10 кадров, наверное надо DLSS включить подумал я - но DLSS не включился

Попробовал включить TSR

Вроде консольные 30 кадров есть, можно играть

Жанр: Готический стимпанк нуар.

Представьте мир, где удача — это валюта, а на запястье каждого человека, светится счетчик кармы.

ГОРОД ВЕРИТАС (Veritas — истина).
Город, где удача — это не подарок судьбы, а число на твоём счётчике.
Веритас — это лабиринт из готических шпилей, газовых фонарей и вечного тумана. Здесь пар из медных труб смешивается с дымкой, а мощёные улицы хранят тысячи историй о тех, кто поднялся наверх... и тех, кто упал на дно.

Три района — три мира:
Верхний город — особняки «Благодатных» с золотыми куполами. Здесь карма +70 и выше. Их желания сбываются.

Средний город— торговые ряды, мастерские, Каузальное Бюро. Обычные люди с кармой +30. Живут нормально, но без чудес.

Нижний город(Темный квартал) — трущобы «Серых» и «Проклятых». Здесь карма близка к нулю или ниже. Удача обходит их стороной.

Но есть те, кто не верит в эту систему. Те, кто знает: удачу можно не только заработать... но и украсть.

В каком районе Веритаса вы бы хотели жить?

1. Верхний (богатство и удача)
2. Средний (стабильность)
3. Нижний (опасность, но свобода)
Пишите номер в комментариях👇

p.s. Первый сериал "Святой на колесах" можно посмотреть в ВК или моем ТГ канале

Прошло уже более тридцати лет с тех пор, как я впервые переступила порог Дома моды мадам де Монфор, однако стоит мне почувствовать запах свежего шёлка или услышать тихий шелест длинного подола по полированному паркету, как память без всякого труда возвращает меня в то осеннее утро, когда, держа под мышкой единственную папку со своими эскизами, я поднялась по широкой мраморной лестнице и, замирая от волнения, позвонила в бронзовый колокольчик у двери, за которой, как тогда говорили во всей Англии, рождалась сама красота.

Дом этот был известен далеко за пределами Лондона. Его имя произносили с тем почтением, какое обычно оказывают старинным университетам или знаменитым театрам, ибо дамы из Парижа, Вены и даже далёкого Нью-Йорка готовы были ждать по нескольку месяцев, чтобы получить платье с маленькой вышитой меткой «Maison de Montfort», и никто не сомневался, что, надев его однажды, женщина уже никогда не пожелает обратиться к другому модисту.

Я принадлежала к числу тех наивных девушек, которые искренне верят, будто великие люди становятся великими исключительно благодаря таланту и труду. Мадам де Монфор представлялась мне почти легендарной фигурой, и потому, когда неделю спустя после отправленного письма я получила приглашение явиться на собеседование, счастье моё было столь велико, что всю ночь перед отъездом не сомкнула глаз, опасаясь лишь одного - проснуться и обнаружить, что письмо было всего лишь прекрасным сном. Дверь открыла пожилая экономка в безукоризненно чёрном платье. Она не задала мне ни одного вопроса, молча помогла снять старенькое пальто, слишком лёгкое для промозглого октябрьского утра, и попросила следовать за ней. Мы прошли через несколько просторных залов, где молодые женщины и девушки трудились над выкройками, расшивали шёлк жемчугом, обсуждали оттенки тканей и негромко смеялись между собой. В мастерских царила та особенная атмосфера, которая рождается не из страха, а из любви к своему делу, и потому никто не казался мне угрюмым или несчастным. Напротив, я помню множество улыбающихся лиц и глаза людей, занятых работой, которую они искренне любили. Именно тогда я впервые подумала, что, если существует место, где талант способен обрести настоящий дом, то это было оно.

Если бы кто-нибудь сказал мне в ту минуту, что спустя несколько месяцев я буду бояться каждого шага по этим коридорам, я, вероятно, решила бы, что мой собеседник лишился рассудка. Впрочем, первое сомнение всё же появилось ещё в тот день.Оно было таким ничтожным, что я почти сразу о нём забыла: когда экономка проводила меня через большую мастерскую, две молодые швеи вдруг прервали разговор и посмотрели в мою сторону. Одна из них едва заметно покачала головой. Другая шёпотом сказала:

— Ещё одна…

Экономка бросила на них столь холодный взгляд, что девушки тотчас опустили головы и вновь принялись за работу, словно ничего не произошло. Я решила, что речь идёт просто о новой ученице, и не придала этим словам никакого значения.

Мадам де Монфор приняла меня не в мастерской, как я ожидала, а в небольшой гостиной на втором этаже, окна которой выходили в сад. Комната была обставлена с той спокойной роскошью, какую невозможно приобрести одними лишь деньгами. Всё здесь казалось результатом долгого, почти безупречного вкуса: старинные часы на каминной полке, два портрета неизвестных дам в серебристых платьях, книжный шкаф из красного дерева, свежие белые лилии в высокой вазе и мягкий свет, падавший сквозь кружевные занавеси.

Когда я вошла, она стояла у окна. В ту пору мадам де Монфор было, вероятно, около пятидесяти лет, хотя выглядела она моложе. Высокая, необыкновенно стройная, всегда одетая в чёрный шёлк без единого украшения, она производила впечатление женщины, которая давно перестала кому-либо что-либо доказывать. Красота её была не той, что бросается в глаза с первого взгляда, а той, что заставляет не отводить взгляд.

Она обернулась, улыбнулась и сама подошла ко мне.

— Мисс Харрис?

— Да, мадам.

— Покажите ваши рисунки.

Я так волновалась, что едва не выронила папку. Она не торопилась, перелистывая лист за листом спокойно и внимательно, иногда задерживаясь на каком-нибудь платье дольше обычного. Я ожидала услышать замечания о линии талии, о неверных пропорциях или неудачно выбранной ткани, но мадам неожиданно спросила совсем другое:

— Кто учил вас видеть женщину?

Я растерялась.

— Простите?

— Не просто рисовать платье, а видеть красоту.

Не думаю, что тогда сумела бы ответить на этот вопрос лучше, чем ответила.

— Наверное… моя мать.

Она слегка кивнула.

— Хороший ответ.

Затем закрыла папку и неожиданно сказала:

— Рисовать можно научить почти любого человека. Вкусу - лишь немногих. А вот способности почувствовать, какой женщина хочет увидеть саму себя… этому не учит никто.

Она впервые посмотрела мне прямо в глаза.

— Я полагаю, вы сможете здесь работать.

Если бы мне предложили тогда выбрать самый счастливый день моей юности, я без колебаний назвала именно этот. Мадам сама показала мне мастерские, познакомила с закройщицами, белошвейками и вышивальщицами, терпеливо объяснила порядок работы и даже настояла на том, чтобы экономка немедленно приготовила для меня комнату на третьем этаже, заметив, что ежедневная дорога через весь Лондон лишь напрасно отнимет силы, которые молодой художник должен отдавать бумаге, а не мостовым. Подобная забота окончательно покорила меня. Вечером, за общим ужином, девушки разговаривали свободно, смеялись, обсуждали последние театральные постановки, спорили о новых французских тканях, и ничто не напоминало о той странной фразе, которую я услышала утром.

Впрочем, позже я заметила ещё одну особенность. Стоило разговору коснуться бывших сотрудниц Дома моды, как за столом неизменно наступало короткое молчание.Не неловкое, скорее… осторожное. Кто-нибудь тут же переводил разговор на другую тему, словно воспоминания о тех, кто когда-то работал здесь, не были запрещены, но всё же считались нежелательными. Я вновь решила, что причина проста - вероятно, девушки выходили замуж, переезжали, открывали собственные мастерские или уезжали за границу, а Дом моды не любил вспоминать тех, кто однажды его покинул.

Должен признаться, что первые недели в Доме моды мадам де Монфор принадлежат к числу тех редких воспоминаний, которые время не только не омрачило, но, напротив, словно осветило ещё более мягким и благосклонным светом. Быть может, человеческая память всегда милосердна к собственной юности, и потому даже события, завершившиеся печально, поначалу являются нам окружёнными тем спокойствием, которое в действительности существовало лишь в нашем сердце. Во всяком случае, если бы меня попросили описать атмосферу дома в те дни, я сказала бы не о тревоге, а о необыкновенном чувстве порядка, красоты и достоинства, какое редко встречается даже в самых богатых домах. Работа начиналась рано и заканчивалась далеко за полночь, однако никто не жаловался. Молодые закройщицы смеялись над пустяками, вышивальщицы негромко напевали старые французские песенки, а художницы, к числу которых теперь принадлежала и я, занимали светлую мастерскую под самой крышей, где высокие окна выходили на север и давали ровный дневной свет, столь необходимый для рисунка. Мадам говорила, что художник должен видеть истинный цвет ткани, а не тот, который создаёт лампа, и я безоговорочно принимала её слова, ибо в ту пору каждое её замечание казалось мне едва ли не откровением. Она вообще обладала удивительным даром внушать людям уверенность в собственной значительности. Теперь мне кажется, что именно это качество привлекало к ней молодых девушек сильнее громкого имени или обещания хорошего жалованья. В её присутствии каждая из нас начинала верить, будто судьба приготовила ей нечто необыкновенное, и что именно здесь, под этой крышей, талант наконец найдёт своё истинное предназначение.

Особенно ласкова мадам была с теми, в ком замечала способность создавать новые модели. Швей, вышивальщиц и закройщиц в доме было немало, но художниц всегда оставалось не больше трёх или четырёх, и между ними существовало негласное различие, которое никто не обсуждал вслух, хотя замечали его, разумеется, все.

Я хорошо помню мисс Клару Эшби. Она была старше меня года на три, обладала редкой способностью несколькими линиями передать характер будущего платья и пользовалась особенным расположением мадам. Если хозяйка дома куда-либо уезжала, именно Кларе доверяли заканчивать эскизы; если прибывал особенно важный заказчик, именно Клару приглашали первой показать новые работы. Я, разумеется, немного завидовала ей, хотя зависть моя была молодой и почти счастливой, которая заставляет работать усерднее, нежели рождает неприязнь.

Однажды вечером мы задержались в мастерской вдвоём. Осенний дождь давно превратил окна в мутные зеркала, а газовые фонари на улице уже дрожали в мокром тумане. Клара неожиданно отложила карандаш, долго смотрела на почти законченный рисунок и вдруг сказала:

— Вам никогда не казалось странным, что мадам почти ничего не рисует сама?

Я удивилась.

— Но ведь она просматривает каждый эскиз.

— Да.

— И исправляет ошибки.

— Да.

Клара провела пальцем по краю листа и едва заметно улыбнулась.

— И всё же… за время работы я не слышала, чтобы хоть кто-нибудь видел, как она создаёт платье с самого начала.

В ту минуту мне показалось, что это замечание продиктовано самой обыкновенной человеческой завистью. В самом деле, разве не случается молодым художникам объяснять чужой успех какой-нибудь скрытой причиной, лишь бы не признать очевидного превосходства? Именно так я тогда и рассудила, о чём теперь вспоминаю с некоторым стыдом, ибо человеку свойственно отвергать первое сомнение именно потому, что оно кажется слишком невероятным. Но прежде чем я успела ответить, дверь мастерской бесшумно открылась, и на пороге появилась мадам де Монфор. Она смотрела не на меня, а на Клару, и улыбалась той спокойной, почти материнской улыбкой, которая в те дни казалась мне самым добрым выражением лица, какое я когда-либо видел.

— Дитя моё, — сказала она необыкновенно мягко, — вы опять переутомились. Оставьте рисунки до завтра, сегодня вам непременно следует хорошо отдохнуть.

Клара тотчас поднялась, словно её застали за какой-то неловкостью, попросила прощения и быстро вышла из мастерской. Тогда я не могла понять, отчего после её ухода мадам так долго смотрела на оставшийся на столе рисунок. Теперь мне кажется, что она смотрела вовсе не на эскиз, а на талант, который считала своей собственностью.

Мадам ещё несколько мгновений молча рассматривала лежавший на столе рисунок, затем аккуратно накрыла его чистым листом бумаги, словно не желала, чтобы угольная пыль испортила работу, и неожиданно повернулась ко мне.

— Здесь становится холодно к вечеру, не правда ли?

Только теперь я заметила, что за окнами уже совсем стемнело. Дождь всё ещё негромко барабанил по стеклу, а сквозь высокие окна мастерской тянуло тем особенным осенним холодом, который раньше других напоминает человеку о близкой зиме.

— Пойдёмте вниз, дитя моё, — сказала мадам с той спокойной доброжелательностью, которая так естественно звучала в её голосе. — Выпьем чаю у камина. Вы сегодня прекрасно поработали.

Не думаю, чтобы в ту минуту нашлась на свете девушка счастливее меня. Мне казалось почти невероятным сидеть рядом с женщиной, чьё имя знали при европейских дворах, слушать её негромкий голос и понимать, что она обращается ко мне не как к служанке или ученице, а почти как к младшей родственнице. Гостиная, куда она меня привела, была совсем не похожа на парадные комнаты первого этажа. Здесь не было ни дорогих ваз, ни портретов, ни золочёной мебели. Лишь широкий камин, два глубоких кресла, книжный шкаф и небольшой круглый столик, на котором уже стоял серебряный чайник, словно кто-то заранее знал, что хозяйка пожелает провести вечер именно здесь.

Мадам сама разлила чай по фарфоровым чашкам. Помню, что аромат его показался мне необычайно приятным, хотя тогда я не сумел бы назвать ни одной из трав, входивших в этот странный, чуть терпкий букет. Впрочем, в те годы подобные мелочи меня занимали куда меньше, чем разговор. Она расспрашивала меня о доме, о матери, о том, сколько у нас детей в семье.

Отец мой умер несколькими годами раньше, и после его смерти всё хозяйство легло на плечи матери, которой приходилось считать едва ли не каждый шиллинг. Я была старшей из четырёх сестёр и потому хорошо знала цену любой монете, появлявшейся в доме. Моя поездка в Лондон казалась почти невероятной роскошью, хотя в действительности была скорее необходимостью: жалованье, которое обещала мадам, означало, что дома станет на один рот меньше и на несколько шиллингов больше.

Она слушала, не перебивая, иногда задавая короткие вопросы, или кивала. И, признаться, я давно уже не встречала человека, который умел бы слушать с таким вниманием.

Лишь позднее я поняла, что мадам де Монфор обладала ещё одним редким даром - она никогда не спрашивала о том, что человеку хотелось скрыть. Лишь терпеливо ждала, пока он сам расскажет ей всё необходимое, и люди сами рассказывали гораздо больше, чем следовало.

Прошло не более трёх недель, когда я с удивлением заметила, что отношение мадам ко мне стало отличаться от того спокойного расположения, каким она одаривала прочих воспитанниц Дома. Различие это было столь деликатным, что, вероятно, осталось бы незамеченным для постороннего человека. Однако, в большом доме, где десятки молодых женщин ежедневно проводят друг у друга на глазах по двенадцать и более часов, подобные перемены скрыть невозможно. Мадам всё чаще просила именно меня сопровождать её во время примерок. Иногда звала в библиотеку, чтобы показать старинный альбом французских костюмов или редкую книгу о венецианских кружевах, иной раз задерживала после окончания работы, утверждая, что молодому художнику полезно смотреть на лучшие ткани при вечернем свете камина, ибо некоторые оттенки раскрываются лишь тогда, когда дневное солнце покидает комнату. Мне она дарила карандаши, каких я прежде никогда не держала в руках, привезённую из Италии бумагу удивительной белизны, однажды - серебряный напёрсток, принадлежавший, по её словам, ещё её матери. Все эти знаки внимания казались мне столь трогательными, что я принимала их с той благодарностью, какую испытывает бедный человек, неожиданно встретивший искреннюю доброту. Теперь я понимаю, что именно тогда остальные девушки начали смотреть на меня с жалостью.

Впрочем, тогда я была слишком счастлива, чтобы различать подобные оттенки человеческих взглядов. Работа моя между тем действительно менялась - поначалу перемены были едва заметны. Линии становились увереннее, силуэты смелее, а платья, которые прежде рождались после долгих часов сомнений и десятков испорченных листов, теперь словно сами ложились на бумагу. Иногда мне казалось, будто рука моя успевает за мыслью быстрее, чем прежде, а порой — и это воспоминание до сих пор кажется мне странным, — мысль словно вовсе не успевала за рукой. Я просыпалась по утрам с готовым решением, которое ещё вечером представлялось совершенно неразрешимым. Случалось и так, что, развернув папку с вечерними набросками, я находила среди них такой рисунок, какого решительно не помнила. Манера оставалась моей. Каждый штрих принадлежал, без сомнения, моей руке. И всё же я долго сидела над листом, тщетно стараясь припомнить, в какой именно час успела его закончить.

Подобные провалы памяти я объясняла себе самым простым образом: молодость редко чувствует усталость. Мы работали до глубокой ночи, вставали с рассветом, жили среди тканей, выкроек и бесконечных разговоров о красоте, и потому мне казалось совершенно естественным, что иной вечер стирается из памяти, уступая место следующему.

Лишь однажды я позволила себе сказать об этом мадам. Она внимательно выслушала меня, улыбнулась своей спокойной материнской улыбкой и мягко коснулась моей руки.

— Не тревожьтесь, дитя моё. Так бывает со всеми, кто по-настоящему одарён. Господь милостив и позволяет таланту работать даже тогда, когда тело уже просит отдыха.

В ту минуту её слова не только успокоили меня, они сделали меня счастливой, ибо нет более опасного искушения для молодого художника, чем услышать от человека, которого он почитает великим, что его дар начинает расцветать.

Должен признаться, что именно с той ночи во мне впервые поселилось чувство, которое уже не покидало до самого конца моего пребывания в Доме моды. Не страх, нет, для страха тогда ещё не существовало достаточных оснований. Скорее, то было мучительное сомнение, какое испытывает человек, неожиданно заметивший в привычной картине одну-единственную неверную деталь и уже не способный убедить себя, будто вовсе её не видел.

Я проснулась далеко за полночь. Причиною моего пробуждения оказался голод, столь сильный и внезапный, что я не сразу поверила собственным ощущениям. За ужином, помнится, ела с обычным аппетитом и никак не могла объяснить себе, отчего теперь преследует почти болезненное желание немедленно найти хоть кусок хлеба. Несколько минут я уговаривала себя вновь уснуть, однако тщетно. Голод становился всё настойчивее, и наконец, стыдясь самой себя, я накинула тёплую шаль и решилась спуститься вниз, надеясь, что в кухне удастся незаметно найти что-нибудь съестное.

Дом спал. Лишь старые часы внизу мерно отсчитывали время, да ветер время от времени касался ветвей платанов в саду, отчего они тихо скреблись о стёкла, словно просились внутрь. В подобные часы даже хорошо знакомые комнаты начинают казаться немного чужими, и, признаюсь, я испытала странное облегчение, когда заметила под дверью большой рисовальной мастерской тонкую полоску света. Я подумала, что кто-нибудь из девушек, подобно мне, задержался за работой.

Дверь была приоткрыта, и я осторожно заглянула внутрь. За длинным столом сидела мисс Клара Эшби, перед нею лежала высокая стопка готовых эскизов, а рука её двигалась по бумаге с такой уверенностью, какой я прежде никогда у неё не замечала. Поначалу я невольно залюбовалась её работой, но почти тотчас почувствовала нечто вроде лёгкого недоумения.

Клара изменилась, не настолько, чтобы это можно было заметить днём среди обычной суеты, однако в неподвижном свете лампы перемена бросалась в глаза - щёки её словно ввалились, кожа приобрела необыкновенную прозрачность. Под глазами легли тени, каких прежде не было. Даже волосы, ещё недавно густые и блестящие, теперь казались тусклыми.

Мне трудно выразить это точнее, но она выглядела… истощённой. Словно за последние недели прожила гораздо больше, чем было отпущено календарём. Я уже собиралась окликнуть её, когда из соседней комнаты донёсся спокойный женский голос.

— Довольно на сегодня, дитя моё.

Голос принадлежал мадам де Монфор, хоть я не могла видеть её, дверь в соседний кабинет оставалась закрытой.

— Выпейте чай, — продолжал тот же ласковый голос. — Сегодня вы превзошли саму себя.

Клара тотчас положила карандаш, на лице её появилась такая счастливая улыбка, какую прежде видела лишь у ребёнка, заслужившего похвалу любимой матери. Она медленно поднялась со своего места, и я заметила, как тяжело ей далось это простое движение. Она опёрлась рукой о край стола, на одно короткое мгновение мне показалось, будто она сейчас потеряет сознание. Но затем взяла со стола чашку, которую я прежде не заметила, сделала несколько маленьких глотков и, почти сразу распрямившись, тихо произнесла:

— Благодарю вас, мадам.

В её голосе звучала почти детская преданность. Не знаю, почему именно эта подробность встревожила меня сильнее всего. Вероятно, потому, что до той ночи я ни разу не видела мисс Клару столь безоговорочно счастливой.

И всё же, возвращаясь, я продолжала убеждать себя, что стал свидетелем самой обыкновенной сцены: талантливая художница задержалась за работой, добрая наставница принесла ей поздний чай, а усталость лишь придала её лицу тот болезненный оттенок, который так легко встретить у людей, всецело преданных своему делу. Теперь, когда я знаю, чем завершилась эта история, подобное объяснение представляется мне едва ли не самым наивным из всех, какие только приходили мне в голову в ту пору. Однако именно в этом и заключается коварство некоторых заблуждений: они кажутся настолько естественными, что человек предпочитает поверить им, нежели допустить существование истины, гораздо более страшной.

Через три дня мисс Клара не вышла к завтраку. Подобное случалось редко, дом моды жил по заведённому порядку, и отсутствие кого-либо за столом неизменно замечали все. Экономка, разливая чай, сказала лишь, что мисс Эшби нездорова и мадам просила не тревожить её. Никто не стал расспрашивать и меня это удивило. Я ожидала услышать тревожные замечания, советы навестить больную или хотя бы самые обыкновенные слова сочувствия, какие люди обычно произносят в подобных случаях. Вместо этого девушки спокойно продолжили завтракать, словно болезнь одной из художниц была событием вполне привычным. Тогда я ещё не понимала, что молчание иногда бывает красноречивее любых разговоров.

В тот же вечер мадам попросила меня подняться к ней. Она встретила меня в своей библиотеке. За окнами шумел дождь, в камине тихо потрескивали поленья, а на небольшом столике уже стояли две чашки горячего чая. Как ни странно, именно эта привычная картина успокоила меня. После исчезновения Клары я сама не замечала, до какой степени нуждалась в чьём-нибудь спокойном голосе. Мадам долго рассматривала мои последние рисунки, потом медленно закрыла папку и улыбнулась.

— Дитя моё… мне кажется, вы готовы.

Я молча смотрела на неё, не понимая смысла сказанного.

— С завтрашнего дня вы больше не будете работать в общей мастерской.

Сердце моё едва не выпрыгнуло из груди.

— Простите…

— Для вас приготовлена отдельная мастерская. Здесь, на втором этаже. Рядом с моей.

Она произнесла это так просто, словно речь шла о самой обыкновенной перестановке мебели, но я прекрасно понимала, какой чести удостаиваюсь. До меня собственной мастерской пользовались лишь мадам… и мисс Клара. Последняя мысль заставила меня поднять глаза.

— А… мисс Эшби?

Лицо мадам не изменилось, она спокойно сделала маленький глоток чая.

— У каждого художника наступает миг, когда Господь принимает его последний дар.

Я, разумеется, не поняла этих слов.

— Она скоро поправится?

Мадам посмотрела на меня с таким выражением, какое бывает у взрослых, не желающих огорчать ребёнка.

Потом очень тихо сказала:

— Не следует печалиться прежде времени.

После этих слов она заговорила о новых заказах, о предстоящем лондонском сезоне и о том, какие возможности теперь откроются передо мной, однако я почти не слышала её.

Мне вдруг показалось, что я заняла место, которое ещё вчера принадлежало другому человеку, и от этой мысли стало холодно, несмотря на ярко пылавший камин.

Ночь проходит почти без сна, и перед рассветом, когда весь дом ещё безмолвен, я решаюсь подняться к мисс Кларе, окончательно убедив себя, что поступаю правильно. Болезнь не должна превращать человека в пленника собственной комнаты, а короткий визит, думала я тогда, едва ли может вызвать неудовольствие мадам.

К моему удивлению, дверь оказалась не заперта. Я тихо постучала и, не услышав ответа, вошла. Комната была погружена в полумрак, плотные шторы закрывали окна, и лишь тонкая полоска утреннего света пробивалась сквозь неплотно сомкнутые занавеси.

Сначала мне показалось, что в комнате никого нет, потом я услышала дыхание - Клара сидела в кресле у окна. Увидев её, я невольно остановилась: за одну только ночь она словно стала старше на несколько лет. Лицо её осунулось, кожа приобрела тот сероватый оттенок, какой иногда появляется у тяжело больных людей, а руки, ещё недавно такие уверенные и быстрые, теперь дрожали так сильно, что она с трудом удерживала чашку. Но больше всего меня поразили её глаза - они были совершенно ясными. Словно лихорадка уже сожгла всё лишнее, оставив лишь одну мысль.

Увидев меня, Клара улыбнулась.

— Я знала, что ты придёшь.

— Все говорят, что вы больны…

Она тихо покачала головой.

— Нет, я умираю.

От этих слов кровь застыла у меня в жилах. Я попыталась возразить, сказать, что нужно немедленно послать за врачом, однако она неожиданно схватила меня за руку с такой силой, какой никак не ожидала от столь измождённого человека.

— Слушай внимательно. У нас мало времени.

Она несколько секунд тяжело дышала, словно даже эти слова отнимали последние силы.

— Она уже начала тебя поить?

Я не сразу поняла, о чём идёт речь.

— Чаем…

Я кивнула. Клара закрыла глаза, и на её лице появилось выражение такой глубокой усталости, что мне стало страшно.

— Тогда она выбрала тебя…

— Что ты говоришь?

— Я тоже когда-то думала, что она любит меня. Она дарила книги, покупала ткани, сидела вечерами у камина. Говорила, что я стану величайшей художницей Европы…

Клара горько усмехнулась.

— И знаешь что?

Она не солгала. Я действительно стала, только под её именем.

Она медленно подняла дрожащую руку и указала на стопку модных журналов, лежавших на столике.

— Все последние коллекции… мои. Все до единой. Я рисовала их - она подписывала.

— Но почему?..

Клара долго молчала, но нашла силы едва слышно произнести:

— Потому что чай… не делает человека талантливее. Он… заставляет отдавать всё. До последней капли.

Она вновь стиснула мои пальцы. Теперь её голос превратился почти в шёпот.

— Посмотри на меня! Мне двадцать семь. Сколько, по-твоему, мне сейчас лет?

Не стану скрывать, что, покинув комнату мисс Клары, я уже не могла рассуждать столь спокойно, как ещё часом ранее. Мне казалось, будто сам Дом моды, ещё недавно представлявшийся мне воплощением красоты и успеха, незаметно переменился. Те же лестницы, те же длинные коридоры, тот же мягкий свет газовых ламп, однако всё это теперь производило впечатление искусно написанной декорации, за которой пряталось нечто настолько страшное, что разум отказывался принять услышанное.

Я решила немедленно уехать. В моей комнате вещей было немного, и потому сборы не заняли много времени. Несколько платьев, папка с рисунками, старое письмо матери да небольшая сумма денег, полученная за последние месяцы работы, вот и всё моё богатство. Когда часы внизу пробили 5 утра, я тихо открыла дверь и стала спускаться по лестнице.

В библиотеке горел свет. Это обстоятельство удивило меня не столь сильно, как можно было бы предположить. Теперь мне кажется, что в глубине души я уже ожидала увидеть мадам де Монфор именно там.

Она сидела у камина, а перед ней стояли две чашки. Услышав мои шаги, она подняла голову и улыбнулась той самой доброй улыбкой, которая когда-то покорила меня без остатка.

— Я боялась, что вы уйдёте, не простившись, дитя моё.

Я остановилась.Бежать было поздно. Да и, признаться, в ту минуту страха не было - мне хотелось правды. Всей, без единой недомолвки.

Мадам указала на кресло напротив.

— Присядьте, разговор не займёт много времени.

Я осталась стоять. Она вздохнула, словно моё упрямство лишь слегка огорчило её.

— Клара всё рассказала?

— Достаточно.

— Нет, — спокойно возразила мадам. — Она рассказала лишь то, что знала сама.

Несколько мгновений мы молчали.

За окнами шумел дождь, поленья тихо оседали в камине, и никогда прежде этот дом не казался мне столь прекрасным и столь чужим одновременно.

— Вы выбираете бедных девушек, — сказала я наконец. — Самых талантливых. Поите их своим зельем. Они создают ваши коллекции… а потом умирают.

Мадам не возмутилась, не стала оправдываться. Она лишь медленно кивнула.

— Почти всё верно.

— Почти?

— Они не создают мои коллекции. Они создают великие коллекции. А я лишь делаю так, чтобы мир увидел их.

Я невольно рассмеялась.

— Под вашим именем.

— Разумеется.

Она произнесла это с таким спокойствием, словно речь шла о самом естественном порядке вещей.

— Посмотрите на историю искусства. Разве мир помнит всех учеников великих мастеров? Разве помнит подмастерьев, каменщиков, переписчиков, людей, без которых не было бы соборов, дворцов и картин? Нет. История всегда запоминает одно имя. Так было и так будет.

Она поднялась. Медленно подошла к длинному шкафу, где аккуратными рядами лежали альбомы с эскизами.

— Здесь жизнь сорока двух женщин.

Она произнесла это без тени сожаления.

— Сорока двух гениев. Если бы не я, они умерли бы в бедности, никому не известные. Вместо этого они создали красоту, которой восхищается весь мир.

— Но мир восхищается вами.

Впервые за весь разговор в её глазах мелькнул огонёк гордыни.

— А это уже совершенно не важно.

Она посмотрела на меня так внимательно, что мне показалось, будто она видит каждую мою мысль.

— Неужели вы действительно полагаете, что художник творит ради подписи?

Она подошла совсем близко.

— Я видела ваши рисунки ещё до того, как пригласила вас сюда. Я знала, что вы особенная. Я знала, что однажды вы превзойдёте всех, кто был до вас.

Она взяла со стола фарфоровую чашку и протянула её мне.

— Выпейте это, и вы создадите платья, которые будут жить дольше нас обеих.

В эту минуту я почти поверила, хотя не стыдно признаться в этом. Каждый художник мечтает о бессмертии.

Каждый.

Даже тот, кто убеждает себя в обратном.

Передо мной словно разом возникли все картины той жизни, которую я могла получить: богатство, уважение, лучшие ткани Европы, поклонение, имя, произносимое при дворах…

И тут я вспомнила Клару: ее дрожащие руки, постаревшее лицо и слова:

«Она выбрала тебя…»

Я взяла на чашку, и не говоря ни слова, выплеснула её содержимое прямо в огонь. Пламя зашипело, и неожиданно погасло. Комнату мгновенно окутал густой полумрак.

Я услышала шаги.

Тихие.

Словно несколько женщин неторопливо прошли между мной и мадам.

Ни одна из них не произнесла ни слова, но мне показалось, что вместе с ними из комнаты уходило что-то ещё, чего я не могла ни увидеть, ни назвать.

Когда слуги, встревоженные шумом, вошли в библиотеку, мадам де Монфор уже не дышала. Она сидела в кресле так же прямо, как сидела всегда. Лишь чашка медленно выпала из её руки и, ударившись о паркет, раскололась на две совершенно ровные половины.

Причину её смерти определить так и не смогли.

Дом моды вскоре закрылся - новые владельцы распродали ткани, мебель и картины, никто из них не сумел вернуть ему прежнюю славу.

Мне же нередко задавали вопрос, почему, обладая столь редким даром, я не стала великой модисткой.

Я никогда не отвечала.

Возможно, мой талант был куда скромнее, чем мне казалось в юности. А возможно… Настоящий талант всегда требует платы.

Я открыла маленькую мастерскую на окраине Лондона. Мои платья носили с удовольствием, но они никогда не становились предметом разговоров всей Европы, о чем ни разу об этом не пожалела.

И с тех пор я никогда не пью чай, если не видела, как его заваривали.