Серия «Темная романтика»

Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф

Ксения пришла в танцевальную студию на Большой Никитской, чтобы забыться. Три месяца после развода — три месяца пустой квартиры, бессонницы и утренних таблеток, от которых мир казался ватным. Психолог сказала: найдите тело. Не чужое — своё. Вспомните, что оно существует.

Она выбрала аргентинское танго — по расписанию, не по смыслу. Вечер вторника, двадцать ноль-ноль, группа для начинающих.

Студия оказалась в подвале старого дома — низкие потолки, кирпичные стены, зеркала в тяжёлых рамах и свет, похожий на закат: тёплый, рыжий, мягкий. Пахло деревом, канифолью и чем-то пряным.

Инструктор — женщина лет пятидесяти с осанкой балерины — построила их в линию.

— Танго — это не танец, — сказала она. — Это разговор. Иногда шёпот, иногда крик. Но всегда — правда. В танго невозможно врать.

Она начала распределять пары.

— Ксения — с Игорем.

Ксения повернулась.

И мир остановился.

Он стоял в трёх метрах от неё — в чёрной рубашке с закатанными рукавами, тёмных брюках, с тем самым шрамом на левой брови, который он получил в четырнадцать лет, когда упал с крыши их дачи. Игорь. Сводный брат. Сын маминого второго мужа. Мальчик, который появился в её жизни, когда ей было одиннадцать, и перевернул всё.

Он тоже её узнал. Она видела это по тому, как дёрнулся мускул на его челюсти, как сузились глаза, как пальцы сжались в кулак и тут же разжались.

— Здравствуй, Ксюша, — сказал он.

Никто не звал её Ксюшей уже десять лет.

— Игорь.

Инструктор хлопнула в ладоши.

— Встаньте лицом друг к другу. Правая рука мужчины — на лопатку партнёрши. Левая — держит её правую. Женщина — левая рука на плечо. Ближе. Ещё ближе. Танго начинается в точке, где вам неудобно.

Его рука легла ей на спину. Горячая, тяжёлая, уверенная. Ксения перестала дышать.

— Дыши, — сказал он одними губами.

Она вдохнула его запах — сандал, табак, мята — и вспомнила всё разом. Вспомнила, как в шестнадцать они сидели на чердаке дачи и он читал ей Бродского вслух, и его голос вибрировал в темноте, как виолончель. Как в восемнадцать на новогодней вечеринке он танцевал с ней медленный танец, и мама смотрела на них из-за стола с выражением, которое Ксения поняла только годы спустя: страх.

Как в двадцать один она пришла к нему ночью, в его комнату, и сказала: «Я больше не могу делать вид». И он ответил: «Я тоже». И они стояли в темноте, в шаге друг от друга, и этот шаг оказался пропастью.

Он не пересёк его.

Он сказал: «Это разрушит семью». И был прав. Мама бы не пережила. Отчим — его отец — не простил бы.

И Ксения ушла. Вышла замуж за Артёма — хорошего, надёжного, правильного. Прожила с ним шесть лет. И каждый день чувствовала себя актрисой в чужой пьесе.

— Шаг вперёд — это он, — говорила инструктор. — Шаг назад — это она. Не потому что она слабее. Потому что она ведёт — изнутри. Женщина в танго — это луна. Мужчина — прилив. Без неё он не знает, куда идти.

Музыка началась. Бандонеон — хриплый, надрывный, живой. Пьяццолла. «Либертанго».

Игорь повёл. И Ксения вдруг поняла, что её тело помнит его — помнит то, как он двигается, помнит ритм его сердца, помнит расстояние, которое их разделяло все эти годы.

Они танцевали. Неловко, сбиваясь, наступая друг другу на ноги. Но в моменты, когда движения совпадали, происходило что-то, чему Ксения не могла найти названия. Электричество. Гравитация. Неизбежность.

— Ты в порядке? — спросил он на очередном повороте.

— Нет.

— Я тоже.

Они замолчали. Музыка говорила за них.

После занятия Ксения схватила пальто и быстро вышла на улицу. Февральский ветер ударил в лицо, но не остудил. Она шла по Большой Никитской, и каблуки стучали по обледеневшему тротуару, как метроном.

— Ксюша.

Он догнал её у перекрёстка. Без пальто — в одной рубашке, на морозе.

— Иди обратно, простудишься, — сказала она, не останавливаясь.

— Десять лет, — сказал он, и она остановилась. — Десять лет я держал дистанцию. Не звонил. Не писал. Не приходил на семейные ужины, когда знал, что ты будешь. Я вычеркнул тебя из жизни, как вырывают страницу из книги. Но книга-то не забыла, что страница была.

Она повернулась к нему.

— Мы не можем.

— Почему? Мама умерла два года назад. Отец — в прошлом году. Ты развелась. Я так и не женился. Кого мы теперь защищаем? Чьи правила соблюдаем?

— Свои.

— Нет, — он покачал головой. — Чужие. Мы всю жизнь живём по чужим правилам, и посмотри, куда это нас привело. Ты — в развод. Я — в пустую квартиру и танцевальную студию по вторникам, потому что мне больше негде прикоснуться к живому человеку.

Его слова упали, как камни в воду, — тяжело, с кругами.

— Я не прошу тебя ни о чём, — сказал он тише. — Я прошу только не убегать. Просто — не убегай.

На другой стороне улицы, в витрине антикварного магазина, среди старых ламп и фарфоровых статуэток спал полосатый кот, свернувшись клубком на бархатной подушке.

Ксения стояла на ветру. Слёзы замерзали на щеках.

— Приходи в следующий вторник, — сказала она.

— В студию?

— Да. Мы не закончили танец.

Она развернулась и пошла дальше — по тёмной улице, мимо фонарей, бросающих жёлтые пятна на снег. Не обернулась. Но знала, что он стоит и смотрит ей вслед.

Танго не заканчивается, когда музыка стихает.

Танго заканчивается, когда один из двоих перестаёт чувствовать.

А они — чувствовали. Десять лет чувствовали. И танцевали — каждый в своей темноте, каждый со своими призраками, каждый в шаге от пропасти.

Но теперь пропасть стала мостом.

И оставалось только решить — хватит ли смелости по нему пройти.

В следующий вторник она надела красное платье.

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/svodnyi-brat-tango-na-oskolkah

Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф

Марк летал бизнес-классом каждую неделю — Москва, Стамбул, Дубай. Он знал наизусть каждый маршрут, каждый аэропорт, каждую улыбку стюардесс. Но её улыбку он видел впервые.

Она появилась на ночном рейсе Москва — Лиссабон, и с первой секунды Марк понял: эта женщина не принадлежит ни небу, ни земле. Высокая, с тёмными волосами, убранными в тугой узел, и глазами такого странного оттенка, словно кто-то смешал мёд и пепел. Её звали Инара — он прочитал на бейдже, задержав взгляд дольше, чем следовало.

От неё пахло грозой, хотя за бортом было ясно.

Когда она наклонилась, подавая ему бокал красного, он заметил на её запястье татуировку — тонкий змей, кусающий собственный хвост. Уроборос. И змей — Марк мог поклясться — шевельнулся.

— Вам нехорошо? — спросила Инара, и её голос был такой, словно ветер гладил струны.

— Всё в порядке, — соврал он.

Она улыбнулась. Не так, как улыбаются стюардессы — профессионально и пусто. Она улыбнулась так, будто знала о нём что-то, чего он сам о себе не знал.

Марк попытался работать, открыл ноутбук, но строчки расплывались. Он ловил себя на том, что следит за ней — как она движется по салону, бесшумная, текучая, словно дым. Другие пассажиры спали, укрытые пледами, но Марку сон не шёл. Каждый раз, когда Инара проходила мимо, воздух менялся — становился гуще, теплее, пах чем-то горьким и сладким одновременно.

Около двух ночи он встал, чтобы размять ноги. Коридор между рядами тонул в полумраке, лишь тусклые огни на полу обозначали путь. Марк дошёл до кухонного отсека и остановился.

Инара стояла спиной к нему. Перед ней на откидном столике горела свеча — настоящая свеча с живым огнём, что само по себе было абсурдом на борту самолёта. Она водила пальцами над пламенем, и огонь слушался — изгибался, менял цвет с оранжевого на лиловый, на зелёный, снова на оранжевый. Её губы беззвучно шевелились.

— Тебе стоило спать, — сказала она, не оборачиваясь.

Марк должен был уйти. Каждая клетка его рационального мозга кричала: уйди, забудь, это галлюцинация от усталости. Но вместо этого он шагнул ближе.

— Что это?

Она обернулась, и свеча погасла сама собой. В темноте её глаза светились — не метафорически, а буквально, как у кошки в ночи, два тёплых медовых огонька.

— Ты действительно хочешь знать? — В её голосе не было угрозы. Было предупреждение.

— Да.

Она сделала шаг к нему, и расстояние между ними сократилось до невозможного. Марк чувствовал жар её тела, слышал, как потрескивает воздух, словно перед разрядом молнии.

— Я делаю так, чтобы самолёты не падали, — сказала Инара тихо. — Каждый рейс. Каждую ночь. Вот уже восемь лет.

Марк моргнул.

— Ты...

— Ведьма, — закончила она за него, и слово прозвучало обыденно, как «стюардесса» или «пилот». — Нас двенадцать на разных авиалиниях. Мы держим небо.

Он должен был рассмеяться. Должен был решить, что она сумасшедшая, вернуться на своё место, надеть маску для сна. Но он вспомнил шевелящуюся татуировку. Вспомнил пламя, послушное её пальцам. Вспомнил, как за десять лет перелётов ни один его рейс не задержали из-за погоды.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросил он.

Инара подняла руку и коснулась его виска. Прикосновение было горячим, и Марк увидел — нет, не увидел, а почувствовал — как невидимые нити тянутся от её пальцев к обшивке самолёта, к двигателям, к каждой заклёпке. Она была связана с этой машиной, как корни связаны с землёй. Она держала их всех.

— Потому что ты единственный, кто не спит на моих рейсах, — прошептала она. — Мои чары усыпляют всех. Всех, кроме тебя. Уже третий раз.

— Третий?..

— Ты не помнишь. Я стираю. Но ты всё равно приходишь сюда. Каждый раз. Стоишь в этом коридоре и смотришь.

Марк почувствовал, как земля уходит из-под ног — хотя земли под ногами не было уже давно, только десять километров пустоты. Три раза. Он летал этим рейсом раз в месяц. Значит, три месяца она стирала ему память, а он всё равно возвращался, словно мотылёк на пламя.

— Зачем ты стираешь?

— Потому что это опасно. Для тебя.

Она отвела руку, но Марк перехватил её запястье — прямо поверх змеи-уробороса. Татуировка была горячей, почти обжигающей.

— А если я не хочу забывать?

Инара посмотрела на него, и впервые в её глазах мелькнуло что-то человеческое — не ведьмовское, не потустороннее. Страх. Обычный, голый страх.

— Те, кто помнят обо мне, начинают видеть то, что не предназначено для человеческих глаз. Тени между мирами. Существ, которые летят рядом с самолётом за облаками. Тех, от кого я вас защищаю.

— И что потом?

— Потом они сходят с ума. Или исчезают.

Марк не отпускал её запястье. Змей под его пальцами пульсировал, как второе сердцебиение.

— Тогда сотри, — сказал он. — Сотри, но оставь одно.

— Что?

— Что я хочу лететь этим рейсом снова.

Инара закрыла глаза. Когда она открыла их, свечение погасло, и она снова была просто красивой женщиной в форме авиакомпании — уставшей, с тенями под глазами, с прядью, выбившейся из узла.

— Ты упрямый, — сказала она.

— Я — человек, который не засыпает рядом с тобой. Может, в этом есть смысл?

Она не ответила. Вместо этого наклонилась и коснулась губами его лба — легко, невесомо, как касается крыла ночная бабочка. И мир на секунду стал ослепительно белым.

Марк очнулся в своём кресле. За иллюминатором розовело утро, самолёт шёл на снижение к Лиссабону. На экране перед ним мерцала карта маршрута, наушники лежали на коленях. Он не помнил, как уснул.

Но на внутренней стороне запястья, там, где вена бьётся ближе всего к коже, темнел крошечный след — будто ожог в форме змея, кусающего собственный хвост.

Он достал телефон и открыл приложение авиакомпании. Рейс Москва — Лиссабон, следующий — через три недели. Марк нажал «забронировать».

Он не знал зачем. Но знал точно — он полетит.

Подпишись, ставь 👍, Достоевский бы страдал, но подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/reis-v-nikuda

Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф

Командир воздушного судна Дмитрий Ветров никогда не верил в приметы. Двадцать лет за штурвалом выбили из него всё мистическое — осталась только физика, метеорология и здравый смысл. Но новая стюардесса на его борту заставила его усомниться во всём.

Вера появилась в экипаже в декабре, когда над Атлантикой бушевали штормы. Невысокая, с каштановыми волосами и глазами цвета штормового моря — серо-зелёными, с проблесками чего-то янтарного в глубине. Она двигалась по салону так, словно самолёт никогда не трясло. Даже в сильнейшую турбулентность, когда тележки подпрыгивали и пассажиры хватались за подлокотники, Вера шла по проходу ровно, будто по паркету бальной залы.

В первую же ночь, когда грозовой фронт должен был развернуть их обратно в Шереметьево, она зашла в кабину.

— Командир, разрешите?

Дмитрий кивнул, не отрывая глаз от приборов. Второй пилот нервно следил за радаром — сплошное красное пятно впереди, стена воды и молний.

— Будем разворачиваться, — сказал Дмитрий.

Вера положила ладонь на приборную панель. Просто положила — легко, как кладут руку на плечо другу.

И шторм расступился.

Дмитрий видел это своими глазами. Стена чёрных туч разошлась, словно кто-то раздвинул тяжёлый занавес, и впереди открылось чистое звёздное небо. Коридор шириной в несколько километров — ровно столько, чтобы пройти.

Второй пилот Костя уставился на радар.

— Что за... Дмитрий Сергеевич, вы видите?

Дмитрий видел. И видел, как Вера убрала руку и молча вышла из кабины.

Он не сказал ни слова. Провёл самолёт через коридор, который не мог существовать, посадил машину в Лиссабоне точно по расписанию. Написал в отчёте «обнаружен проход в грозовом фронте». Технически — правда.

Но в ту ночь в гостинице он не смог уснуть.

Он нашёл её в лобби отеля — она сидела в кресле у окна с книгой на коленях. За окном Лиссабон сверкал огнями, и свет фонарей ложился на её лицо мягкими тенями.

— Что ты сделала? — спросил он без предисловий.

Вера подняла глаза. Не удивилась.

— Вы же видели.

— Я видел невозможное.

— Значит, расширьте определение возможного.

Он сел напротив неё. Между ними стоял маленький столик с остывшим кофе. Дмитрий заметил, что книга на её коленях была без названия — просто чёрная обложка.

— Я двадцать лет летаю, — сказал он тихо. — Я знаю, как работает атмосфера. Грозовые фронты не расступаются.

— Эти — расступаются. Для меня.

Она сказала это так спокойно, что у Дмитрия мурашки побежали по спине. Не от страха — от того, что он ей поверил. Сразу, безоговорочно, как верят собственным приборам.

— Кто ты?

Вера закрыла книгу.

— Я та, кто делает полёты безопасными. Не пилот, не инженер. Я — та, кто договаривается с небом.

Она рассказала ему за ту ночь больше, чем следовало. О том, что женщины её рода летают с первых аэропланов. Её прабабка стояла на лётном поле и шептала ветрам, когда деревянные этажерки поднимались над землёй. Бабка работала в Аэрофлоте с пятидесятых. Мать — в девяностых, в самые страшные годы, когда техника разваливалась, а летать было нужно. Они держали.

— Мы всегда были стюардессами, — сказала Вера. — Пассажиры думают, что мы подаём напитки. А мы подаём их вместе с защитой. В каждый стакан воды — капля заговора. В каждое одеяло — нить, которая держит.

Дмитрий слушал. За окном начался дождь — мелкий, лиссабонский, пахнущий океаном. Вера говорила тихо, и её голос вплетался в шум капель.

— Но есть правило, — она замолчала, и в тишине Дмитрий услышал, как его собственное сердце стучит непозволительно быстро для сорокапятилетнего мужчины в хорошей форме. — Мы не привязываемся. К экипажу, к пассажирам, к командирам. Привязанность делает магию... избирательной.

— Что это значит?

— Это значит, что если я начну думать о ком-то одном, я перестану защищать всех.

Она посмотрела на него, и в её штормовых глазах что-то сместилось — словно облака разошлись, как тот грозовой фронт, и за ними мелькнуло что-то тёплое, живое, уязвимое.

— Поэтому мне нужно уйти из твоего экипажа, Дмитрий.

Он вздрогнул. Она впервые назвала его по имени, без отчества, без звания.

— Почему?

— Потому что я уже думаю о тебе. С первого брифинга. С того момента, как ты посмотрел на меня и не стал говорить «добро пожаловать в команду» как все, а сказал «надеюсь, вам у нас понравится». Такая мелочь. Но я почувствовала.

Дмитрий подался вперёд. Расстояние между ними сократилось до ширины столика.

— Тогда оставайся на земле, — сказал он. — Не летай.

— Если я не буду летать, кто-то погибнет. Мест для нас ровно столько, сколько нужно. Замену искать — месяцы.

— Тогда я уйду из авиации.

Вера рассмеялась — тихо, горько, и смех рассыпался, как осколки чего-то хрупкого.

— Ты — лучший командир, с которым я летала. Ты не уйдёшь. И не должен.

Она встала. Книга без названия исчезла — Дмитрий не заметил, куда. Вера сделала шаг к нему и опустилась на корточки, так что их глаза оказались на одном уровне. Она пахла озоном и лавандой — странное сочетание, от которого у Дмитрия перехватило горло.

— Я могу сделать так, что ты забудешь, — прошептала она. — Этот разговор. Грозу. Моё прикосновение к панели. Всё. Завтра проснёшься и будешь думать, что просто нашёл проход.

— Нет.

Он сказал это так твёрдо, как говорил «экипажу приготовиться к посадке». Командирский голос, не терпящий возражений.

— Нет, — повторил он тише. — Я хочу помнить.

Вера подняла руку и коснулась его щеки. Её пальцы были горячими, и от них по коже разбежались искры — не метафорические. Настоящие, крошечные, золотистые.

— Тогда ты будешь видеть то, что вижу я, — сказала она. — Тени, которые летают рядом с самолётами. Тех, кто живёт в облаках и не любит, когда мы вторгаемся в их пространство. Это изменит тебя навсегда.

— Я хочу видеть твой мир.

Она закрыла глаза. Одна слеза скатилась по её щеке — обычная, человеческая, солёная.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Последний пилот, который узнал обо мне, бросил летать. Он видел их повсюду — в облаках, в тумане, в дыму. Он не мог.

— Я — не он.

Вера открыла глаза. Посмотрела на него долго, пристально, словно читала что-то, написанное у него на радужке.

А потом наклонилась и поцеловала его.

Это был не страстный поцелуй. Это был поцелуй-печать. Поцелуй-договор. Её губы были горячими, как взлётная полоса в июле, и на вкус — как ветер на высоте. Мир вокруг на секунду стал прозрачным, и Дмитрий увидел: за окном отеля, в дождливом небе над Лиссабоном, скользили огромные тёмные силуэты — не птицы, не самолёты, что-то древнее, мерцающее, живое.

Когда Вера отстранилась, мир вернулся к обычному. Дождь за окном. Огни города. Тихий лобби.

— Завтра рейс обратно в Москву, — сказала она. — Решишь за ночь.

Она ушла, оставив после себя запах озона и тепло на его губах.

Дмитрий просидел в кресле до рассвета. Думал о двадцати годах за штурвалом. О пустой квартире в Химках. О рациональности и физике.

А утром, на предполётном брифинге, он встретил её взгляд и едва заметно кивнул.

Вера улыбнулась. И когда самолёт оторвался от полосы и лёг на курс к Москве, Дмитрий впервые в жизни увидел небо по-настоящему — со всеми его тенями, огнями и существами, которые скользили между облаками.

Ему не было страшно.

Ему было — интересно.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/turbulentnost-serdtsa

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

# Зелье послушания

## Часть первая: Рецепт

Елена знала формулу зелья ещё до того, как её научила мать. Это было в её крови, как генетическая память ведьмы. Цветки чёрного мака, которые росли только в полнолуние, слёзы человека, который когда-либо был любим, кровь птицы, умирающей от старости, и слово, которое нужно произнести на языке, который забыли живые люди.

Это зелье вызывает верность. Не рабство в истинном смысле — нет ошейника, нет цепей, — но глубокую, несокрушимую преданность. Человек, выпивший его, будет служить тому, кто дал ему пить, не из страха, но из любви. Любви, которую они не выбирали, но которая выбрала их.

Елена готовила его редко. Последний раз — пять лет назад, для человека, который пришёл с просьбой сделать его жену послушной. Она сказала ему нет, и он ушёл разочарованный. На следующий день газеты писали о его самоубийстве.

Елена знала, что её зелье могло его спасти. Или убить. Зелье послушания — это палка о двух концах.

## Часть вторая: Пациент

Когда Дмитрий пришёл в её кабинет, он был уже далеко за гранью надежды. Его глаза были как разбитое стекло. Его руки дрожали, как у больного алкоголизмом. Его голос звучал так, как если бы он разговаривал из-под воды.

— Я убиваю, — сказал он прямо, без предисловий. — И я не могу остановиться. Я не знаю, почему. Я просто... убиваю. И я готов к смерти, целительница. Я пришёл сюда, надеясь, что ты сможешь мне помочь. Или убить.

— Я не убиваю, — ответила Елена. — Я исцеляю. Или пытаюсь.

— Тогда попробуй исцелить это, — сказал Дмитрий, разорвав рубашку. На его груди были рубцы. Не от ран, а от ожогов. Ожоги в форме символов, которые Елена узнала сразу — это были знаки подчинения демону.

— Вот оно, — прошептала Елена. — Вот почему.

Она знала, что нужно делать. Знала, что если не предпринять меры, Дмитрий умрёт, и из его смерти вырастет ещё больше смертей. Демон внутри него требовал жертв, требовал крови, требовал отчаяния.

— Я могу тебя спасти, — сказала она. — Но цена будет высокой.

— Какая?

Елена провела рукой по его ожогам, и они светились под её прикосновением.

— Ты отдашь себя мне полностью. Не телом, но волей. Ты будешь делать то, что я приказываю, не потому что боишься, но потому что полюбишь меня больше, чем какой-либо демон когда-либо сможет требовать от тебя. Я не буду отдавать тебе приказы убивать. Я буду приказывать тебе жить. Полюбишь ты меня?

— Я не знаю, что такое любовь, — ответил Дмитрий.

— Я тебе покажу, — сказала Елена.

Она сделала зелье сразу же, при нём, используя свои собственные слёзы, слёзы, которые пролились за того, кого она когда-то любила и потеряла. Собрала лепестки чёрного мака, которые хранились в её святилище, выпросила у голубя, сидящего на подоконнике, согласие умереть за благое дело.

И произнесла слово.

Зелье блистало в чаше, как звезда, которая упала в воду.

## Часть третья: Рабство любви

Дмитрий пил зелье медленно, смотря ей в глаза. Его глаза изменились. Ледяные рубцы на его груди побледнели, потом исчезли совсем. Демон внутри него тихо завизжал и отступил назад, в глубь его сознания, неспособный противостоять магии преданности.

— Что ты чувствуешь? — спросила Елена.

— Я чувствую, что я твой, — сказал Дмитрий, и это было правдой. Его слова были истиной, потому что магия не позволяла ему лгать. — Я чувствую, что любовь — это боль, которая не убивает. Это боль, которая спасает.

Он положил голову ей на колени, и Елена начала гладить его волосы, как гладят верного зверя. Что-то в ней сломалось, когда она поняла, что теперь он будет делать всё, что она прикажет. Он будет убивать, если она прикажет. Или умирать, если она сочтёт это нужным.

— Я не просила тебя отдаваться, — прошептала она в темноту. — Я просила тебя выздороветь.

— Я выздоровел, — ответил Дмитрий, — потому что теперь я знаю смысл. Смысл в том, чтобы служить тебе. Смысл в том, чтобы быть послушным. Это лучше, чем быть свободным и убивать.

Онa целовала его лоб, и её поцелуй был оплакиванием того, что она сделала. Она спасла его, но потеряла его. Она исцелила его, но превратила в раба.

Только позже она поняла, что он счастлив. Впервые в жизни Дмитрий был счастлив, потому что кто-то владел его жизнью полностью. Кто-то возьмёт на себя ответственность за его выбор. Кто-то будет за него думать.

— Я люблю тебя, — сказал Дмитрий в третью ночь их нового договора. — Но это не моя любовь. Это твоя любовь, вторая кожей заросшая в мою кровь.

— Я знаю, — прошептала Елена, и её голос был полон слёз. — Я знаю, убийца. И я прошу прощения.

## Часть четвёртая: Цепи золотые

Месяцы прошли, и Елена поняла, что попалась в собственную ловушку. Дмитрий служил ей так верно, с такой преданностью, что она не могла приказать ему оставить её. Не могла приказать ему освободиться. Потому что если она это сделает, если она разорвёт проклятие зелья, он вернётся к убийству. Демон вернётся. И на этот раз её не будет, чтобы спасти его.

Тогда она сделала то, что не хотела. Она приготовила зелье послушания для себя, используя Дмитрия как катализатор. Вылила его кровь в чашу, и выпила зелье, произнеся слово на языке забытых богов.

Теперь она тоже была его. Не рабой, но соучастницей в проклятии.

— Я тебя люблю, — сказала она, целуя его, и это была правда, её собственная правда, не наложенная магией. — Люблю, несмотря ни на что.

— Это не делает нас свободными, — сказал Дмитрий.

— Нет, — согласилась Елена, — но это делает нас вместе. И это достаточно.

В её кабинете, среди травяных гирлянд и рецептов на странных языках, целительница и убийца, связанные магией послушания и взаимной любви, начали новую жизнь. Жизнь в золотой клетке, которая была красива и удушающа одновременно. Жизнь, где любовь и рабство больше не различались.

И в окне её кабинета, неподвижно сидя на подоконнике, чёрная кошка смотрела на них с жалостью в янтарных глазах, потому что даже животное знало, что в этой истории нет победителей — только две потерянные души, нашедшие друг друга в неправильном времени, в неправильном месте, и сделавшие неправильный выбор во имя любви.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/zele-poslushaniya

Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф

Когда мама привела в наш дом нового мужа и его сына, мне было двадцать два. Марку — двадцать четыре. Он не сказал мне ни слова за весь первый ужин, только смотрел, как мои пальцы машинально выстукивают ритм по краю стола.

«Ты играешь», — сказал он потом, у двери моей комнаты. Не спросил — констатировал.

В углу гостиной стояло электронное пианино, которое молчало три года — с тех пор, как ушёл отец. Провод от наушников свисал с края, как забытая пуповина. Этой ночью я впервые включила питание. А он сел рядом и положил руки на клавиши — по другую сторону от моих.

Марк был из тех людей, которые заполняют собой комнату, не произнося ни слова. Высокий, с тяжёлым взглядом из-под тёмных бровей, с руками пианиста — длинные пальцы, широкие ладони. Он работал звукорежиссёром на студии, приходил поздно, пах табаком и чужой музыкой.

Мы жили через стенку. Я слышала, как он снимает ботинки — один глухой удар, потом второй. Как включает воду. Как ложится — пружины его дивана стонали одной низкой нотой, и я ловила себя на том, что жду этого звука, чтобы уснуть.

Мама была счастлива. Геннадий, его отец, оказался тихим и внимательным человеком — полная противоположность моему отцу, который уходил, хлопая дверьми. Теперь в доме пахло корицей и свежим хлебом, и мама впервые за годы смеялась по утрам.

Я не имела права всё разрушить.

Он начал приходить к пианино по ночам.

Первый раз — через неделю после переезда. Я не спала, читала при свете телефона, когда увидела: из-под двери гостиной пробилась тонкая полоска света — синий огонёк индикатора питания. Кто-то включил пианино. Звука не было — наушники. Но я знала, что кто-то играет. Чувствовала это, как чувствуют музыку глухие — вибрацией, интуицией, шестым чувством.

Я вышла в гостиную босиком. Он сидел в темноте, в одних спортивных штанах, наушники на голове, и лунный свет лежал на его спине серебряной полосой. Его пальцы двигались по клавишам беззвучно — для всего мира, кроме него. Беззвучная музыка. Самый интимный вид одиночества.

Он заметил меня не сразу. Я видела, как двигаются его руки — уверенно, жёстко, — и пыталась угадать, что он играет. По движениям пальцев, по ритму дыхания, по тому, как напрягалась его спина на сильных долях.

Он обернулся, снял наушники. Тишина обрушилась.

— Не спится? — спросила я.

— Инструмент давно не включали. Пресеты слетели.

— Я знаю. Три года никто не трогал.

— Три года — это преступление.

Он подвинулся, не глядя на меня. Молча. Я села. Наши бёдра почти соприкасались — узкая скамья не оставляла пространства для приличий. Он снял наушники и протянул мне один наушник. Я надела. Он надел второй.

Один провод. Два человека. Мир сузился до размера звуковой волны между нами.

— Что ты умеешь? — спросил он. Его голос в наушнике был другим — ближе, чем шёпот. Как будто он говорил изнутри моей головы.

— Шопен. Немного Дебюсси.

— Сыграй.

Я положила пальцы на клавиши и начала ноктюрн. Звук существовал только для нас двоих — замкнутая вселенная, куда никто не мог войти. Когда я дошла до второй части, Марк вступил. Он подхватил левой рукой басовую линию — не по нотам, на слух, импровизируя. Его аккорды были темнее, тяжелее, чем написал Шопен. Они меняли мелодию, делали её тревожной, почти болезненной.

В наушниках это звучало оглушительно. Интимно. Как если бы кто-то играл прямо на твоих нервных окончаниях.

Мы играли минут пять. Потом я сбилась — его рука задела мою, и ток прошёл от кончиков пальцев до основания шеи. Звук в наушниках оборвался — повисла тишина, которую слышали только мы.

Мы замерли.

— Извини, — сказал он. Его голос — прямо в ухо, через наушник, — был таким близким, что у меня мурашки побежали по рукам.

— Не извиняйся.

Тишина в наушниках была хуже любой тишины. Абсолютная. Звуконепроницаемая. В ней не было даже дыхания дома — только мы.

— Это опасная идея, — прошептал он, глядя на клавиши.

— Играть по ночам?

— Делить наушники.

Он снял свою половину, положил на клавиши и ушёл. Я осталась сидеть в темноте, один наушник всё ещё у моего уха, и в нём стояла тишина — тёплая, намагниченная, хранящая эхо его аккордов.

Это стало нашим ритуалом. Каждую ночь, после полуночи, когда родители засыпали. Никаких слов, никаких договорённостей — просто синий огонёк питания, видный из-под двери, означал: «Я жду».

Мы играли в четыре руки, деля одну пару наушников на двоих. Он приносил свои аранжировки — тёмные, сложные, с диссонансами, которые разрешались так медленно, что хотелось кричать. Я отвечала Дебюсси — текучим, лунным, ускользающим. Наши стили сталкивались и сплетались, как два потока воды — горячий и холодный. И всё это — в полной тишине для остального мира. Наша музыка не существовала ни для кого, кроме нас.

Это было хуже, чем если бы нас слышали. Тайна, запечатанная в наушниках.

Мы никогда не касались друг друга специально. Но пианино — жестокий инструмент для двоих. Руки пересекаются, локти соприкасаются, дыхание смешивается. А когда делишь наушники — головы склоняются друг к другу, виски почти соприкасаются, и ты чувствуешь тепло чужой кожи. Однажды он потянулся к верхнему регистру через меня, и его грудь оказалась так близко к моему плечу, что я почувствовала, как бьётся его сердце.

Или это было моё.

Снаружи это выглядело абсурдно — два человека сидят в темноте перед клавишами и не издают ни звука. Но внутри наушников бушевал шторм.

— Никто не слышит, — сказала я однажды, когда мы закончили особенно яростную пьесу.

— В этом и проблема.

— Почему — проблема?

Он посмотрел на меня. В лунном свете его лицо было как гравюра — резкие тени, острые скулы, тёмные провалы глаз.

— Потому что если бы они слышали — это было бы просто музыкой. А так это только наше, Ника. Только между нами. Никто даже не знает, что это существует.

Мы оба знали, что он говорит не про музыку.

Всё изменилось в ночь дождя.

Ливень начался внезапно — оглушительный, стеной. Мама и Геннадий уехали на дачу к друзьям, и мы были в доме одни. Марк сидел за пианино, я стояла у окна и смотрела, как молнии вскрывают небо.

— Сыграй что-нибудь для дождя, — попросила я.

Он надел наушники — оба — и начал играть. Я не слышала ни ноты. Только видела его руки — как они обрушиваются на клавиши, как пальцы летят по верхнему регистру, как он откидывает голову и закрывает глаза. Это было как смотреть на немое кино — музыка без звука, страсть за стеклом.

Он остановился. Снял наушники. Протянул мне.

— Послушай.

Я надела. Он нажал повтор — пианино воспроизвело записанную дорожку. Тяжёлые капли аккордов, раскаты баса, и вдруг — прозрачная мелодия в верхнем регистре, хрупкая, как стекло. Я слушала и чувствовала, как что-то внутри меня расшатывается, как зуб, который вот-вот выпадет.

Запись оборвалась на полуфразе.

— Я написал это для тебя, — сказал он. Я сняла наушники, и его голос показался чужим — далёким, воздушным после плотного звука в ушах. — Три недели назад. Называется «Ника».

Мир остановился. Дождь колотил по крыше, а я стояла посреди комнаты с его наушниками в руках и не могла сделать вдох. Наушники были тёплыми — от его головы, от его музыки, от его тайны, которая три недели жила в проводах.

— Ты не можешь писать музыку для меня.

— Уже написал.

— Марк...

— Я знаю, — он повернулся. Его глаза были чёрными, без дна, и в них отражались молнии. — Я знаю, кто мы. Я знаю, что мама и отец. Я всё это знаю. И я всё равно каждую ночь включаю это чёртово пианино и надеюсь, что ты увидишь огонёк, потому что наушники — это единственный способ быть рядом с тобой, не переступая черту.

Он встал. Между нами было три шага — я считала.

— Музыка — это не черта? — прошептала я.

— Музыка — это всё, что я могу себе позволить. Пока она в наушниках — её не существует. Я могу написать для тебя что угодно, и никто никогда не узнает.

Два шага.

— А если я хочу большего?

Он замер. Молния вспыхнула, и на секунду я увидела его лицо — и на нём было такое мучение, такой голод, что у меня подкосились колени.

— Тогда, — сказал он тихо, — мы оба пропали.

Один шаг. Он поднял руку и коснулся моего виска — одним пальцем, тем самым, которым минуту назад играл мелодию с моим именем. Провёл по скуле. Остановился у подбородка.

— Один раз, — прошептала я. — Только чтобы знать.

— Если один раз — я не остановлюсь.

Дождь обрушился с новой силой, и дом содрогнулся. Мы стояли так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, рваное, пахнущее кофе и сигаретами.

А потом — звук.

Тихий, электронный, из динамика пианино. Одна нота. До первой октавы. Наушники лежали на крышке — кто-то нажал клавишу, и звук вырвался наружу, в комнату, голый и беззащитный.

Мы оба вздрогнули и обернулись. На клавишах сидел кот — рыжий, соседский, забравшийся через форточку от дождя. Он наступил лапой на клавишу и смотрел на нас с тем непроницаемым выражением, которое бывает только у котов и у людей, знающих чужие секреты.

Звук висел в воздухе — первая нота, впервые прозвучавшая в этом доме вслух за все наши ночные сессии. Как сорванная печать. Как предупреждение.

Марк отступил. Я выдохнула.

Мгновение схлопнулось, как захлопнутая книга.

— Вселенная подаёт знаки, — сказал он с кривой усмешкой.

— Или кот просто не умеет пользоваться наушниками.

Мы засмеялись — нервно, надорванно. Он взял кота на руки, и тот замурчал, и это был самый нормальный звук в мире — после самой ненормальной ночи. Единственный звук за все эти недели, который услышал бы кто-то, кроме нас.

На следующий день он оставил на пианино наушники. Новые. Вторая пара. И под ними — флешку.

Я вставила её в ноутбук. Один файл: «Ника.wav». И текстовый документ:

«Теперь у тебя свои наушники. Приходи, если хочешь. Не приходи, если это правильно. Я приму любой ответ. Но музыку я не перестану писать. На флешке — первая версия. Я буду оставлять новые. Некоторые вещи сильнее нас. А некоторые тайны существуют только в наушниках — и это делает их невыносимыми.»

Я стояла с наушниками в руках — новыми, ещё пахнущими пластиком, — и за стеной он включил воду, и пружины дивана простонали свою низкую ноту, и я знала — абсолютно, неотвратимо знала — что ночью я снова сяду рядом. Надену наушники. И мир снова сузится до размера нас двоих.

Потому что есть тайны, которые нельзя рассказать словами.

Их нельзя даже услышать.

Их можно только разделить.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/pianino-na-dvoih

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Он играл на скрипке под старым каменным мостом, когда город засыпал. Ира услышала его впервые в три часа ночи, возвращаясь с ночной смены в больнице.

Мелодия была такой печальной и прекрасной, что она остановилась посреди моста и заплакала — сама не понимая почему. Это были не её слёзы. Это было чужое горе, настолько древнее и глубокое, что оно не могло принадлежать живому человеку.

Она спустилась вниз.

Музыкант стоял у воды — высокий, в чёрном, с лицом, которое казалось вырезанным из лунного света. Скрипка в его руках была старой, почти чёрной от времени.

«Эта музыка не для живых», — сказал он, увидев её.

Но не перестал играть.

Ира слушала до рассвета. Не двигаясь. Не дыша. Чувствуя, как мелодия проникает в неё — в кости, в кровь, в самое сердце.

Когда небо посветлело, он опустил скрипку.

«Почему ты пришла?»

«Не знаю. Музыка... позвала».

«Она не должна была. Живые не слышат её».

«Я услышала».

Он смотрел на неё долго — так долго, что Ира почувствовала, как время замедляется.

«Ты работаешь в больнице», — сказал он наконец.

«Откуда ты знаешь?»

«От тебя пахнет смертью. Не твоей. Чужой. Ты проводишь слишком много времени рядом с умирающими».

«Я медсестра. Это моя работа».

«Это больше, чем работа, — он убрал скрипку в футляр. — Ты любишь их. Каждого. Даже тех, кого не можешь спасти».

Ира не ответила. Это была правда — и она никогда никому не говорила об этом.

«Вот почему ты услышала музыку, — продолжил он. — Она для тех, кто знает смерть. Кто не боится её».

«А ты? Ты... мёртв?»

Он улыбнулся — и в этой улыбке было что-то нечеловеческое.

«Я между. Уже не живой. Ещё не мёртвый. Застрявший».

«Вампир?»

«Если тебе так проще».

Она приходила каждую ночь. После смены, когда город спал и мост был пустым. Он всегда был там — играл у воды, и река несла его музыку в темноту.

Они разговаривали. О жизни и смерти. О пациентах, которых она теряла. О столетиях, которые он прожил — один, всегда один.

«Зачем ты играешь?» — спросила она однажды.

«Чтобы помнить».

«О чём?»

«О том, каково это — чувствовать. Музыка — единственное, что осталось. Всё остальное... выгорело».

Он коснулся её руки — и Ира вздрогнула. Его пальцы были ледяными, но прикосновение обжигало.

«Ты возвращаешь это, — сказал он тихо. — Когда ты рядом, я чувствую. Не знаю, как. Не знаю, почему. Но ты... как струна, которая резонирует с моей».

«Это любовь?»

«Может быть. Или жажда. Или то и другое».

Он отстранился.

«Тебе нужно перестать приходить».

«Почему?»

«Потому что я хочу тебя. Не только твою кровь — хотя и её тоже. Я хочу тебя всю. И если ты будешь приходить... однажды я не смогу сдержаться».

Ира смотрела на него — на его бледное лицо, на его глаза, полные столетий одиночества, на его руки, которые создавали такую красоту.

«А что, если я хочу того же?»

Он замер.

«Ты не понимаешь...»

«Я медсестра, — перебила она. — Я каждый день вижу, как люди умирают. Как держатся за жизнь из последних сил. Как боятся того, что за гранью. И я устала бояться».

Она шагнула к нему.

«Сыграй для меня. Ту мелодию, которую я услышала в первую ночь».

Он поднял скрипку. Смычок коснулся струн.

Мелодия полилась — печальная, прекрасная, невозможная. Ира закрыла глаза и почувствовала, как музыка обнимает её, как чьи-то холодные руки.

Когда она открыла глаза, он стоял перед ней — так близко, что она видела себя в его зрачках.

«Последний раз спрашиваю, — прошептал он. — Ты уверена?»

«Играй».

Он наклонился к её шее. Смычок продолжал двигаться по струнам. Укус был как нота — высокая, чистая, пронзительная.

Ира слышала музыку — изнутри, снаружи, везде. Чувствовала, как её кровь становится мелодией. Как её жизнь переливается в него — и что-то древнее течёт обратно.

Когда он отстранился, она всё ещё слышала музыку.

«Это навсегда теперь, — сказал он. — Моя музыка — в тебе. Твоя кровь — во мне. Мы связаны».

Ира коснулась своей шеи. Два прокола уже затягивались.

«Научишь меня играть?»

Он рассмеялся — первый раз за столетия.

«У нас впереди вечность».

Он протянул ей скрипку.

И она взяла её.

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/muzyka-pod-mostom

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Он владел оранжереей, которая открывалась только после заката. Аня зашла случайно — была суббота, и она блуждала по незнакомому району, пытаясь забыть о разрыве, который всё ещё болел.

Дверь была приоткрыта. Запах цветов манил, как музыка — сладкий, тяжёлый, с нотой чего-то запретного.

Внутри было темно, но она видела — каким-то образом видела — растения, которых не было ни в одном справочнике. Чёрные розы с алыми прожилками, пульсирующими, как вены. Лилии цвета старой крови, источающие аромат мёда и железа. Орхидеи, светящиеся в темноте призрачным фиолетовым светом.

«Они живут ночью».

Он появился из теней — высокий, в фартуке садовника, с землёй на руках. Его лицо было бледным, волосы — тёмными, а глаза — цвета тех самых чёрных роз.

«Как и я», — добавил он, заметив её взгляд.

«Вы... садовник?»

«Хранитель. Эти цветы — моя семья. Единственная, которая у меня осталась».

Он повёл её между рядами. Рассказывал о каждом растении — как о живом существе. Эта роза была выведена в Трансильвании, три века назад. Эта лилия выросла на могиле казнённой ведьмы. Эта орхидея — единственная в своём роде, последний экземпляр вида, который считали вымершим.

«Откуда вы всё это знаете?»

«Я был там, — он улыбнулся. — Когда их создавали».

Аня остановилась.

«Сколько вам лет?»

«Достаточно, чтобы видеть, как мир меняется. И как цветы остаются».

Он сорвал одну из чёрных роз — без шипов, мягкую, как бархат — и протянул ей.

«Она не завянет, — сказал он. — Пока ты жива, она будет цвести».

«Почему?»

«Потому что я хочу, чтобы у тебя было что-то... от меня».

Она должна была испугаться. Должна была уйти. Но вместо этого взяла розу и вдохнула её аромат — и мир поплыл.

Она приходила каждую ночь. Сидела среди цветов, пока он работал — поливал, подрезал, шептал растениям на языках, которых она не знала. Иногда они разговаривали. Чаще молчали.

Однажды она спросила:

«Ты вампир?»

«Это одно из слов».

«А другие?»

«Проклятый. Бессмертный. Хранитель ночи, — он отложил секатор. — Но мне больше нравится — садовник».

«Почему цветы?»

«Потому что они честнее людей. Они не притворяются. Цветут, когда могут. Умирают, когда приходит срок. Не боятся темноты».

Он подошёл к ней. Его руки всё ещё пахли землёй.

«А ты? Ты боишься темноты?»

«Раньше боялась. Теперь... нет».

«Почему?»

«Потому что в темноте — ты. И эти цветы. И что-то... красивое».

Он коснулся её лица — пальцами, холодными, как ночная земля.

«Ты странный человек, Аня. Приходишь в оранжерею к монстру. Берёшь цветы из его рук. Не боишься».

«Ты не монстр».

«Откуда ты знаешь?»

«Монстры не выращивают цветы».

Он рассмеялся — тихо, хрипло, будто разучился.

«Ты ошибаешься. Но мне нравится твоя ошибка».

Он склонился к ней — медленно, давая время отстраниться. Она не отстранилась.

Его губы были прохладными, но поцелуй — горячим. Она чувствовала вкус земли, вкус цветов, вкус чего-то древнего и дикого.

Когда он отстранился, его глаза светились в темноте — багровым, как прожилки на чёрных розах.

«Я могу дать тебе вечность, — прошептал он. — Вечность среди цветов, которые никогда не вянут. Ночи без конца. Меня».

«А взамен?»

«Твоя кровь. Раз. Чтобы связать нас».

«Это больно?»

«Сначала. Потом — как цветение».

Она посмотрела на розу в своей руке — чёрную, живую, пульсирующую.

«Сделай меня частью твоего сада».

Он опустился перед ней на колени. Взял её руку — ту, что держала розу — и поднёс к губам.

Укус был острым — как шип, которого не было у розы. Боль вспыхнула и тут же растворилась в чём-то невозможном — тепле, свете, аромате сотни цветов одновременно.

Аня чувствовала, как его кровь — холодная, тёмная — течёт в неё. Как её кровь — тёплая, живая — течёт в него.

Когда он поднял голову, его губы были красными.

«Теперь ты — часть сада, — сказал он. — И сад — часть тебя».

Она посмотрела на свою руку. Два прокола уже затянулись — на их месте остались два маленьких шрама, похожих на лепестки.

«Я чувствую их, — прошептала она. — Все цветы. Они... живые».

«Они всегда были живые. Теперь ты просто слышишь».

Он встал и протянул ей руку.

«Пойдём. Я покажу тебе те, которые цветут только раз в столетие. Как раз сегодня — их ночь».

Она взяла его руку.

И они ушли в глубину оранжереи — туда, где распускались цветы, которых не видел никто из живых.

Но она больше не была просто живой.

Она была частью сада.

И сад был прекрасен.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/tsvety-kotorye-raspuskautsya-v-polnoch