user11535482

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Третья смена на маяке

Маяк назывался «Сосновый», хотя ни одной сосны на острове не росло — только камни, мох и кривые берёзы, скрученные ветром в узлы. Рита приплыла на катере в четыре часа дня, когда солнце уже клонилось к горизонту. Февраль на Белом море — это пятнадцать часов темноты и ветер, который забирается под каждый слой одежды.

— Заберу послезавтра утром, — сказал капитан Фёдорыч, помогая выгрузить ящики с оборудованием. — Если шторм — то через три дня. Рация работает на пятом канале.

Он уехал, и Рита осталась одна.

Маяк был каменный, двенадцать метров в высоту, построенный в конце девятнадцатого века. Последний смотритель покинул его в 1964 году, когда установили автоматику. Потом автоматику сняли, маяк законсервировали, и он простоял пустым шестьдесят лет. Теперь Рита должна была закрепить на вершине датчики ветра и температуры.

Она затащила оборудование внутрь и осмотрелась. Первый этаж — круглая комната с каменными стенами, чугунной печкой и столом. Винтовая лестница уходила наверх. Пахло сыростью, солью и чем-то сладковатым — может быть, старая краска.

На столе лежал вахтенный журнал.

Толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, разбухшая от влаги. Рита открыла её из любопытства. Записи начинались с 1961 года — ровный, аккуратный почерк, фиолетовые чернила.

«12 января 1961 г. Ветер северо-западный, 7 баллов. Видимость — 2 мили. Смена фитиля в 22:00. Всё штатно. Смотритель Г. Плещеев».

Рита листала страницы. Обычные записи: погода, состояние линзы, расход керосина. Последняя запись Плещеева — март 1964 года: «Передал маяк под автоматику. Ухожу».

Но после этой записи были другие.

Апрель 1964. Тот же почерк, те же фиолетовые чернила: «Третья смена. Ветер южный, 4 балла. Свет горит ровно».

Май 1964. «Третья смена. Штиль. Проверил линзу. Всё штатно».

Записи продолжались. Каждый месяц, каждый год. Рита листала и листала. Семидесятые, восьмидесятые, девяностые. Один и тот же почерк. Одна и та же фраза — «Третья смена». Никаких подробностей, никаких эмоций. Просто: ветер, видимость, состояние света.

Но маяк был закрыт. Света не было. Смотрителя не было. Свет не мог гореть.

Рита добралась до последних страниц. Январь 2026 года. Вчерашняя дата.

«13 февраля 2026 г. Третья смена. Ветер северо-восточный, 6 баллов. Видимость — полмили. Ожидается гость. Всё штатно. Смотритель Г. Плещеев».

Ожидается гость.

Рита захлопнула тетрадь. Сердце стукнуло невпопад. Она оглянулась — каменные стены, печка, стол. Тишина. За окном — серый свет умирающего дня.

Кто-то приходил сюда. Кто-то приходил каждый месяц шестьдесят лет, садился за этот стол, брал ручку и писал. Или... нет. Она снова открыла тетрадь. Чернила были одинаковыми на всех страницах — фиолетовые, не выцветшие. Даже на записях 1961 года. Словно всё было написано в один день.

Но бумага в начале тетради пожелтела, а в конце — белая. Значит, записи делались в разное время. Просто чернила не старели.

Чернила не старели шестьдесят лет.

Рита поднялась по винтовой лестнице. Ступени были чугунные, гулкие — каждый шаг отдавался эхом. Второй этаж — комната смотрителя. Узкая кровать с матрасом, тумбочка, табурет. На тумбочке — чернильница. Рита наклонилась. Чернильница была полная. Фиолетовые чернила. Рядом лежало перо — не ручка, а металлическое перо для макания. Кончик был влажный.

Она поднялась выше. Третий этаж — механизм вращения линзы, давно остановленный. Четвёртый — смотровая. Отсюда открывался вид на море. Горизонт был свинцовым, сливался с небом. Нигде — ни огонька, ни корабля.

Рита спустилась вниз, затопила печку, разогрела тушёнку. На улице стемнело. Ветер усилился, и маяк гудел, как гигантская флейта. Она разложила спальник на кровати смотрителя, проверила рацию. Пятый канал молчал — до утра никто не выйдет на связь.

В десять вечера она легла. Спальный мешок был тёплый, но уснуть не получалось. Маяк скрипел. Ветер завывал в щелях. И был ещё один звук — тихий, ритмичный, едва различимый за ветром. Как будто кто-то поднимался по лестнице.

Рита замерла. Чугунные ступени. Шаг — пауза — шаг. Медленно, размеренно, как человек, который знает каждую ступень наизусть.

Она села в спальнике, включила фонарь. Луч упёрся в проём лестницы. Пусто. Звук прекратился.

Рита подождала минуту. Две. Тишина — только ветер. Она выключила фонарь и легла обратно.

Шаги возобновились. Выше. Мимо её этажа — дальше, к механизму, к смотровой. Шаг — пауза — шаг. Она снова включила фонарь. Тишина. Выключила — шаги.

Они звучали только в темноте.

Рита лежала с закрытыми глазами, слушая, как кто-то поднимается на самый верх маяка. Последняя ступень. Скрип двери смотровой. И потом — новый звук: тяжёлый, механический, ржавый. Она знала этот звук. Так скрежещет механизм вращения линзы.

Кто-то наверху запускал маяк.

Рита открыла глаза. Сквозь потолок, сквозь щели в перекрытии, просачивался свет. Мерцающий, тёплый, живой — не электрический. Огонь. Кто-то зажёг огонь в линзе маяка, которая не работала шестьдесят лет.

Свет вращался. Луч проходил по стенам — раз, два, три — с интервалом в пятнадцать секунд. Классическая частота. Рита знала это: именно такой был сигнал маяка «Сосновый» до его закрытия.

Она должна была подняться. Посмотреть. Но для этого нужно было пройти мимо тех ступеней, по которым только что кто-то поднялся.

Свет продолжал вращаться. Рита лежала, глядя, как луч проползает по потолку. И тогда она услышала ещё кое-что — скрип пера по бумаге. Внизу. На первом этаже. Кто-то писал в вахтенном журнале.

Наверху — тот, кто зажёг свет. Внизу — тот, кто вёл записи. Или это был один и тот же?

Третья смена.

Рита вдруг поняла. Три смены — утренняя, дневная, ночная. Плещеев всегда писал «третья смена». Ночная. Он нёс свою вахту ночью. Каждую ночь. Шестьдесят лет.

Скрип пера прекратился. Внизу стукнула чернильница — перо положили на место. Потом — шаги. Не по лестнице. По каменному полу первого этажа. К двери.

Дверь открылась. Ветер ворвался внутрь — Рита почувствовала холод даже на втором этаже. Потом дверь закрылась. Тишина.

Он ушёл.

Свет наверху горел ещё три часа. Рита не двигалась. В четыре утра свет погас сам — медленно, как догорающий фитиль. Механизм остановился. Маяк снова стал мёртвым.

Утром Рита спустилась на первый этаж. Вахтенный журнал лежал открытым. Свежая запись, фиолетовые чернила, аккуратный почерк:

«14 февраля 2026 г. Третья смена. Ветер северо-восточный, 8 баллов. Видимость — четверть мили. Гость прибыл. Свет горит ровно. Всё штатно. Смотритель Г. Плещеев».

Ниже — приписка, сделанная тем же почерком, но мельче, торопливее:

«Гостю: не трогайте линзу. Не поднимайтесь в смотровую в третью смену. Я несу свою вахту. Маяк должен гореть».

Рита закрыла тетрадь. Она не стала подниматься в смотровую в тот день — установила датчики снаружи, на стене. Когда Фёдорыч забрал её через два дня, она ничего ему не рассказала.

Но перед отъездом заглянула в журнал в последний раз. Запись за пятнадцатое число:

«Третья смена. Гость уезжает. Ветер стихает. Свет горит ровно. Всё штатно».

И ниже, совсем мелко:

«Спасибо, что не поднимались».

Рита так и не узнала, что случилось бы, если бы она поднялась. Но по ночам, у себя дома в Архангельске, она иногда просыпалась от звука чугунных ступеней — шаг, пауза, шаг — и видела за окном, далеко на горизонте, мерцающий свет, которого там быть не могло.

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/tretya-smena-na-mayake

Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф

Клятва в зале мёртвых зеркал

Инга проверила объектив в третий раз. Руки не дрожали — она не позволяла им дрожать, — но что-то внутри, какой-то древний инстинкт, нашёптывал: разворачивайся и уезжай.

Усадьба Вольских стояла в тридцати километрах от ближайшего города, в конце аллеи из мёртвых лип. Деревья давно высохли, но не упали — стояли, как почётный караул, вытянув голые ветви к небу. Особняк за ними казался декорацией к фильму, который никто не захотел бы смотреть в одиночестве. Два этажа, облупившийся фасад цвета старой кости, заколоченные окна на первом этаже и — странно — идеально чистые на втором.

Заказ пришёл три недели назад. Анонимный перевод, двойная ставка, короткое письмо: «Свадебная съёмка. Усадьба Вольских. 18 октября. Приезжайте к шести вечера. Жених встретит вас лично».

Инга бралась за любые заказы — так было после развода, после потери студии, после всего. Двойная ставка не обсуждалась.

Он стоял на крыльце.

Марк Вольский — она узнала имя позже — был из тех мужчин, при виде которых забываешь, зачем достала телефон. Высокий, с тёмными волосами, зачёсанными назад, в чёрном костюме, который сидел так, будто был сшит не на него, а вместе с ним. Лицо — резкое, с высокими скулами и тенью на челюсти. А глаза — цвета мокрого асфальта после дождя.

— Вы Инга, — сказал он. Не спросил. Констатировал.

— А вы жених, — ответила она тем же тоном.

Он улыбнулся. Не широко — только один уголок рта дрогнул, — но Инга почувствовала, как в животе что-то сжалось. Не от страха. От чего-то значительно более опасного.

— Пойдёмте. Я покажу вам зал.

Он пропустил её вперёд, и она поймала его запах — что-то тёмное, древесное, с нотой дыма, будто он только что стоял у костра. Внутри усадьба была неожиданной. Пыльные полы, обвалившаяся штукатурка, паутина в углах — но в центральном зале горели свечи. Сотни свечей. Они стояли на полу, на подоконниках, на остатках мебели, и их пламя дрожало, хотя сквозняка не было.

А на стенах висели зеркала.

Огромные, в тяжёлых рамах, с потемневшей амальгамой — они отражали свечи, множили огоньки, и зал казался бесконечным коридором света и теней.

— Здесь венчались все Вольские, — сказал Марк, остановившись рядом с ней. Слишком близко. — С 1780 года. Каждый наследник. В этом зале.

— А зеркала?

— Традиция. Зеркала — свидетели. Они помнят каждую клятву.

Инга подняла камеру, сделала несколько кадров. В видоискателе зал выглядел ещё более жутким — свечи расплывались в золотые кляксы, а зеркала казались окнами в другие комнаты, где кто-то стоял и смотрел.

— Где невеста? — спросила Инга, опуская камеру.

Марк не ответил сразу. Он смотрел на одно из зеркал — самое большое, в раме из почерневшего серебра, — и выражение его лица изменилось. Стало мягче. Нежнее. Так смотрят на кого-то, кого любят до боли.

— Она будет, — сказал он наконец. — Она всегда приходит.

Что-то в его голосе заставило Ингу отступить на шаг. Но он повернулся к ней, и его глаза — этот мокрый асфальт — снова были спокойными, даже тёплыми.

— Пока мы ждём, можно я покажу вам дом? Здесь есть на что посмотреть.

Она должна была отказаться. Но вместо этого кивнула.

Он вёл её по коридорам, рассказывая историю семьи — голос был низким, бархатным, и Инга ловила себя на том, что слушает не слова, а интонации, и что идёт слишком близко к нему, и что каждый раз, когда он оборачивался, чтобы убедиться, что она рядом, её сердце делало что-то неуместное.

На втором этаже он остановился у двери.

— Комната невесты, — сказал он. — Здесь они готовились. Все невесты Вольских.

Он открыл дверь. Комната была маленькой, с овальным зеркалом на стене и букетом чёрных роз на туалетном столике. Розы были свежими.

— Вы принесли цветы? — спросила Инга.

— Нет.

Она посмотрела на него. Он не шутил.

— Марк, — она впервые произнесла его имя вслух, и это ощущалось странно интимно, — что здесь происходит? Где гости? Где невеста? Почему вы один?

Он шагнул к ней. Не угрожающе — медленно, давая ей возможность отступить. Она не отступила.

— Моя невеста... — он замолчал, подбирая слова. — Она не совсем здесь. И не совсем отсюда. Я возвращаюсь каждый год в этот день. Ставлю свечи. Вешаю зеркала. И жду.

— Жду чего?

— Когда она отразится.

Инга почувствовала, как по спине прошёл холод. Но Марк стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела, и это тепло было реальнее любого холода.

— Вы думаете, я сумасшедший, — сказал он. Не спросил.

— Я думаю, что вы самый красивый сумасшедший, которого я встречала.

Он рассмеялся — коротко, неожиданно, и смех изменил его лицо, сделал моложе, человечнее. А потом он поднял руку и убрал прядь волос с её лица. Его пальцы были горячими.

— Вы не боитесь, — сказал он с удивлением.

— Я боюсь. Но не вас.

Это была правда. Она боялась того, что чувствовала. Этого притяжения, иррационального, мгновенного, словно кто-то внутри неё узнал его — не лицо, не имя, а что-то глубже.

Они спустились обратно в зал. Свечи горели ровнее, и тени на стенах замерли, словно тоже ждали. Марк встал перед большим зеркалом и замер.

— Скоро, — прошептал он.

Инга подняла камеру — инстинктивно, потому что это было единственное, что она умела делать, когда мир переставал подчиняться правилам. Она смотрела в видоискатель, наводила фокус на Марка, на его отражение в зеркале, и—

Она опустила камеру. Подняла снова. Проморгалась.

В зеркале рядом с Марком стояла женщина. В белом платье, старомодном, с кружевной вуалью. Инга видела её только в отражении — в реальном зале рядом с Марком не было никого.

— Марк...

Он обернулся. На его лице было выражение, от которого у Инги перехватило дыхание — такая нежность, такая тоска, такая любовь, что это было почти непристойно, как если бы она подсмотрела чей-то самый сокровенный момент.

— Снимайте, — попросил он тихо. — Пожалуйста. Я ни разу не видел её на фотографии.

Инга снимала. Её пальцы нажимали кнопку затвора снова и снова, а в видоискателе Марк протягивал руку к зеркалу, и женщина по ту сторону протягивала руку навстречу, и их пальцы почти соприкасались через стекло, и свечи вспыхнули ярче, и все зеркала в зале ожили — в каждом была она, в каждом — он, бесконечная галерея любви, разделённой стеклом и чем-то, чему Инга не знала названия.

А потом женщина в зеркале повернула голову и посмотрела прямо на Ингу.

И Инга узнала это лицо.

Она видела его каждый день.

В собственном зеркале.

Камера выпала из рук. Марк обернулся. Посмотрел на неё. Посмотрел на зеркало. Снова на неё.

— Значит, это ты, — сказал он, и его голос сломался.

Инга хотела сказать, что это невозможно, что она не та женщина, что зеркала лгут, что нужно уезжать, что она боится. Но вместо этого она подошла к нему. Встала рядом. И посмотрела в зеркало.

Два отражения — его и её — смотрели друг на друга. А между ними, в потемневшей глубине амальгамы, медленно таяло третье — в белом платье, с улыбкой, полной тайны и печали.

Марк взял Ингу за руку.

— Ты вернулась, — прошептал он.

И свечи погасли.

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/klyatva-v-zale-myortvyh-zerkal

Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф

Невеста по ошибке

Вера не верила в знаки судьбы. Она верила в сметы, дедлайны и надёжных подрядчиков. Но когда в два часа ночи ей позвонил незнакомый мужчина и предложил тройную ставку за оформление свадьбы к рассвету — в заброшенной усадьбе, без электричества, без согласований, без вопросов — она почему-то сказала «да».

Возможно, дело было в его голосе. Низкий, с хрипотцой, с едва уловимым акцентом — не иностранным, а скорее старомодным, словно человек привык говорить на языке, которого больше не существует.

Усадьба Заречье стояла в двадцати минутах от города, но казалась другим миром. За чугунными воротами начиналась подъездная аллея, заросшая шиповником, который в октябрьской темноте выглядел как колючая проволока. Дом — двухэтажный, с колоннами и провалившейся крышей правого крыла — был из тёмного кирпича, и луна ложилась на него, как серебряная пыль на рану.

Демьян ждал у входа с фонарём.

Первое, что подумала Вера: так не бывает. Люди так не выглядят. Не в реальности, не в три часа ночи, не на пороге руин. Он был высок, широкоплеч, с лицом, которое хотелось изучать — тёмные брови, прямой нос, губы, в которых пряталась то ли усмешка, то ли вызов. Волосы — чёрные, чуть длиннее, чем носят сейчас, — падали на лоб. А глаза были зелёными. Нечестно, невозможно зелёными, как бутылочное стекло на просвет.

— Вера? — Он поднял фонарь выше, и тени на его лице сместились, сделав скулы острее. — Спасибо, что приехали.

— За тройную ставку я бы приехала и на Луну, — ответила она, вытаскивая из фургона первую коробку.

Он забрал у неё коробку — молча, уверенно, так, что их пальцы соприкоснулись на мгновение. Его руки были горячими. Неестественно горячими для человека, стоявшего на холоде.

— Расскажите, что вы хотите, — сказала Вера, доставая блокнот.

— Как было раньше. Как здесь праздновали свадьбы сто лет назад. Свечи. Цветы. Ткани.

— А невеста? Какие у неё пожелания?

Он помолчал.

— Невеста доверяет моему вкусу.

Что-то в этой паузе зацепило Веру, как заноза. Но она списала это на усталость и принялась за работу.

Дом внутри был лучше, чем снаружи. Главный зал сохранился — высокие потолки с лепниной, камин из белого мрамора, широкие окна. Пол скрипел, но держал. Стены были голыми, но чистыми — кто-то явно готовил это место.

— Вы сами всё убрали? — спросила Вера, расстилая рулон бордового бархата.

— Я здесь давно, — ответил Демьян неопределённо.

Он помогал ей. Не как заказчик, который стоит в стороне и указывает, а как человек, привыкший работать руками. Подавал ткани, держал стремянку, когда она вешала гирлянды из сухих цветов. И каждый раз, когда их руки оказывались рядом, Вера чувствовала это тепло — настойчивое, обволакивающее, как если бы в нём горел невидимый огонь.

Они работали молча — хорошим, плотным молчанием, какое бывает между людьми, которые давно знакомы. Но они не были знакомы. Вера напоминала себе об этом каждые десять минут.

В четыре утра они остановились передохнуть. Демьян достал откуда-то бутылку вина и два бокала — настоящих, хрустальных, с тонкими ножками.

— Вино из подвала, — сказал он. — Ему лет больше, чем нам обоим.

Вино было тёмным и сладким, с привкусом чего-то незнакомого — не фруктов, не специй, а чего-то, чему Вера не могла подобрать названия. Но от него стало тепло и спокойно, и стены перестали казаться чужими.

— Расскажите о невесте, — попросила Вера. — Мне нужно понимать, для кого я это делаю.

Демьян поднёс бокал к губам, но не отпил. Смотрел на вино, как в зеркало.

— Она... — он поставил бокал. — Она художница. Она видит красоту там, где другие видят руины. Она не боится темноты. Она приехала бы в заброшенный дом посреди ночи, если бы кто-то попросил.

Вера замерла. Каждое слово звучало не как описание абстрактной невесты. Каждое слово звучало как описание неё.

— Демьян, — она отставила бокал. — Что происходит?

Он встал. Подошёл к камину, опёрся о мраморную полку, и свет свечей сделал его силуэт почти нереальным.

— Двести лет назад в этом доме жил мой предок. Он полюбил женщину не своего круга — художницу, дочь управляющего. Они должны были обвенчаться здесь, в этом зале. Но она не пришла.

— Почему?

— Её уговорили, что она ему не пара. Она уехала на рассвете. А он остался. И ждал.

— Всю жизнь?

— Всю жизнь.

Он повернулся к ней, и Вера увидела в его глазах что-то, чего там не должно было быть, — не двадцать, не тридцать, а сотни лет одиночества, спрессованные в один зелёный взгляд.

— Каждое поколение Вольских женится здесь, — продолжил он. — Каждый находит свою невесту. Кроме него. Кроме меня.

Вера встала.

— Вы сказали «кроме меня».

— Я сказал.

Между ними было три шага. Она могла бы не делать их. Могла бы собрать инструменты, забрать деньги и уехать. Утром она бы рассказала подруге эту историю как анекдот: представляешь, псих заманил меня в заброшенный дом.

Но его глаза.

Эти невозможные, нечестные, бутылочно-зелёные глаза, в которых свечи горели ярче, чем в реальности.

Она сделала один шаг. Он не пошевелился, только дыхание стало глубже.

— Я не невеста, — сказала Вера. — Я декоратор. Вы наняли меня украсить зал.

— Я знаю.

— Я даже не в белом.

— Я знаю.

Второй шаг.

— Это безумие, — сказала она.

— Да, — согласился он.

Третий шаг. Она стояла перед ним, задрав голову — он был выше на целую голову, — и чувствовала это тепло, исходящее от него, как от печи, как от огня, как от чего-то, что горело двести лет и не погасло.

— Скажите мне, что это всё неправда, — прошептала она. — Что вы обычный человек. Что вам просто нравятся старые дома.

Он поднял руку и коснулся её щеки. Его ладонь была обжигающей. И нежной.

— Я обычный человек, — сказал он тихо. — Которому нравятся старые дома.

Она должна была рассмеяться. Но не рассмеялась, потому что в этот момент за окном начало светать, и первый луч рассвета упал в зал через пыльное стекло, и Вера увидела: зал был прекрасен. Бархат, свечи, сухие цветы, гирлянды — всё, что она создала за эту ночь, сложилось в нечто большее, чем декорация. Это выглядело как обещание.

— У вас нет невесты, — сказала она. Не вопрос.

— У меня не было невесты, — поправил он. — До этой ночи.

Она отступила на полшага. Не от него — от себя, от того, как сильно хотелось остаться.

— Мы знакомы четыре часа.

— Иногда этого достаточно. Иногда достаточно одной ночи в старом доме, чтобы понять.

— Понять что?

Он наклонился ближе — не для поцелуя, нет, — и прошептал ей на ухо:

— Что ты не уедешь на рассвете.

За окном занималось утро. Розовое, холодное, беспощадно реальное. Свечи догорали. Вино в бокалах стало тёмным, как кровь. А Вера стояла в зале, который украсила для чужой свадьбы, перед мужчиной, которого знала четыре часа, и чувствовала, как что-то внутри неё — что-то очень старое, очень упрямое, давно забытое — медленно расправляет крылья.

— Я не уеду, — сказала она.

И двери усадьбы закрылись за её спиной.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/nevesta-po-oshibke

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Олег задержался на работе допоздна. Квартальный отчёт не мог ждать до утра, и он просидел за монитором до тех пор, пока не заметил, что за окном давно стемнело, а коридор за стеклянной дверью его кабинета погрузился в полумрак.

Бизнес-центр «Горизонт» был одним из тех безликих офисных зданий, которые строили в начале двухтысячных: двенадцать этажей стекла и бетона, одинаковые коридоры, два лифта и пожарная лестница. Олег работал здесь третий год и знал здание наизусть. Охранник обычно уходил в полночь, оставляя входную дверь на электронный замок. Уборщица заканчивала к одиннадцати.

Он посмотрел на часы в углу экрана: 00:47.

Пора домой.

Олег выключил компьютер, накинул куртку и вышел в коридор. Датчики движения зажгли свет — холодный, люминесцентный, он загорался секциями, по мере того как Олег шёл к лифтам. За спиной секции гасли одна за другой, и темнота следовала за ним, как послушная собака.

Он нажал кнопку вызова и стал ждать.

Табло над левым лифтом показало цифру. Кабина двигалась. Но не снизу вверх, а сверху вниз. Цифра была «14».

Олег моргнул. В здании двенадцать этажей. Он стоял на двенадцатом. Выше — только техническое помещение с вентиляцией, куда не ходил лифт. Никогда не ходил.

13... 12.

Двери открылись.

Из кабины потянуло чем-то сладковатым и тяжёлым. Олег знал этот запах — так пахло в палате, где умирал его дед. Запах лекарств, застоявшегося воздуха и чего-то ещё, чему он не мог подобрать названия.

Кабина была пуста. Свет внутри горел ровно. Олег шагнул внутрь и нажал «1». Двери закрылись.

Лифт поехал вниз.

12... 11... 10...

На восьмом этаже кабина остановилась. Олег не нажимал кнопку восьмого. Никто не мог вызвать лифт — в здании никого не было.

Двери открылись.

Коридор восьмого этажа был тёмен. Датчики движения не сработали — значит, никто не двигался. Но Олег отчётливо слышал звук: тихое, размеренное постукивание. Как будто кто-то водил ногтем по стене, ведя пальцем вдоль коридора. Звук приближался.

Олег быстро нажал кнопку закрытия дверей. Раз, другой, третий. Лифт не реагировал. Двери оставались открытыми, и постукивание становилось громче. Теперь он слышал не только стук, но и дыхание — хриплое, неровное, как у человека, который давно не дышал и только учится заново.

Двери закрылись. Лифт поехал.

7... 6... 5...

На четвёртом этаже кабина снова остановилась.

Олег отступил к задней стенке. Он не нажимал четвёртый этаж. Пальцы сами потянулись к кнопке закрытия.

Двери открылись.

Коридор четвёртого этажа был освещён. Все лампы горели — каждая секция, до самого конца. Как будто кто-то только что прошёл по всей длине коридора, активировав каждый датчик. Но коридор был пуст.

Нет. Не пуст.

В самом конце, у окна, стоял стул. Обычный офисный стул на колёсиках. Он стоял посреди прохода, развёрнутый к лифту. Как будто на нём кто-то сидел и смотрел. Олег не помнил стула в этом коридоре — никогда.

И пока он смотрел, стул сдвинулся. На сантиметр, может, два. Олег не был уверен. Но колёсики тихо скрипнули по линолеуму.

Двери закрылись. Лифт поехал.

3... 2...

Кабина остановилась между вторым и первым этажами. Свет мигнул. Один раз. Два. На третий раз погас совсем, и Олег оказался в абсолютной темноте.

Он достал телефон. Экран осветил кабину мертвенным голубым светом. Сети не было. Часы показывали 01:01.

Лифт молчал. Ни гудения, ни вибрации. Полная, ватная тишина.

А потом Олег услышал это.

Сверху. С крыши кабины. Медленное, осторожное движение. Как будто что-то тяжёлое перемещалось по металлической поверхности. Шаг. Пауза. Ещё шаг.

Оно было прямо над ним.

Олег поднял телефон к потолку. Стандартный лифтовый потолок — панели из матового пластика, за которыми лампы. Одна из панелей была сдвинута. Совсем немного. Щель шириной в палец.

Из щели на Олега смотрели.

Он не видел глаз. Он не видел лица. Но он знал — с той же животной, древней уверенностью, с какой заяц знает о ястребе, — что из этой щели на него смотрят. Внимательно, терпеливо, с интересом.

Свет вернулся. Лампы загорелись разом, и Олег зажмурился. Когда он открыл глаза, панель на потолке была на месте. Никакой щели.

Лифт дёрнулся и поехал вниз. Двери открылись на первом этаже.

Олег выбежал в холл. Мраморный пол, стойка ресепшена, стеклянные двери на улицу. Он приложил пропуск к считывателю. Дверь не открылась. Приложил снова. Красный огонёк.

Он обернулся.

Лифт стоял с открытыми дверями. Кабина была освещена. И на полу кабины — Олег мог поклясться, что минуту назад этого не было, — лежал стул. Офисный стул на колёсиках. Тот самый, с четвёртого этажа. Он лежал на боку, одно колесо медленно вращалось.

Табло над лифтом мигнуло. Цифра сменилась.

14.

Олег ударил кулаком по стеклянной двери. Раз, ещё раз. Стекло не поддавалось — калёное, толстое.

За спиной раздался звук. Тихий, почти домашний. Звук колёсиков по мраморному полу.

Олег медленно обернулся.

Стул стоял посреди холла. Ровно, аккуратно. Развёрнутый к нему. Кабина лифта была пуста.

А потом свет в холле начал гаснуть. Секция за секцией, начиная от лифта. Темнота двигалась к нему.

И в этой темноте снова было дыхание. Хриплое, влажное, радостное. Как у того, кто долго искал и наконец нашёл.

Олег прижался спиной к стеклу.

Последняя секция погасла.

***

Утром охранник нашёл двери бизнес-центра незапертыми. На мраморном полу холла стояли два офисных стула, развёрнутых друг к другу, будто кто-то вёл долгую ночную беседу.

Олега не нашли ни в тот день, ни после.

Но камера в лифте записала кое-что странное. На записи, помеченной 01:01, кабина стояла пустой на первом этаже с открытыми дверями. Свет внутри горел ровно. И табло над лифтом показывало этаж, которого не существовало.

Запись длилась четыре часа. За всё это время цифра на табло не менялась.

14.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/lift-ne-ostanavlivaetsya

Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф

Глеб работал метеорологом на удалённой станции в тайге уже третий сезон. Станция называлась «Кедровая-7» — одна из тех забытых точек на карте, куда добираются вертолётом раз в месяц, привозя продукты, солярку и газеты трёхнедельней давности. Ближайший посёлок — в ста двадцати километрах. Ближайший человек — неизвестно где.

Он привык. К тишине, которая на самом деле не тишина, а слоистый пирог из звуков: скрип сосен, стук дятла, гудение ветра в растяжках антенны, треск помех в приёмнике КВ-диапазона. Привык к одиночеству. К тому, что разговаривает вслух сам с собой и не стесняется этого.

Ночные смены он даже любил. Заваривал крепкий чай, садился перед пультом, снимал показания приборов каждые три часа и в промежутках читал или слушал радио. Иногда ловил переговоры лётчиков, иногда — обрывки музыки из Китая или Монголии. Эфир жил своей жизнью, и Глеб чувствовал себя его тихим наблюдателем.

В ту ночь всё началось с барометра.

Глеб взглянул на прибор в 23:40 — давление было нормальным, 748 миллиметров. В 00:15 он встал налить чаю и машинально бросил взгляд на шкалу. Стрелка стояла на 702. Он моргнул. Такого падения за полчаса не бывает. Это ураган, это катастрофа, это... невозможно. Он постучал по стеклу — стрелка не шевельнулась. Посмотрел на цифровой дублёр — тот показывал 749. Нормальное давление.

Глеб снова взглянул на аналоговый барометр. Стрелка стояла на 748. Как обычно.

Он потёр глаза. Списал на усталость. Налил чай.

В 00:47 приёмник, который тихо шипел белым шумом на частоте 4625 килогерц, вдруг замолчал. Полностью. Глеб знал эту частоту — «Жужжалка», легендарная русская станция, которая передавала монотонный гудок десятилетиями без перерыва. Она никогда не замолкала. Никогда.

Тишина из динамика была какой-то... густой. Не отсутствие звука, а присутствие чего-то, что звук вытеснило. Глеб почувствовал, как по спине прошёл холод, хотя печка работала исправно.

Он потянулся к ручке настройки и медленно повёл частоту вниз. 4600... 4580... 4550... Белый шум вернулся, и Глеб выдохнул. Но когда он стал подниматься обратно, на частоте 4597 приёмник поймал что-то.

Стук.

Ритмичный, равномерный. Как если бы кто-то стучал костяшками пальцев по деревянному столу. Тук. Тук. Тук. С интервалом ровно в две секунды.

Глеб нахмурился. Это не было похоже ни на один известный ему сигнал. Не морзянка, не маяк, не помехи. Стук звучал... близко. Не как радиосигнал, прошедший тысячи километров, а как если бы кто-то стучал в соседней комнате.

Он снял наушники и прислушался. Тишина. Только ветер и поскрипывание стен. Он снова надел наушники.

Стук прекратился. Вместо него — дыхание.

Медленное, ровное, глубокое. Вдох — долгая пауза — выдох. Как у спящего. Нет, не как у спящего. Как у того, кто притворяется спящим.

Глеб снял наушники. Руки слегка дрожали. Он сказал себе: помехи. Атмосферные аномалии. Интерференция. Тайга полна странных звуков, которые иногда ловит эфир. Это всё объяснимо.

Он снова надел наушники.

«Глеб», — сказал голос.

Он рванул наушники с головы так резко, что сбросил со стола кружку с чаем. Кружка упала на пол, чай растёкся тёмной лужей по линолеуму. Глеб стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на приёмник, как на живое существо.

Голос был тихий, ровный, без эмоций. Ни мужской, ни женский. Он не звучал из динамика — он звучал так, будто кто-то произнёс его имя прямо в центре его черепа, и наушники были лишь посредником.

Глеб стоял и слушал свой собственный пульс. Минуту. Две. Пять.

Ничего не происходило. Приёмник тихо шипел. Ветер дул. Печка потрескивала.

Он заставил себя подойти. Поднял наушники. Подержал их на расстоянии от уха. Белый шум. Ничего больше.

Глеб сел, вытер чай тряпкой. Руки всё ещё тряслись. Он переключил приёмник на другую частоту — поймал китайскую попсу и с облегчением оставил её играть. Нормальный человеческий звук. Нормальный мир.

В 01:01 погас свет.

Генератор работал — Глеб слышал его мерное гудение за стеной. Но свет погас. Все лампы, все индикаторы, экран цифрового барометра. Единственным источником света осталась тусклая шкала аналогового приёмника — она светилась зеленоватым, автономно, от старого радиевого покрытия.

Глеб достал фонарик из ящика стола. Луч высветил привычную комнату: пульт, стеллаж с папками, вешалку с курткой, окно. За окном — абсолютная тьма тайги.

Нет. Не абсолютная.

Что-то стояло у края леса.

Он навёл фонарик на окно, но луч не доставал так далеко, а отражение в стекле мешало разглядеть. Глеб выключил фонарик и прижался лицом к холодному стеклу.

Снег перед станцией был слабо освещён отблеском — наверное, луна пробивалась сквозь облака. И на границе света и тьмы, там, где начинались первые кедры, стоял силуэт. Вертикальный, неподвижный, слишком высокий для человека.

Глеб смотрел. Силуэт не двигался. Может, это дерево? Обломанная верхушка сосны? Столб?

Он не мог вспомнить, чтобы там что-то стояло раньше. Но он же не всматривался в темноту каждую ночь. Может, всегда стояло. Может, он просто никогда не замечал.

Глеб отошёл от окна. Свет мигнул и вернулся — все лампы, все приборы, как ни в чём не бывало. Приёмник заиграл китайской попсой. Тепло, свет, нормальность.

Он посмотрел в окно. У леса ничего не было.

Глеб сел за пульт и снял показания. Записал в журнал. Температура — минус двадцать два. Ветер — северо-западный, четыре метра в секунду. Давление — 748. Всё нормально. Всё в порядке.

Он решил не прикасаться к приёмнику до утра.

В 02:30, когда Глеб начал задрёмывать в кресле, он услышал стук. Не из приёмника. Снаружи. Кто-то стучал в дверь станции.

Тук. Тук. Тук. С интервалом ровно в две секунды.

Глеб не встал. Он сидел и слушал. В ста двадцати километрах от ближайшего посёлка, в минус двадцать два, в два часа ночи — кто-то стучал в дверь.

Тук. Тук. Тук.

Он мог бы посмотреть в глазок. Мог бы крикнуть «кто там?». Мог бы позвонить по спутниковому телефону на базу. Но он не двигался. Потому что стук был тот самый. Тот же ритм. Тот же звук — костяшки по дереву.

Стук прекратился. Наступила тишина — такая же густая, как та, что была в наушниках.

А потом из-за двери раздался голос. Тихий, ровный, без эмоций. Ни мужской, ни женский.

«Глеб. Открой. Холодно.»

Он зажмурился. Его учили: в тайге бывают люди. Заблудившиеся охотники, туристы, беглые. Нельзя не открыть — человек замёрзнет. Это будет на его совести.

Но это не был человек. Глеб это знал. Не разумом — чем-то другим. Тем древним чувством, которое поднимает шерсть на загривке у животных.

«Глеб.»

Голос стал ближе. Не громче — ближе. Как будто он просочился сквозь дверь и теперь звучал уже в прихожей.

Глеб открыл глаза и посмотрел на дверь, ведущую из аппаратной в коридор. Она была закрыта. Щель под дверью — тёмная полоска.

В щели что-то двигалось.

Не свет, не тень — что-то между. Как если бы воздух по ту сторону стал плотнее, гуще, и медленно протискивался под дверь, растекаясь по полу чернильным пятном.

Глеб встал. Взял стул. Подпёр им дверную ручку. Потом отошёл к дальней стене, сел на пол, подтянул колени к груди и стал ждать.

Тёмное пятно замерло у порога. Не двигалось дальше.

В 03:15 оно исчезло.

В 06:00 за окном начало сереть. Глеб не спал ни минуты. Когда рассвет сделал снег голубым, он наконец встал, отодвинул стул, открыл дверь в коридор. Пусто. Входная дверь заперта на засов изнутри. Никаких следов.

Он оделся и вышел на улицу. Воздух обжёг лёгкие. Снег скрипел под ботинками. Он подошёл к входной двери и посмотрел на неё снаружи.

На двери, на уровне его лица, были три вмятины. Небольшие, аккуратные — как если бы кто-то стучал костяшками пальцев. Дерево в этих местах потемнело, как от ожога.

Глеб посмотрел на снег перед дверью. Следов не было. Ни одного.

Он обошёл станцию. У края леса, там, где ночью стоял силуэт, снег тоже был нетронутым. Ни следов, ни примятости. Только одна странность: на стволе ближайшего кедра, на высоте примерно трёх метров, кора была содрана. Длинная вертикальная полоса, свежая, влажная, как рана.

Глеб вернулся на станцию. Сел за пульт. Включил спутниковый телефон, набрал базу.

«Мне нужна замена,» — сказал он.

«Вертолёт будет через две недели,» — ответил диспетчер.

Глеб посмотрел на приёмник. Тот тихо шипел белым шумом.

«Я подожду,» — сказал он.

Он не сказал диспетчеру, что перед тем, как повесить трубку, услышал в динамике спутникового телефона тихий ровный стук.

Тук. Тук. Тук.

С интервалом ровно в две секунды.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/chastota-kotoruu-nelzya-slyshat

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Катя купила старинное трюмо на распродаже имущества умершей старухи. Продавец — внук покойной — торопился, будто хотел избавиться от вещи как можно скорее. Он даже помог загрузить тяжёлую раму в машину, хотя его об этом не просили. Уже у багажника, когда зеркало было надёжно обёрнуто в одеяло, он вдруг сказал:

— Не ставьте напротив кровати.

Катя засмеялась. Суеверия.

Она поставила трюмо в спальне, конечно же напротив кровати — больше было просто некуда. Рама из тёмного дерева с резными завитками смотрелась роскошно, хотя само стекло помутнело от времени. Катя протёрла его тряпкой, потом уксусом, потом специальным средством. Мутная плёнка не уходила. Но отражение было достаточно чётким, и она решила — сойдёт.

Первую странность она заметила вечером.

Катя сидела на кровати, листая телефон, и краем глаза увидела своё отражение. Всё было нормально, кроме одной детали: в зеркале книга на прикроватной тумбочке лежала обложкой вверх. А в реальности — корешком к ней. Катя посмотрела на книгу. Посмотрела в зеркало. Несовпадение было очевидным.

Она встала и перевернула книгу так, чтобы совпадало. Легла обратно. Через минуту снова глянула в зеркало. Теперь не совпадала штора — в отражении она была сдвинута на несколько сантиметров левее.

Катя списала это на оптическую иллюзию. Старое стекло, неровности, преломление. Она задёрнула шторы полностью и уснула.

Ночью она проснулась от того, что в комнате было слишком тихо. Не тикали часы, не гудел холодильник на кухне, не шумела вода в трубах. Абсолютная, плотная тишина, как бывает только под водой.

Катя лежала, глядя в потолок, и чувствовала — что-то не так. Что-то изменилось, пока она спала. Она медленно повернула голову к зеркалу.

В отражении комната была похожа на её спальню, но не полностью. Появился стул. Деревянный, с высокой спинкой, он стоял в углу — там, где в реальности не было ничего. И на стуле кто-то сидел.

Катя не могла разглядеть фигуру в деталях — мутное стекло размывало контуры. Но она видела силуэт: человек, сидящий очень прямо, с руками на коленях. Неподвижный.

Она включила свет. Угол комнаты был пуст. Стула не было. В зеркале — тоже, теперь отражение показывало правильную картинку. Катя простояла минуту, глядя то в угол, то в зеркало. Всё совпадало. Кошмар, решила она. Просто кошмар.

Но на следующую ночь она проснулась снова.

На этот раз тишина была такой же — глухой, абсолютной. Катя не хотела смотреть в зеркало. Она лежала, стиснув зубы, уговаривая себя не поворачивать голову. Но периферийное зрение уже цепляло что-то неправильное в отражении. Что-то лишнее.

Она посмотрела.

Стул стоял ближе. Не в углу — посередине комнаты, между кроватью и стеной. И фигура на нём была чётче. Женщина. Старая женщина в тёмной одежде, с волосами, убранными назад. Она сидела так же неподвижно, руки на коленях, но теперь Катя различала лицо. Точнее, то место, где должно быть лицо, — мутное стекло превращало его в размытое пятно.

И тут фигура шевельнулась.

Чуть наклонила голову, как будто прислушиваясь. Катя перестала дышать. Она не мигала, не двигалась, она смотрела, как отражённая женщина медленно поворачивает голову — нет, не голову, шею — в сторону кровати. В сторону Кати.

Катя вскочила и включила свет. Комната была пуста. Зеркало показывало её саму — испуганную, с растрёпанными волосами, стоящую посреди спальни.

Наутро Катя позвонила внуку покойной. Номер был в объявлении о распродаже.

— Зеркало, — сказала она. — Что с ним не так?

Долгая пауза.

— Бабка перед смертью не отходила от него. Сидела перед ним часами на стуле. Разговаривала с кем-то в отражении. Мы думали — деменция.

— С кем разговаривала?

— Говорила, что видит свою мать. Мать умерла в семьдесят четвёртом году.

Катя хотела спросить ещё что-то, но мужчина вдруг сказал:

— Вы ведь не ставили его напротив кровати?

Катя промолчала.

— Она говорила, что мать приходит только ночью. И с каждой ночью садится ближе. Под конец бабка начала кричать. Говорила, что та уже не сидит на стуле. Что та стоит. Прямо за стеклом. И стучит.

Он отключился.

Катя весь день думала, что делать. Она могла вынести зеркало, разбить его, отдать кому-то. Но внутри сидело липкое чувство, что это ничего не изменит. Что дело не в зеркале. Что дело в том, что она уже видела.

Вечером Катя накрыла трюмо простынёй. Плотной, белой. Легла спать. Ночью проснулась в привычной тишине.

Простыня лежала на полу.

В зеркале стул стоял вплотную к стеклу. На стуле никого не было.

Катя не сразу поняла, что не так. А потом поняла.

Женщина больше не сидела. Она стояла. Прямо за поверхностью зеркала, так близко, что её размытое лицо почти касалось стекла изнутри. Катя видела тёмные провалы глаз, сжатую линию рта, руку, прижатую к зеркалу с той стороны.

И стекло еле заметно вибрировало. Как будто в него стучали.

Катя не могла пошевелиться. Она лежала и смотрела, как контур за стеклом становится всё чётче, как мутная плёнка — та самая, которую она не могла оттереть — истончается. Через неё проступали детали: пуговицы на кофте, седые волосы, глубокие морщины.

И глаза. Открытые, неподвижные, направленные точно на Катю.

Стекло треснуло. Тонкая линия прошла сверху вниз, и из трещины потянуло холодом — не сквозняком, а чем-то другим, чем-то, что пахло старостью, нафталином и сырой землёй.

Катя закричала и бросилась к двери. Выбежала из квартиры, спустилась к соседям, вызвала такси и уехала к подруге.

Утром она вернулась с двумя грузчиками. Зеркало стояло на месте. Трещины не было. Простыня аккуратно лежала на полу. Грузчики вынесли трюмо и погрузили в машину. Катя попросила отвезти его на свалку.

— Красивое же, — сказал один из грузчиков. — Может, продадите?

— Нет. Разбейте.

Они переглянулись, но спорить не стали.

Вечером Катя легла спать в пустой спальне. Стена, где стояло трюмо, была голой. Она закрыла глаза и почти уснула.

А потом услышала стук.

Тихий, мерный, терпеливый. Он шёл из стены. Из того места, где висело зеркало.

Катя открыла глаза и посмотрела на стену. В лунном свете она увидела то, от чего кровь застыла в жилах. На обоях, прямо на уровне лица, медленно проступал контур. Тёмный, влажный отпечаток ладони. Потом второй.

Изнутри стены кто-то пытался выйти.

И Катя поняла — мутная плёнка на стекле не была налётом времени. Она была барьером. А она его уничтожила.

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/zerkalo-pomnit-vsyo

Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф

Когда мама привела в наш дом нового мужа и его сына, мне было двадцать два. Марку — двадцать четыре. Он не сказал мне ни слова за весь первый ужин, только смотрел, как мои пальцы машинально выстукивают ритм по краю стола.

«Ты играешь», — сказал он потом, у двери моей комнаты. Не спросил — констатировал.

В углу гостиной стояло электронное пианино, которое молчало три года — с тех пор, как ушёл отец. Провод от наушников свисал с края, как забытая пуповина. Этой ночью я впервые включила питание. А он сел рядом и положил руки на клавиши — по другую сторону от моих.

Марк был из тех людей, которые заполняют собой комнату, не произнося ни слова. Высокий, с тяжёлым взглядом из-под тёмных бровей, с руками пианиста — длинные пальцы, широкие ладони. Он работал звукорежиссёром на студии, приходил поздно, пах табаком и чужой музыкой.

Мы жили через стенку. Я слышала, как он снимает ботинки — один глухой удар, потом второй. Как включает воду. Как ложится — пружины его дивана стонали одной низкой нотой, и я ловила себя на том, что жду этого звука, чтобы уснуть.

Мама была счастлива. Геннадий, его отец, оказался тихим и внимательным человеком — полная противоположность моему отцу, который уходил, хлопая дверьми. Теперь в доме пахло корицей и свежим хлебом, и мама впервые за годы смеялась по утрам.

Я не имела права всё разрушить.

Он начал приходить к пианино по ночам.

Первый раз — через неделю после переезда. Я не спала, читала при свете телефона, когда увидела: из-под двери гостиной пробилась тонкая полоска света — синий огонёк индикатора питания. Кто-то включил пианино. Звука не было — наушники. Но я знала, что кто-то играет. Чувствовала это, как чувствуют музыку глухие — вибрацией, интуицией, шестым чувством.

Я вышла в гостиную босиком. Он сидел в темноте, в одних спортивных штанах, наушники на голове, и лунный свет лежал на его спине серебряной полосой. Его пальцы двигались по клавишам беззвучно — для всего мира, кроме него. Беззвучная музыка. Самый интимный вид одиночества.

Он заметил меня не сразу. Я видела, как двигаются его руки — уверенно, жёстко, — и пыталась угадать, что он играет. По движениям пальцев, по ритму дыхания, по тому, как напрягалась его спина на сильных долях.

Он обернулся, снял наушники. Тишина обрушилась.

— Не спится? — спросила я.

— Инструмент давно не включали. Пресеты слетели.

— Я знаю. Три года никто не трогал.

— Три года — это преступление.

Он подвинулся, не глядя на меня. Молча. Я села. Наши бёдра почти соприкасались — узкая скамья не оставляла пространства для приличий. Он снял наушники и протянул мне один наушник. Я надела. Он надел второй.

Один провод. Два человека. Мир сузился до размера звуковой волны между нами.

— Что ты умеешь? — спросил он. Его голос в наушнике был другим — ближе, чем шёпот. Как будто он говорил изнутри моей головы.

— Шопен. Немного Дебюсси.

— Сыграй.

Я положила пальцы на клавиши и начала ноктюрн. Звук существовал только для нас двоих — замкнутая вселенная, куда никто не мог войти. Когда я дошла до второй части, Марк вступил. Он подхватил левой рукой басовую линию — не по нотам, на слух, импровизируя. Его аккорды были темнее, тяжелее, чем написал Шопен. Они меняли мелодию, делали её тревожной, почти болезненной.

В наушниках это звучало оглушительно. Интимно. Как если бы кто-то играл прямо на твоих нервных окончаниях.

Мы играли минут пять. Потом я сбилась — его рука задела мою, и ток прошёл от кончиков пальцев до основания шеи. Звук в наушниках оборвался — повисла тишина, которую слышали только мы.

Мы замерли.

— Извини, — сказал он. Его голос — прямо в ухо, через наушник, — был таким близким, что у меня мурашки побежали по рукам.

— Не извиняйся.

Тишина в наушниках была хуже любой тишины. Абсолютная. Звуконепроницаемая. В ней не было даже дыхания дома — только мы.

— Это опасная идея, — прошептал он, глядя на клавиши.

— Играть по ночам?

— Делить наушники.

Он снял свою половину, положил на клавиши и ушёл. Я осталась сидеть в темноте, один наушник всё ещё у моего уха, и в нём стояла тишина — тёплая, намагниченная, хранящая эхо его аккордов.

Это стало нашим ритуалом. Каждую ночь, после полуночи, когда родители засыпали. Никаких слов, никаких договорённостей — просто синий огонёк питания, видный из-под двери, означал: «Я жду».

Мы играли в четыре руки, деля одну пару наушников на двоих. Он приносил свои аранжировки — тёмные, сложные, с диссонансами, которые разрешались так медленно, что хотелось кричать. Я отвечала Дебюсси — текучим, лунным, ускользающим. Наши стили сталкивались и сплетались, как два потока воды — горячий и холодный. И всё это — в полной тишине для остального мира. Наша музыка не существовала ни для кого, кроме нас.

Это было хуже, чем если бы нас слышали. Тайна, запечатанная в наушниках.

Мы никогда не касались друг друга специально. Но пианино — жестокий инструмент для двоих. Руки пересекаются, локти соприкасаются, дыхание смешивается. А когда делишь наушники — головы склоняются друг к другу, виски почти соприкасаются, и ты чувствуешь тепло чужой кожи. Однажды он потянулся к верхнему регистру через меня, и его грудь оказалась так близко к моему плечу, что я почувствовала, как бьётся его сердце.

Или это было моё.

Снаружи это выглядело абсурдно — два человека сидят в темноте перед клавишами и не издают ни звука. Но внутри наушников бушевал шторм.

— Никто не слышит, — сказала я однажды, когда мы закончили особенно яростную пьесу.

— В этом и проблема.

— Почему — проблема?

Он посмотрел на меня. В лунном свете его лицо было как гравюра — резкие тени, острые скулы, тёмные провалы глаз.

— Потому что если бы они слышали — это было бы просто музыкой. А так это только наше, Ника. Только между нами. Никто даже не знает, что это существует.

Мы оба знали, что он говорит не про музыку.

Всё изменилось в ночь дождя.

Ливень начался внезапно — оглушительный, стеной. Мама и Геннадий уехали на дачу к друзьям, и мы были в доме одни. Марк сидел за пианино, я стояла у окна и смотрела, как молнии вскрывают небо.

— Сыграй что-нибудь для дождя, — попросила я.

Он надел наушники — оба — и начал играть. Я не слышала ни ноты. Только видела его руки — как они обрушиваются на клавиши, как пальцы летят по верхнему регистру, как он откидывает голову и закрывает глаза. Это было как смотреть на немое кино — музыка без звука, страсть за стеклом.

Он остановился. Снял наушники. Протянул мне.

— Послушай.

Я надела. Он нажал повтор — пианино воспроизвело записанную дорожку. Тяжёлые капли аккордов, раскаты баса, и вдруг — прозрачная мелодия в верхнем регистре, хрупкая, как стекло. Я слушала и чувствовала, как что-то внутри меня расшатывается, как зуб, который вот-вот выпадет.

Запись оборвалась на полуфразе.

— Я написал это для тебя, — сказал он. Я сняла наушники, и его голос показался чужим — далёким, воздушным после плотного звука в ушах. — Три недели назад. Называется «Ника».

Мир остановился. Дождь колотил по крыше, а я стояла посреди комнаты с его наушниками в руках и не могла сделать вдох. Наушники были тёплыми — от его головы, от его музыки, от его тайны, которая три недели жила в проводах.

— Ты не можешь писать музыку для меня.

— Уже написал.

— Марк...

— Я знаю, — он повернулся. Его глаза были чёрными, без дна, и в них отражались молнии. — Я знаю, кто мы. Я знаю, что мама и отец. Я всё это знаю. И я всё равно каждую ночь включаю это чёртово пианино и надеюсь, что ты увидишь огонёк, потому что наушники — это единственный способ быть рядом с тобой, не переступая черту.

Он встал. Между нами было три шага — я считала.

— Музыка — это не черта? — прошептала я.

— Музыка — это всё, что я могу себе позволить. Пока она в наушниках — её не существует. Я могу написать для тебя что угодно, и никто никогда не узнает.

Два шага.

— А если я хочу большего?

Он замер. Молния вспыхнула, и на секунду я увидела его лицо — и на нём было такое мучение, такой голод, что у меня подкосились колени.

— Тогда, — сказал он тихо, — мы оба пропали.

Один шаг. Он поднял руку и коснулся моего виска — одним пальцем, тем самым, которым минуту назад играл мелодию с моим именем. Провёл по скуле. Остановился у подбородка.

— Один раз, — прошептала я. — Только чтобы знать.

— Если один раз — я не остановлюсь.

Дождь обрушился с новой силой, и дом содрогнулся. Мы стояли так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, рваное, пахнущее кофе и сигаретами.

А потом — звук.

Тихий, электронный, из динамика пианино. Одна нота. До первой октавы. Наушники лежали на крышке — кто-то нажал клавишу, и звук вырвался наружу, в комнату, голый и беззащитный.

Мы оба вздрогнули и обернулись. На клавишах сидел кот — рыжий, соседский, забравшийся через форточку от дождя. Он наступил лапой на клавишу и смотрел на нас с тем непроницаемым выражением, которое бывает только у котов и у людей, знающих чужие секреты.

Звук висел в воздухе — первая нота, впервые прозвучавшая в этом доме вслух за все наши ночные сессии. Как сорванная печать. Как предупреждение.

Марк отступил. Я выдохнула.

Мгновение схлопнулось, как захлопнутая книга.

— Вселенная подаёт знаки, — сказал он с кривой усмешкой.

— Или кот просто не умеет пользоваться наушниками.

Мы засмеялись — нервно, надорванно. Он взял кота на руки, и тот замурчал, и это был самый нормальный звук в мире — после самой ненормальной ночи. Единственный звук за все эти недели, который услышал бы кто-то, кроме нас.

На следующий день он оставил на пианино наушники. Новые. Вторая пара. И под ними — флешку.

Я вставила её в ноутбук. Один файл: «Ника.wav». И текстовый документ:

«Теперь у тебя свои наушники. Приходи, если хочешь. Не приходи, если это правильно. Я приму любой ответ. Но музыку я не перестану писать. На флешке — первая версия. Я буду оставлять новые. Некоторые вещи сильнее нас. А некоторые тайны существуют только в наушниках — и это делает их невыносимыми.»

Я стояла с наушниками в руках — новыми, ещё пахнущими пластиком, — и за стеной он включил воду, и пружины дивана простонали свою низкую ноту, и я знала — абсолютно, неотвратимо знала — что ночью я снова сяду рядом. Надену наушники. И мир снова сузится до размера нас двоих.

Потому что есть тайны, которые нельзя рассказать словами.

Их нельзя даже услышать.

Их можно только разделить.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/pianino-na-dvoih