Великая Отечественная война была не обычной войной, когда одна страна пытается захватить территорию и ресурсы другой страны. Это была, прежде всего, схватка двух идеологий — коммунизма и фашизма. Недаром попавшим в немецкий плен коммунистам и комиссарам не было никакой пощады. А идеологическая борьба на фронте требовала укрепления и идеологических тылов: отсюда и ряд политических процессов, в том числе, и против ученых, перед войной и в самом ее начале.

Надо сказать, что и эту вторую проверку на прочность, проверку войной, союз власти и науки успешно выдержал. Ученые проявили подлинный патриотизм, верность Родине, огромную научную и гражданскую ответственность. Власть, в свою очередь, создавала для их творческой деятельности все возможные условия, оберегала их как высшую государственную ценность.

Конечно, не всё было так гладко: не обошлось без перегибов, о которых очень любят надрывно говорить представители сегодняшней либеральной интеллигенции. Речь идет об инспирировании политических дел против ряда ученых и конструкторов, которых затем сажали в спецтюрьмы НКВД, так называемые «научные шарашки», где они в качестве заключенных работали над насущными военными научно-техническими проблемами. Да, санаториями эти «шарашки», конечно, не были, но и настоящими тюрьмами с жестоким режимом — тоже.

Мы не воспеваем сталинскую систему, а всего лишь пытаемся понять, превратились ли отношения власти и науки из добровольно заключенного, хоть и неписанного, союза, в нечто иное — в жесткое прямое управление со стороны власти? И если это было так, то было ли бы возможно подлинно творческое научное созидание? Могло ли оно существовать, если бы стимулом к нему были только карательные санкции со стороны власти?

В воспоминаниях, оставленных участниками тех событий, учеными или партийными организаторами производства, конечно, проскальзывают нотки горечи по отношению к судьбе несправедливо осужденных, брошенных в спецтюрьмы, отправленных на поселение. Но эти нотки никак не являются главенствующими.

Судьба С. П. Королева, которую очень часто приводят как пример «страданий гения при тоталитаризме», возможно, является в этом отношении самой показательной. Дело в том, что Королев оказался в числе немногих крупных конструкторов, которых не сразу посадили в «шарашку», в среду ученых и инженеров, а на общих основаниях отправили в магаданский лагерь. Нетрудно догадаться, почему так произошло.

Ракетное НИИ, где работал Королев, опекал М. Тухачевский. После его ареста было возбуждено дело о троцкистском заговоре в РНИИ — в июне 1938 года под следствие попали многие ученые, а руководители института были расстреляны. В отношении Королева следствие длилось целый год, а в августе 1939 года он по этапу попадает на золотоносный прииск. Но через полгода, в феврале 1940-го, власти спохватились — Королева возвращают в Москву, сокращают ему срок и переводят в спецтюрьму НКВД, где работает его учитель А. Н. Туполев с большой группой ученых и конструкторов.

Конечно, арест, суд, приговор, потеря честного имени — трудное испытание для любого человека. Тем не менее, Сергей Павлович не проклял власть и страну. Вместе с Туполевым он активно работает над бомбардировщиком Ту-2, одновременно по собственной инициативе разрабатывает проекты управляемой аэроторпеды и ракетного перехватчика. По воспоминаниям знавших его близко сотрудников, Королев «никогда не был озлоблен... Он никогда не жаловался, никого не проклинал, не ругал. У него на это не было времени. Он понимал, что озлобленность вызывает не творческий порыв, а угнетение».

Сильные духом люди понимали, что на карте стоит судьба страны. И личное ставили гораздо ниже общественного. Сегодня, в нашу индивидуалистическую эпоху, это многим кажется странным и непонятным.

Непонятливым, по-видимому, нужно напомнить, насколько суровым было время. Трудно было всем — и тем, кто сидел, и тем, кто был на воле. На всех производствах, работающих для фронта, было введено военное положение. Конструкторам, инженерам и рабочим сутками, а то и неделями запрещалось покидать заводы, ошибка в чертежах рассматривалась как военное преступление. Бригадирами были шестнадцатилетние мальчишки, а рабочими у станков — бывшие домохозяйки и вчерашние школьники.

К трудностям, порожденным войной, добавлялась необходимость соблюдения секретности. Известно, например, что за секретами ракетной установки М-13 («катюши») охотились десятки шпионов в тылу, а на фронте захват хотя бы одной установки был поставлен как первоочередная задача директивой немецкого Главного командования.

Главный конструктор «катюш», академик В. П. Бармин, не сидел в «шарашке», но он и его сотрудники, днем и ночью работая над совершенствованием ракетных установок на заводе «Компрессор», сами обрекли себя на условия, возможно, еще более суровые, чем в спецтюрьме. И так работали очень многие ученые и конструкторы.

Здесь можно было бы задаться вопросом — действительно ли свободное во всех смыслах творчество плодотворнее творчества, которому ставятся определенные ограничения? Но эта проблема, скорее, философская, и вряд ли можно здесь дать однозначный ответ. Но на практическом уровне существует множество примеров того, что именно ограничения, трудные жизненные обстоятельства являются мощным катализатором творческого процесса. Да и опыт войны показывает, что эффективность научно-технической и конструкторской работы, несмотря на тяжелейшие условия, возросла в разы.

Однако вернемся к нашим описаниям этапов выстраивания союза науки и власти. Окончание войны постепенно снимало ужесточение второго этапа — ученых не только освобождали из «шарашек» и возвращали в институты, но и предоставляли им мощные стимулы для творчества. Еще до конца войны из-за границы в библиотеки АН СССР стали поступать научные книги и специальные журналы. Ученым предоставлялись возможности поездок за рубеж — правда, поначалу только в связи с оборонными задачами.

Тот же самый С. П. Королев, освобожденный в июле 1944 года по личному указанию Сталина, весной 1945 года командируется в Германию для ознакомления с немецкими разработками ракет «Фау». Там в это время уже работает целый институт: в составе которого ведущие советские инженеры и конструкторы.

И, чтобы уж окончательно прояснить судьбу Королева, напомним, что после поездки в Германию, в августе 1946 года, как крупнейший специалист в области ракетного движения, он назначается Главным конструктором Особого конструкторского бюро (ОКБ-1) по разработке баллистических ракет дальнего действия.

Советским ученым, конструкторам, организаторам производства, всему народу пришлось направить чрезвычайные усилия на создание атомного оружия.

И, тем не менее, власть не отменила послевоенное послабление для научно-технической интеллигенции. Она не отменила его, несмотря на новое предельное напряжение сил, на гонку сроков, масштабы и сложность строительства и даже несмотря на то, что возглавлял атомный проект всемогущий и ничего не прощающий глава НКВД Л. Берия. Власть понимала: предстоит гигантская работа, новый научно-технический рывок, и делать его должны были заинтересованные и вдохновенные люди, а не забитые «рабы тоталитарной системы».

В доказательство того, что власть повела себя именно так, приведем один достаточно яркий пример.

За решение проблем последующего уровня сложности устанавливались вторая, третья, четвертая и пятая премии с несколько меньшим, но тоже очень существенным вознаграждением.

В 1949 году, после успешного испытания атомной бомбы, эти премии получила большая группа ученых и конструкторов, среди которых были И. В. Курчатов, Н. А. Долежаль, В. Г. Хлопин, А. А. Бочвар, Ю. Б. Харитон и другие.

Такие привилегии ученым не означали, что у государства, наконец, появилась возможность воздать ученым по заслугам. Нет, это была не плата за прошлое, а аванс на будущее — знак заинтересованности в их уме и таланте, знак понимания необходимости введения нового формата отношений между властью и наукой, знак острейшей необходимости в кратчайшие сроки совершить новый рывок во имя выживания народа и государства.

Как был сделан этот рывок — в следующей статье.

Систему специализированных научных институтов, ориентированных одновременно на фундаментальные исследования и прикладные работы, стали называть «большой наукой», а западные страны принялись копировать это советское ноу-хау ИА Красная Весна

Несмотря на довольно быстрый промышленный рост в конце XIX века, научная и технологическая самодостаточность России оставалась крайне низкой. Конечно, были собственные исследования и изобретения, но они редко касались базовых технологий промышленного производства. «Открытость» Европе и США бурно развивавшегося, но всё еще слабого российского капитализма в технологической области скорее напоминала колониальную зависимость.

Достаточно сказать, что с началом Первой мировой войны, как только экспорт-импорт между Россией и Германией был закрыт, в российской промышленности начался хаос: она оказалась не в состоянии заменить покупаемые за рубежом военные товары собственными. Лишь через год после начала войны военным руководством страны было принято решение (только решение!) развивать собственное производство автомобилей, воздушных аппаратов, химикатов, радио, оптических устройств и других промышленных товаров военного назначения.

Как писал генерал-лейтенант А. А. Маниковский, начальник Главного артиллерийского управления, а затем помощник военного министра по снабжению, «Германия снабжала весь мир, включая Россию, орудиями войны, а мы платили свои деньги за развитие дорогостоящей германской военной промышленности».

Вот и в начале мировой войны первым побуждением военного руководства России было обратиться к союзникам — Англии, Франции, США — и к нейтральным странам с просьбой о поставках оружия и о приобретении новых технологий. Дошло до того, что военные заказы размещали у недавнего врага — у Японии.

Кризис недовооруженности нарастал, между тем на фронтах каждый день промедления с поставками военной техники и боеприпасов приводил к огромным человеческим жертвам. Вот что писал один из командиров корпусов военному министру А. А. Поливанову, требуя срочно поставить в действующую армию артиллерийские снаряды:

«Немцы вспахивают поля сражений градом металла и ровняют с землёй всякие окопы и сооружения, заваливая часто их защитников землею. Они тратят металл, мы — человеческую жизнь. Они идут вперед, окрыленные успехом, и потому дерзают; мы, ценою тяжких потерь и пролитой крови, лишь отбиваемся и отходим».

Когда надежды на чужую помощь окончательно рухнули, процесс модернизации русской военной промышленности был, наконец, запущен. С большим запозданием, лишь ко второму и третьему году войны, он начал набирать обороты.

Война стала катализатором не только модернизации военной промышленности, но и отечественных научных разработок в этой области.

До войны российская наука по традиции стремилась быть «чистой» — практическими, «прикладными» исследованиями она пренебрегала гораздо откровеннее, чем утилитарная в своей основе западная наука. Впрочем, и сама российская промышленность, почти целиком ориентированная на заимствование с Запада, не предлагала отечественным ученым почти никаких сфер применения их наработкам. Война резко и драматично изменила сложившиеся приоритеты — патриотическое чувство и неотложные нужды фронта вынудили ученых вплотную заняться животрепещущими военными проблемами.

Именно поэтому ведущие и наиболее дальновидные отечественные ученые (К. А. Тимирязев, В. И. Вернадский, В. Н. Ипатьев и др.) заговорили о реформе научных организаций, их сближении с практическими потребностями страны. Они ратовали за создание целой сети специализированных институтов, где были бы собраны воедино крупные коллективы ученых (наука) и инженеров (технология). Усилия этих коллективов следовало направить на междисциплинарные проекты, дающие толчок развитию всей экономики в целом, причем не только на период войны, но и на длительную перспективу.

Однако в условиях войны эти проекты никак не могли быть осуществлены. Чуть ли не единственным исключением стало создание российской химической промышленности — вследствие настоятельной потребности во взрывчатых веществах и благодаря огромным организационным усилиям В. Н. Ипатьева. Но после революции и выхода России из войны проект создания сети специализированных институтов вновь оказался востребован. Буквально спустя несколько месяцев после революции он был одобрен и принят Советским правительством.

Одним из первых прообразов таких институтов стала Комиссия по изучению естественных производительных сил России (КЕПС), созданная по инициативе В. И. Вернадского. Вернадский, на которого война и ее чрезвычайные тяготы для страны оказали огромное воздействие, настойчиво убеждал, что главной задачей, с которой столкнется русская наука после войны, будет не соперничество с другими странами в сфере чистой науки, а исследование собственных природных ресурсов России и их использование в промышленности. В докладе «Об изучении естественных производительных сил России» в апреле 1915 года он говорил:

«Русское общество внезапно осознало свою экономическую зависимость от Германии, которая нетерпима для богатой страны и для энергичной сильной нации... Одно из следствий, а также и одна из причин экономической зависимости России от Германии — чрезвычайная недостаточность нашего знания природных и производительных сил, которые Природа и История даровали России».

В качестве первого шага Вернадский предложил подготовить серию подробных обзоров имеющихся сведений о российской энергии, минералах, рудах, растениях, животных и химических фабриках. Через год эти отчеты были опубликованы. На следующий 1916 год КЕПС предложила создать исследовательские институты и лаборатории для изучения платины, физико-химического анализа, гидрологии, сплавов и металлографии, нефти. Это не было осуществлено ни царским, ни Временным правительством — сделали это большевики.

Нельзя сказать, что отношения ученых и Советской власти были безоблачными, но можно смело утверждать, что большевики были готовы терпеть политическую разноголосицу в среде ученых, ставя лишь два условия: неучастие ученых в антисоветской политической деятельности и их патриотизм, не обязательно ярко-красного цвета. Конечно, не обходилось и без острых эксцессов, подобных высылке профессоров и творческих деятелей за границу в 1922 году, но в целом ученые и инженеры, готовые работать на благо страны, получили такую возможность.

Одним из первых согласился сотрудничать с новой властью патриарх отечественной науки К. А. Тимирязев. Он был по политическим взглядам демократом, но поддержал большевиков в самые первые послереволюционные дни и как пацифист, и как патриот. По личному указанию В. И. Ленина был опубликован сборник выступлений знаменитого ученого «Демократия и наука», а авторитет Тимирязева помогал привлечь других академических ученых к сотрудничеству с властью.

Знаменитый химик генерал В. Н. Ипатьев был убежденным монархистом и не приветствовал не только Октябрьской, но даже Февральской революции. При этом он не верил в утопические цели большевиков. Но он хорошо понимал, что они — единственная сила, способная вывести страну из кризиса. Поэтому он сам без колебаний пошел на активное сотрудничество с новой властью и убеждал своих коллег, что в трудные для страны времена интеллигенция не должна вступать в оппозицию Советскому правительству. Монархист В. Н. Ипатьев в мае 1920 г. был назначен начальником Центральной научно-технической лаборатории Военного министерства, а впоследствии как член коллегии ВСНХ он успешно курировал всю химическую промышленность и исследования по химии.

Лидер либеральной оппозиции Московского университета и его ректор биолог М. М. Новиков весьма успешно сотрудничал с Наркоматом промышленности в качестве главы московской комиссии научных экспертов, хотя периодически устраивал политические забастовки университетских профессоров.

Долго не принимал идей советской власти В. И. Вернадский, который был либералом и министром просвещения Временного правительства. До 1920 года, окончания Гражданской войны, он предлагал свои идеи по изучению производительных сил России украинским националистам, генералам белой армии, но и его КЕПС, и интересы России всем этим силам были чужды. Поняв это, Вернадский не эмигрировал с остатками белого движения из Крыма, а вернулся в Петербург для работы в Российской академии наук.

Большевики поставили перед Академией наук задачу «рационального развития промышленности и рационального распределения экономических сил страны». Уже 12 апреля 1918 года Советское правительство одобрило финансирование КЕПС, детища Вернадского, позволявшее приступить к широкомасштабной деятельности. Два первых института: для физико-химического анализа и для платиновых и драгоценных металлов, предложенные КЕПС — приступили к работе летом 1918 года, следом за ними открылись институты гидрологический, глинозема и радия.

Такие научно-производственные центры обладали целым рядом преимуществ по сравнению с традиционными формами консультаций и экспертизы ученых при решении той или иной производственной проблемы.

Эта форма исследовательско-производственных комплексов во главе с Академией наук в качестве высшего административного органа сложилась не сразу, но важно было то, что в хаосе и бурях революции и Гражданской войны новая социалистическая власть не только сумела взять всё полезное и важное из научного багажа прежней России, но и воплотила наиболее перспективные научные и организационные идеи в жизнь.

При этом Советская власть действовала с абсолютным бесстрашием. Профессор Д. С. Рождественский, эксперт мирового класса в области оптики и спектроскопии, в ответ на запрос главы ВСНХ о возможности возобновления производства биноклей для Красной Армии предложил ни много ни мало возродить всю отечественную оптическую промышленность, поставив во главе научный институт. Через месяц был получен положительный ответ о создании Государственного оптического института, которому поручалось решить эту огромную задачу.

А чуть позже Д. С. Рождественский был командирован в Германию с астрономической по тем временам суммой в 200 тысяч валютных рублей для закупки научной литературы и инструментов. Помогла инфляция в Германии — ученый закупил такое количество высококлассной аппаратуры, что Оптический институт смог развернуть исследования сразу по нескольким направлениям: спектроскопии и квантовой теории, технологии оптического стекла, конструкции оптических приборов, физической и электронной оптике, фотографии, фотометрии, фотохимии. Благодаря этим исследованиям и новой фабрике СССР смог в 1927 году полностью прекратить импорт оптического стекла.

В Америке эта организационная форма появилась лишь перед Второй мировой войной в виде национальных лабораторий, находящихся под полным контролем и при обязательной поддержке государства. Но неоспоримый приоритет ее создания принадлежит русской и советской науке. Ее гигантские возможности были подтверждены уже позднее, в предвоенные годы и в ходе Великой Отечественной войны.

Об этом — в следующей статье.

США обрушивают старый мировой порядок так, чтобы его обломки придавили Китай и Европу, где кризис уже расчищает дорогу АдГ Газета «Суть времени» №682 / 26 сентября 2026

Обзор ключевых событий прошедшей недели

Один из главных способов изменения глобального мирового устройства — это масштабная катастрофа, которая необратимо ломает предыдущую систему, понуждая выживших выстраивать новую. Такого рода катаклизмом ранее традиционно выступали стихийные бедствия, включая эпидемии и смену климата, масштабные войны, революции, а с наступлением эпохи капитализма к арсеналу рукотворных инструментов добавились еще и экономические кризисы.

В данный момент мы наблюдаем разворачивание сразу двух кризисов — топливно-энергетического и связанного с ним продовольственного. Оба очевидным образом являются рукотворными и оба (для надежности) направлены именно на слом существующего однополярного порядка, то бишь американской гегемонии.

Уже многими, включая действующую американскую администрацию, открыто признано, что Китай бросил вызов американской гегемонии. А США этот вызов приняли в присущей им манере. При этом все понимают, что США больше не могут удерживать гегемонию, опираясь на прежде действовавший порядок вещей — доллары+авианосцы. И военных силенок маловато, и экономические проблемы внутри страны вкупе с социальными сильно давят, ну а действующая политическая элита, мягко говоря, не фонтан и больше озабочена набиванием карманов и сохранением своих властных позиций, нежели величием Америки. И тут что Трамп, что Байден, что их присные — разница невелика.

Но, как гласит комсомольская мудрость, если пьянку (то бишь обрушение гегемонии) нельзя предотвратить, то ее нужно возглавить. И ломать существующую систему так, чтобы себе оставить побольше влияния при минимуме усилий, а врагам — наоборот, побольше проблем при минимуме приобретений. Вот для этого и сооружается управляемый снос здания гегемонии (он же кризис) так, чтобы обломками завалило Китай и остальных «партнеров».

Два главных ТВД, на которых в данный момент разворачивается прокси-война США с Китаем, — это Иран и Украина.

Мы уже неоднократно указывали, что в стратегическом смысле для США выгодно затягивание иранского конфликта, поскольку блокада нефтеэкспорта через Ормуз сильно бьет по экономике Китая и Европы. Иногда даже возникает ощущение, что Иран, вернее, некоторые группы в иранской элите, вольно или невольно подыгрывают своим американским партнерам.

В начале сентября йеменские хуситы, которых совершенно обоснованно считают иранскими прокси, провели блестящую операцию по блокировке Баб-эль-Мандебского пролива. Лишив тем самым Саудовскую Аравию возможности экспортировать нефть через западный маршрут. А для надежности подорвали насосную станцию на нефтепроводе, по которому саудовцы качали нефть с восточного побережья на западное в порт Янбу, а оттуда отправляли через Баб-эль-Мандеб.

И если в случае с Ормузом, чтобы блокировать проход чужих танкеров, Ирану нужны сложные технические средства разведки и поражения, то в самом узком месте Баб-эль-Мандеба (ширина примерно 30 км) это может делать хусит в тапках на босу ногу, вооруженный биноклем и обычным переносным ЗРК. То есть очень дешево и сердито.

Но в этой блестящей операции хуситов/иранцев по лишению саудитов нефтедоходов есть несколько странных моментов, которые делают произошедшее похожим на некий «договорняк».

Во-первых, стремительное продвижение хуситов стало возможным благодаря массовой сдаче в плен/отступлению южно-йеменского ополчения, которое ранее успешно их сдерживало. Оное ополчение живет на деньги саудовцев и ОАЭ, причем, как отмечают эксперты, сдавались и отступали без боя именно просаудовские части. То ли потому, что саудовцы так «умело» организовали кадровую работу, то ли потому, что ее организовал кто-то другой, заинтересованный в именно таком исходе, то ли имел место банальный подкуп полунищих ополченцев. Так или иначе, Иран получил мощнейший рычаг давления на Эр-Рияд.

Во-вторых, когда саудовский кронпринц бин Сальман обратился за помощью к Трампу, чтобы США остановили наступление хуситов ударами с воздуха, Трамп решил не втягиваться в еще одну войну и ограничился предоставлением разведданных.

В-третьих, 15 сентября Саудовская Аравия сообщила о перехвате хуситского БПЛА южнее Мекки. 17 сентября Италия объявила, что готова самостоятельно проводить свои торговые суда через Баб-эль-Мандеб, а следующей ночью на базе в Таифе был поражен итальянский Eurofighter — как бы намекая на то, что не надо самодеятельности. Кто именно намекал, и было ли это намеком или случайным совпадением, пока судить сложно. Но атака хуситского дрона по священному для всех мусульман городу — это уже не случайность, а обозначение будущего вектора процесса.

Если раньше саудовские вбросы о том, что хуситы вот-вот начнут наступление на Мекку (и вообще вглубь территории Саудовской Аравии), воспринимались, скорее, как неловкие попытки Эр-Рияда разделить с соседями расходы в многолетнем противостоянии с хуситами, то теперь, учитывая легкость прохода хуситов к побережью Красного моря, Мекканский поход выглядит одним из возможных сценариев. Со всеми вытекающими для Эр-Рияда и Тегерана последствиями.

В-четвертых, надо отметить сообщение Reuters (пока никем не опровергнутое) о том, что Китай якобы непублично обратился к Ирану с просьбой попридержать хуситов и предотвратить дальнейшее распространение конфликта по энергетическим маршрутам, от которых зависит Китай, вторая по величине экономика мира. Получается картина маслом: США блокируют иранский нефтяной экспорт (в основном в Китай), а Иран — саудовский, и тоже в Китай.

Таким образом, американцам очень даже выгодна расширяющаяся воронка конфликта на Ближнем Востоке, поскольку она бьет по Китаю. А заодно руками Ирана разрушает всю нефтяную отрасль Ближнего Востока, оставляя Восточное полушарие в незавидном энергетическом состоянии. Если у Ирана все получится, то он окажется региональным гегемоном на обломках нефтяных монархий, став главной силой в ближневосточной фракции ОПЕК. А это, учитывая характер персов, уже не позволит Китаю выкручивать руки Тегерану (и Москве), требуя огромных скидок на нефть.

Да, разрушение хуситами насосной станции на саудовском нефтепроводе ставит крест на любых планах по созданию сухопутных путей обхода Ормуза и Баб-Эль-Мандеба. Впрочем, как показывают украинские атаки по портам и НПЗ в России, любая экспортная инфраструктура становится легко уязвимой, но морская в первую очередь, поскольку в море незаметно приблизиться к цели гораздо проще, чем на чужой территории по суше. А это и есть разрушение глобальной морской торговли, которая была экономической основой уходящего мироустройства. Ответом на этот вызов становится распад мира на максимально замкнутые автономные зоны, которые практически не торгуют между собой. В том числе и энергоресурсами, что мы сейчас и наблюдаем.

Но мало доставить нефть, нужно еще ее переработать, и вот тут в дело вступает Украина, которая нещадно атакует российские НПЗ.

Напомним, что в начале сентября глава минфина США Скотт Бессент обвинил Украину в создании мировой энергетической нестабильности.

«Сейчас мы переживаем энергетический шок из-за войны и Украины. Потому что Украина решила взорвать российские энергетические объекты и перерабатывающие мощности. Это создает давление на цены на топливо во всем мире, вместе с конфликтом в Иране», — заявил он в комментарии Fox News.

В свою очередь Зеленский переводит стрелки на Иран, мол, это он разбомбил всю арабскую нефтянку Персидского залива. Так Иран ответил на американо-израильские удары.

Теперь Трамп просит Зеленского пощадить российские НПЗ, чтобы те могли экспортировать дизтопливо, поскольку в Штатах из-за глобального дефицита дизеля он стоит непомерных денег. Однако Зеленский в ответ на просьбу США выводит из строя аж три крупнейших российских НПЗ. После чего едет в Нью-Йорк на встречу с Трампом, которая, как заявляют обе стороны, прошла позитивно, и оба надеются завершить конфликт к зиме. При этом топливный кризис продолжает развиваться.

И на этом фоне сообщается, что немецкая «Альтернатива для Германии» начала переговоры с Россией о возможном возобновлении поставок газа в Германию. Шаг откровенно популистский, учитывая, что а) АдГ еще не стала правящей партией и б) «Северный поток» взорван — понятно кем и по какой причине. То есть вопрос о газоснабжении Германии российским газом зависит еще и от США, то есть от Трампа. И очевидным и прочнейшим образом увязан с Украиной.

Выборы в Германии

6 сентября в ФРГ произошло событие, которое канцлер республики Фридрих Мерц уже назвал «драматическим», а баварский премьер-министр Маркус Зёдер оценил как «исторический перелом». Считающаяся ультраправой партия «Альтернатива для Германии» (АдГ) на выборах в ландтаг (парламент) федеральной земли Саксония-Анхальт получила аж 43,8%. Это лучший результат за всю историю АдГ. До абсолютного большинства в парламенте ей не хватило всего трех мандатов.

Впрочем, есть шансы составить коалицию с преодолевшим 5% барьер левым «Союзом Сары Вагенкнехт», что добавит в и так непростую ситуацию изрядную долю сюра. Несмотря на принадлежность к диаметральным полюсам политического спектра, лидеров обеих партий (Алису Вайдель и Сару Вагенкнехт) называют «подругами Путина», имея в виду, что обе придерживаются условно пророссийских позиций. То есть выступают против продолжения украинского конфликта и за решение ряда перезревших внутренних немецких проблем. А именно отказ от их решения столь негативно сказывается на рейтингах правящей партии «Христианско-демократический союз» (ХДС).

20 сентября АдГ закрепила успех, победив на выборах в парламент федеральной земли Мекленбург-Передняя Померания, разгромив считавшихся фаворитами гонки социал-демократов (СДПГ) — партнеров ХДС в правящей федеральной коалиции. Сам же ХДС, по предварительным итогам, балансирует на грани проходного барьера в 5%, что в лучшем случае дает ему лишь представительство в земельном парламенте.

Победа АдГ стала для многих внезапно нагрянувшей грозой, приближение которой ощущали давно, но никаких мер для предотвращения «катаклизма» не предпринимали. Вернее, предпринимали, но очень специфические — провозглашая из каждого утюга, что АдГ — фашисты и экстремисты. А также задействуя пресловутый «административный ресурс», добиваясь юридического признания этого, что частично удалось. На текущий момент АдГ официально классифицирована как правоэкстремистская в Тюрингии, Саксонии, Нижней Саксонии, Саксонии-Анхальт, Бранденбурге. Еще в четырех регионах — Баварии, Баден-Вюртемберге, Бремене и Гессене — ее рассматривают как подозреваемую в ультраправом экстремизме. Впрочем, это не лишает АдГ возможности участвовать в выборах, но разрешает властям рассматривать каждый шаг партии под микроскопом, включая слежку, прослушку и т. д.

В Берлине и Мекленбурге-Передней Померании (где 20 сентября прошли местные выборы) АдГ также считается подозреваемой в экстремизме, хотя официального подтверждения пока нет. В Северном Рейне-Вестфалии под наблюдением находятся отдельные крылья партии, включая «Флюгель» и «Поколение Германии НРВ», а молодежная организация АдГ в этой земле с марта 2026 года числится как подозреваемая в экстремизме.

В Рейнланд-Пфальце за партией следят без использования стандартной трехступенчатой системы классификации. Власти ссылаются на достаточные доказательства антиконституционной деятельности как на основание для наблюдения. В Сааре АдГ не имеет статуса подозреваемой в экстремизме, но остается под пристальным вниманием из-за связей с фелькиш-националистическими течениями.

Три немецких земли — Саар, Шлезвиг-Гольштейн и Гамбург — не относят АдГ ни к подозреваемым, ни к подтвержденным ультраправым экстремистским организациям.

Решение о признании всей партии ультраправой экстремистской организацией на федеральном уровне в настоящее время приостановлено из-за судебного разбирательства.

Между тем созданный ореол гонимых добавляет АдГ электоральных очков. Является ли это некой политической игрой в две руки, призванной ускорить демократическую победу АдГ на федеральном уровне, или же свидетельством измельчания немецкой политической элиты — вопрос непраздный, но требующий отдельного детального рассмотрения, поскольку есть ряд признаков того, что АдГ — это очень грамотно скроенный политтехнологический конструкт с весьма мрачными перспективами, по сравнению с которыми ныне подозреваемый псевдоэкстремизм этой партии (по большому счету, пока лишь риторический) покажется детским лепетом.

Многие эксперты давно указывали на то, что рост популярности «альтернативщиков» обусловлен в первую очередь провальным правлением политических тяжеловесов: СДПГ и ХДС/ХСС, десятилетиями сменявших друг друга во власти или вместе входивших в коалиционное правительство. Однако в последние несколько лет эти политсилы как нарочно действовали так, будто расчищали дорогу во власть для АдГ. И не исключено, что уже в ближайшем будущем Германия может пойти на внеочередные выборы в бундестаг, где шансы АдГ на победу или хотя бы вхождение в правящую коалицию уже довольно велики. А при сохранении правительством Фридриха Мерца прежнего курса эти шансы сильно повысятся.

На прошедших выборах в Саксонии-Анхальт явка составила рекордные 77,8%, чего здесь не было с момента объединения ФРГ и ГДР. Результат для ХДС небывалый, но со знаком «минус» — 17,2%. Это является даже не тревожным звонком, а набатом для партии, председатель которой занимает пост канцлера. Также в местный парламент прошли СДПГ, получившие 9,3%, «Зеленые» с 8,9%, Левая партия с 6% и «Союз Сары Вагенкнехт» (ССВ), набравший 5,3%.

Всего в ландтаге Саксония-Анхальт 83 места. Для абсолютного большинства необходимо 42 мандата, которых нет ни у одной из партий: АдГ получила 39 мандатов, ХДС — 15, СДПГ, «Зеленые» и Левая — по восемь, а ССВ — пять. И тут начинаются сложности, так как «Альтернативе» придется вступить в коалицию с какой-либо партией, чтобы сформировать региональное правительство. ХДС, СДПГ, «Зеленые» и Левая партия заранее отказались от сотрудничества с АдГ. И тут на сцену выходит уже упомянутый нами ССВ, который еле-еле прошел в парламент и для которого вхождение в правящую коалицию — просто подарок судьбы.

ССВ является таким же «изгоем», как и АдГ. «Союз» резко критикует власти и потому не вступает в коалицию с традиционными партиями. Да, ССВ является левой партией, что усложняет возможное сотрудничество с правыми силами, с той же АдГ. Но глава фракции Томас Шульце 7 сентября заявил, что его партия готова вести переговоры с АдГ о формировании регионального правительства, и даже отметил, что позиции двух этих политсил по некоторым вопросам совпадают.

«У нас есть некоторые точки соприкосновения, прежде всего по российскому вопросу, когда мы говорим, что мы против этих санкций, которые действительно буквально разрушают нашу экономику»,  — сказал он.

Однако вскоре ситуация изменилась. Заместитель главы фракции ССВ Клаудия Виттиг 14 сентября исключила возможность коалиции с АдГ или какой-либо другой партией. Что произошло за эти дни, трудно сказать, но «Союз», имея на руках единственную возможность пройти в дамки, а не сидеть на заседаниях в качестве свадебного генерала, закрывает для себя путь в правительство.

Впрочем, возможно, что позиция снова развернется в процессе закулисного торга.

Подобные трюки для Европы не новы. Можно победить на выборах, но так и не сформировать правительство или получить неподконтрольное правительство. Типичный пример — победа правой «Партии свободы» (PVV) Герта Вилдерса в Нидерландах в 2023 году. Партия неожиданно для всех получила 37 из 150 мест в парламенте. Но чтобы стать премьер-министром, Вилдерс должен был создать коалицию или остаться в оппозиции, если бы лево-центристскую коалицию создали его оппоненты. Но свою право-центристскую коалицию Вилдерсу создать не удалось, а лево-центристские «партнеры» по коалиции торпедировали все правые инициативы Вилдерса, ради которых за него и голосовали избиратели. По этой причине в середине 2025 года он распустил коалицию и утратил всякое влияние на правительство. За два года избиратели разочаровались в Вилдерсе, и маятник их симпатий качнулся обратно в сторону более умеренных политиков.

Поэтому «колебания» левой ССВ в вопросе о коалиции вполне понятны. Риск получить на выходе нефункционирующее правительство довольно высок, а репутационные потери в случае провала могут вообще поставить крест на будущем ССВ.

В любом случае политический ландшафт Германии стремительно меняется, а потому стоит рассмотреть отношение АдГ к России. Кто только не называет эту партию «пророссийской», где-то со знаком «минус», где-то со знаком «плюс». Даже кружку с надписью «Армия России» умудрились заметить в офисе отделения партии в Саксонии. Однако не хотелось бы в очередной раз обмануться, приняв желаемое за действительное.

Так что «пророссийскость» АдГ вызывает большие вопросы и в лучшем случае является политтехнологической уловкой.