Осеннее утро. За окном было пасмурно, шел дождь, и капли воды мерно били по металлической крыше. В моей голове четко представлялось, как именно это происходит: мелкие капли, вытянувшись в тонкий стержень, летели с огромной для них скоростью и разбивались о железо, разлетаясь на крошечные осколки и пропадая в общем потоке, из которого тут же возрождались и снова летели вниз. Падали, разбивались, возрождались. Замкнутый круг, подумали бы они, если бы умели думать. Что они могут изменить? Не падать? Что мы вообще знаем о каплях дождя, кроме того, что это простое соединение водорода и кислорода? Ничего вы не знаете. Ничего…
Голова начала пульсировать — казалось, кто-то бьет в огромный колокол и злорадно посмеивается. Чтобы прекратить эту канонаду, я открыл глаза. За окном и правда лило. На часах было 07:15. Я привстал с кровати, оглядывая полнейший бардак в комнате. Где-то в углу шебуршал хомяк, занятый своими насущными проблемами: пропитанием, выживанием и эволюцией.
Компьютер находился в спящем режиме. Я стукнул по клавиатуре, и гул, донесшийся из системного блока, разнес в пух и прах мое полусонное сознание. Нарастающий вой кулера звучал неповторимо — будто вечный двигатель после короткой передышки снова принялся наматывать обороты, будто собирался взлететь вместе со столом.
— Но ведь вечный двигатель на то и вечный, — раздался голос из комнаты. — Он работает без остановки.
— Ничего ты не понимаешь.
— Ну да, конечно! Я, как всегда, ничего не понимаю! Ты хочешь сказать, что я тупая? Ну так говори!
Хлопнула входная дверь, и с лестницы донеслись быстрые шаги спешившей на работу Дианы. В целом она нормальная, но иногда случаются заскоки. Впрочем, я уже привык. Вступать в долгие объяснения нет никакого смысла — она все равно меня не поймет.
Днем заглянул приятель, пытался вытащить меня на улицу:
— Да ну, ты преувеличиваешь. Отдохнуть тебе надо нормально, а то че сидишь целыми днями в своей бетонной коробке? Мы вон вчера на природу ездили: шашлычок, пиво…
— Водочка с селедочкой, знаю я все это…
— Да ничего ты не знаешь. Вон и Дианка твоя…
— Не моя. Она просто тут живет.
— Ой, ну ладно-ладно. Но вы все равно ведь друзья? Когда вы в последний раз выбирались куда-нибудь? Я уверен, ей осточертела эта работа. Сам прикинь: целыми днями пахать в этом гребаном отеле, а вернувшись домой, видеть типа, который с забитыми ватой ушами сидит в углу комнаты, уткнувшись в свой ноут. Ей, может, отдохнуть хочется, расслабиться, поговорить о том о сем…
Когда я остался один, то выключил компьютер и пошел в дальнюю комнату — большую, но почти пустую. В ней стояли только старое красное кресло да журнальный столик, а в углу ютилась стеклянная банка с бамбуком. В кресле лежала гитара, на столе — стопка старых газет, а вокруг на полу валялись бело-серые комочки ваты.
Я оторвал пару свежих кусочков, тщательно пережевал их и засунул в уши. Стало тихо, и в то же время пространство вокруг мгновенно расширилось. Образовалась густая темная пустота, подобная бескрайнему космосу. Все, кого я знал, исчезли, будто их никогда и не существовало. Остался только я один. Стоило мне подумать о ком-то, как человек тут же всплывал в моем сознании — и я вечно задавался вопросом: воображение это или реальность? Во сне мы ведь тоже воспринимаем все как должное, а стоит усомниться в реальности происходящего — сразу понимаешь, что спишь, и просыпаешься.
Вечером раздался звонок в дверь. На пороге стояла Диана, вся продрогшая и насквозь мокрая от дождя. С ней явно было что-то не так: мне показалось, что по ее щекам вместе с дождевой водой катились слезы.
— Да, — процедила она сквозь зубы и убежала к себе.
Предположения оказались верны: она тихо плакала за закрытой дверью. Я не стал ее тревожить, заварил себе крепкий зеленый чай и сел на кухне. Если бы в моей жизни зациклился один и тот же день, я бы заметил это только завтра. Но «завтра» все не наступало. Хотя я еще помнил времена, когда мы сидели у окна и часами говорили ни о чем. Со стороны могло показаться, что пахнет романтикой, но это было совсем другое: ты не пытаешься сблизиться с человеком, ты просто разговариваешь через него с самим собой. У каждого должен быть такой человек — чтобы поговорить с собой.
За окном опустилась ночь, проступили звезды. Я распахнул створку, и в лицо ударил холодный осенний воздух. Достав из пачки сигарету, я потянулся за зажигалкой, но понял, что такой ночью без бутылки не обойтись. Вернувшись с кухни, я принялся жадно глотать обжигающую жидкость, перемежая ее затяжками. Во рту появился четкий карамельный привкус. Мне нравилось, когда из сочетания самых обычных вещей рождается что-то новое — главное, не добавлять лишнего.
Из глубины коридора послышались тихие шаги. Диана всегда безошибочно чувствовала мое настроение, улавливала особенные моменты моего странного крошечного мира. Устроившись рядом у подоконника, она настойчиво забрала у меня недокуренную сигарету и бутылку. Мы давно так близко не общались, но она знала, как разделить это состояние на двоих.
— Чувствуешь этот вкус, Глеб?
— Ты ведь знаешь, что я всегда так делаю. Почему именно сегодня решила присоединиться?
Молчание растянулось на долгие минуты. Мы делили карамельный дым и смотрели в небо. Одиночество сближает людей даже в самых безнадежных ситуациях. Обняв ее правой рукой за плечо, я забрал окурок:
— Ничего, у меня есть. В сумочке.
— Давно уже как, — она слабо улыбнулась.
Как многого я о ней не знал. Порой мне казалось, что я сам ее выдумал и потому должен знать о ней все, но стоило моей уверенности достигнуть пика, как она одним словом разрушала эту иллюзию
— Чего я еще о тебе не знаю?
Она снова улыбнулась. В лунном свете блеснули ее влажные ресницы. Я провел ладонью по ее щеке, чтобы проверить, идут ли еще слезы, но тут же осекся — не стоило этого делать. Диана крепко прижалась ко мне
— Я ведь обещал тебе, — прошептал я. — Только друзья.
Она сжала меня еще сильнее:
— Я больше не могу так. Помнишь, как нам было хорошо раньше? Я и дня не прожила бы без тебя, без наших теплых бесед. Что случилось, Глеб? Почему ты такой? Почему, когда тебе хорошо, ты вечно пытаешься сделать себе хуже? Зачем?
Я молчал. У меня не было ответа. Наверное, я просто боялся, что однажды она начнет понимать и читать меня насквозь — и тогда я больше не смогу лепить ее в своем воображении.
Едкий дым попал в глаз, я принялся тереть веко рукой, а когда открыл глаза — Дианы рядом не было. На подоконнике стояли лишь початая бутылка да пустая пачка. Я подошел к двери ее комнаты и тихонько заглянул внутрь: она спокойно спала в своей кровати. Что со мной происходит? Не став ее будить, я вернулся к окну. Звезды исчезли, небо затянуло свинцовыми тучами, отражавшими мутный свет городских огней. Неужели я все это выдумал? Уже лежа на диване, я закрыл глаза, пытаясь уснуть, но вкус карамели все так же ясно стоял на губах.
Наступила зима. После той ночи Диана съехала, я больше ее не видел, но думал о ней постоянно — она словно якорь впилась в дно моего сознания.
В один из пасмурных вечеров я оделся потеплее и спустился на улицу по пожарной лестнице. Снег лежал плотным слоем, тяжелые тучи давили на крыши. Я помнил адрес, где она жила раньше с матерью, и решил искать ее там. Добравшись до нужного дома, я стал подниматься на третий этаж. Пролетом ниже шумела пьяная компания, этажом выше семейная пара выясняла отношения, но на третьем стояла глухая тишина и темнота — доблестное ЖКХ так и не вкрутило лампочку. Раньше в потемках я постоянно бился плечом о торчащий электрощиток, но сегодня на его месте в стене зияла пустая дыра.
Квартира одиннадцать. Через полминуты после стука за дверью послышалось шарканье.
— Кто там? — донесся хриплый женский голос.
— Извините, я ищу девушку. Она раньше жила здесь, возможно, вы ее знаете?
Дверь со скрипом отворилась. На пороге стояла женщина лет пятидесяти в потертом розовом халате и выцветших тапочках. Ее лицо избороздили глубокие морщины, под глазами набрякли мешки, а тонкая нитка губ не оставляла ни малейшей надежды на радость.
— Здравствуйте! Меня Глеб зовут, — я попытался выдавить приветливую улыбку, но с непривычки вышло скорее жутко.
— Ну, проходите, Глеб… — она развернулась и побрела вглубь темной квартиры
Пытаясь нащупать ручку изнутри, я напоролся ладонью на какой-то острый гвоздь, торчавший из обивки, а дверь сама с глухим стуком захлопнулась от сквозняка. Прихожая переходила в тесную кухню с диванчиком, холодильником, столом и какими-то рамками на стене. Света уличного фонаря едва хватало, чтобы различать контуры предметов.
— А можно свет включить? — крикнул я в полумрак.
— Электричества нет, кто-то щиток на площадке снес.
Хозяйка вернулась с зажженной керосиновой лампой в руках, кивнула мне на стул и поставила чайник на газовую плиту. Чтобы скрыть неловкость, я присмотрелся к рамкам на стене: под слоем пыли виднелись старые фотографии детей в яркой одежде на каких-то игровых площадках.
— Вы зеленый будете или черный?
— Да без разницы, — ответил я, не желая утруждать хозяйку.
Она разлила кипяток по кружкам, подвинула блюдце с печеньем и села напротив. Глаза у нее были мутными, точно затянутыми пеленой, а ногти странно отливали фиолетовым перламутром безо всякого лака.
— Зовите меня Тамарой. Так чего вы хотели?
— Я ищу одну девушку, она раньше жила здесь…
— Жила? Тут? — перебила Тамара. — Вы что-то путаете. Я живу в этой квартире сорок два года. И раз ваша Диана девушка, то она явно не старше меня.
Я опешил, но тут же вспомнил одну деталь: когда-то давно на деревянных перилах здешнего балкона я вырезал свое имя. Нужно было только проверить перила.
— Наверное, я и правда ошибся. У вас можно покурить?
— Курите, — она придвинула пепельницу.
— Спасибо, но я привык на воздухе. Можно на балкон? В подъезде темно, да и компания там шумная…
— Не убрано у меня там, вещи свалены, курите здесь,
— Тамара сама достала сигарету и демонстративно прикурила.
— Вы не переживайте, я потеснюсь, — я насильно улыбнулся и быстро шагнул за балконную дверь.
Пальцы сразу скользнули по деревянным перилам и нащупали глубокие прорези. Я чиркнул зажигалкой, смахнул пыль и обомлел: на том самом месте, где должно было быть мое имя, глубоко в дереве зияли три буквы — «ХУЙ».
Сзади скрипнула дверь — Тамара вышла следом за мной.
— Что, сигареты закончились? — она протянула мне свою пачку, и я осознал, что стою с горящей зажигалкой в пустой руке.
— Да, неловко вышло. Я, пожалуй, пойду. Номер дома перепутал.
Выскользнув в коридор, я впопыхах принялся шарить ногами в темноте в поисках ботинок — и вдруг ледяной холод сковал спину.
— Черт. Я ведь не называл имя Дианы вслух.
— Что вы сказали? — из кухни раздался дробный стук по доскам пола, похожий на цокот копыт.
Я отступил, наступил на что-то мягкое и живое, оно с пронзительным кошачьим визгом, переходящим в поросячий вереск, метнулось из-под ног, и я рухнул на пол. Сердце колотилось в горле так громко, что заглушало все вокруг. Бросив куртку и обувь, я распахнул входную дверь, вывалился на темную лестничную клетку и со всех ног кинулся прочь — но на полном ходу врезался лбом во что-то твердое, острое и ледяное. Уже падая навзничь и ударяясь затылком о бетон, я узнал старого знакомого — электрощиток.
Очнулся я у себя на диване в гостиной. За окном сияло безоблачное зимнее небо, ослепительный снег искрился на солнце. Я встал, отдернул штору и с минуту стоял, зажмурившись и подставив лицо под теплые лучи.
— Мороз и солнце… день… — родной голос Дианы перекрыл все мысли. Она обняла меня обеими руками со спины и прижалась щекой к лопатке.
Вспомнив ночной кошмар в чужом подъезде, я сглотнул подступившую дурноту:
— Ты как… что ты здесь?..
— Тебя обнимаю, — довольно ответила та, которую я не видел уже несколько месяцев.
Я вовремя прикусил язык. Мне хватило одного визита в психдиспансер пару лет назад. Ни слова больше, Глеб: тебе сейчас хорошо — не ломай то, чего не строил. Я крепко обнял ее в ответ, поцеловал в кончик носа и повел на кухню.
За столом мы просидели до самого обеда за сырниками с вишневым вареньем. Я расспрашивал ее обо всем на свете, перескакивая с погоды и пробок на влияние алкоголя на организм, геополитику и вечный спор о том, кто лучше — кошки или собаки. Целый день у нее не было никаких дел. Когда за окном быстро стемнело, она завернулась в плед и смотрела сериал, потягивая теплый кофе.
Идиллию разорвал телефонный звонок.
— Алло… Да, это я. А кто говорит?.. Я поняла… Да… — трубка выпала из ее пальцев, и Диана медленно осела на пол.
В ее семье случилась трагедия — внезапная смерть матери накрыла ее с головой. Она собралась за считаные минуты и выскочила из квартиры, не позволив мне поехать с ней. Я одиноко стоял на балконе и провожал взглядом ее фигурку, пока та не растворилась в неосвещенных проулках. Почему-то мне показалось, что я вижу ее в последний раз. Докурив сигарету, я достал из кармана складной нож и от тоски принялся выцарапывать на мерзлых перилах свое имя. Тупое лезвие плохо брало дерево. Вообще-то этим ножом я обычно чистил яблоки, но его давно пора было наточить.
Мы с Коляном стояли в заросшем саду и обрывали яблоню, пока неподалеку еще несколько бойцов перебирали снаряжение.
— Глеб, а че ты в контрабасы-то пошел, всегда интересно было? — спросил Колян.
— Ты ж вроде наукой увлекался, не?
— Да вариантов особо не было, — я аккуратно, с хирургической точностью срезал яблочную кожуру длинной спиралью. — После того как Дианка ушла, я совсем на стенку полез: сконцентрироваться ни на чем не могу, внутри пустота. А тут военкомат с агитацией подвернулся. Терять мне все равно было нечего.
— Я так и думал. А мне бабло нужно, — ухмыльнулся Колян. — Я ж после срочки охранником в зал игровых автоматов пошел. Сначала просто смотрел, как люди шпилят, а потом сам втянулся и пролетел по полной. Теперь вот долги отдаю — и людям, и Родине.
У очищенных яблок совершенно другой вкус, а сам процесс срезания шкурки отлично отвлекает от лишних мыслей. Красиво здесь было в августе: тепло, лазурное небо, густая зелень, за которой спокойнее — меньше видишь.
— Отделение, через три минуты грузимся! — крикнул старшина.
В такую жару задыхаться внутри БТРа не хотелось, поэтому мы с Коляном устроились наверху на броне.
— Ну че, с ветерком? — высунулся из люка механик-водитель, сверкнув неполным рядом зубов.
— Ты давай аккуратнее. И кусты объезжай, а то на ветках все отделение оставишь, — пригрозил ему старшина.
Гнали резво. Из-за рева мотора и встречного ветра орать друг другу быстро надоело, и каждый ушел в себя. В такие минуты в голову вечно лезет всякая дрянь из прошлого — глупые диалоги, старые ошибки, обрывки чужих лиц. Любое воспоминание цепляет невидимую струну и тянет за собой лавину новых образов, пока тебя не выдернет из оцепенения чужой окрик.
— Внимание! Высадка! Отделение, азимут двести сорок, двести метров!
Лагерь разбили в глубине леса, а нас с Коляном отправили пилить дрова. Чтобы работа шла веселее, Колян без умолку травил байки из деревенской жизни:
— …И вот захожу я в этот сарай, а там Светка стоит по шею в навозе! Мы с мужиками переглянулись в ахуе, а тут баб Нюра приковыляла и давай голосить: «Ой, Светочка, девонька моя, ну как же ты туда опять угодила!» Просит вытащить. А как ты ее, блядь, вытащишь, когда эта дура стоит с выпученными глазами, а шаг сделаешь — сам по горло в дерьме утонешь? Благо у соседа трактор «Беларус» был. Подогнал он его, скрутил из каната петлю, мы с горем пополам накинули этой полоумной на шею и к трактору привязали. Бабка орет, что мы изверги и кормилице голову оторвем. Я бабку держу, Вовка по газам — трактор дернулся и встал. Он снова газу, а эта дура как замычит: «Му-у!» — Колян заорал так громко, что эхо прокатилось по всему лесу.
— Рядовой Пономаренко! — рявкнул из лагеря лейтенант. — Охуели солдаты…
— Ну короче, — зашептал Колян, давясь смехом, — вытянули мы эту корову, бабка нам самогонки выкатила, а у нее в гостях внучка из соседнего села была. В общем, прямо за этим сараем я внучку и завалил!
— Романтик, блядь… — улыбнулся я.
После отбоя мне не спалось. Офицеры отмечали день рождения Павлюка с водкой внутри БТРа, поэтому по палаткам с проверкой никто не ходил. Предупредив караульного Миху и настроив рацию на общую частоту, я вышел за полосу леса в поле с высокой травой.
Ночь стояла тихая и чистая, без единого пятна городского света. Млечный Путь рассекал черное полотно неба от горизонта до горизонта, словно неаккуратный маляр опрокинул ведро с краской и взмахнул мокрой кистью. В кронах старых деревьев печально посвистывала сова-сплюшка, в траве звенели сверчки. Я лег на спину, подложив под голову шлем, положил рядом автомат и закурил. Глядя в звездное небо, я вспоминал, как когда-то сидел с Дианой на поляне, перебирал струны гитары и вечно сбивался со счета, заглядывая в ее глаза:
И как енот-партизан,
Как флэш-рояль без туза,
И я пойду утоплюсь
В твоих огромных глазах…
Короткий, неестественно пронзительный свист разрезал воздух — и время остановилось. Взрыв ударил прямо за головой. Меня подбросило, в лицо посыпались срезанные осколками ветки и комья земли. Перекатившись на живот, я натянул шлем и вжался в холодную почву, зарываясь пальцами в дерн. Минометный обстрел длился несколько минут, которые растянулись в бесконечность.
Когда разрывы стихли, в ушах стоял плотный колокольный звон. Непослушным, одеревеневшим телом я пополз обратно к лагерю, а затем вскочил и побежал на стоны. Споткнувшись о край свежей воронки, я кубарем скатился вниз. В двух метрах от меня, привалившись к изрубленному осколками стволу, сидел Миха.
— Бэтэр… как бэтэр, — захлебываясь, повторял он.
Его левая рука держалась на паре сухожилий, жгут накладывать было просто не на что. Я вколол ему промедол, скинул разгрузку и увидел сквозную рваную дыру чуть ниже сердца, из которой в землю толчками уходила темная густая кровь. Вогнав еще одну ампулу, я побежал дальше; через минуту Миха затих.
Лагерь превратился в месиво из рваного брезента, вывороченных корней и фрагментов тел. У сгоревшего, чадящего БТРа лежали тела офицеров; чуть поодаль корчился караульный со вспоротым животом, которому я ввел двойную дозу обезболивающего из вскрытой аптечки. Меня мутило, руки опустились от ужаса и бессилия.
— Глеб! Глеб, сюда, блядь! — донесся из лесной темноты крик Коляна.
Я бросился на голос. Колян стоял на одной ноге, вцепившись в ствол сосны;
вторая ниже колена висела на лоскуте кожи.
— Я жгут наложил, перебинтуй, а то руки трясутся, меня сейчас вывернет… — прохрипел он и, осев на землю, потерял сознание.
Я ножом отсек мешавший лоскут, затампонировал кровоточащую культю, стянул бинтом, но пульс едва прощупывался. В этот момент сзади ударил пулемет, пули со свистом посекли кустарник над самой головой. Ухватив Коляна за петлю на разгрузке, я поволок его прочь сквозь заросли:
— Ничего… держись, сейчас выйдем, я тебя залатаю…
Раздалось еще несколько одиночных взрывов. Выбившись из сил, я опустил его на землю и принялся хлестать по мокрым от пота щекам:
— Очнись, блядь! Очнись же!
У его левого виска темнела маленькая аккуратная дырочка. Я приподнял голову друга за затылок — и моя ладонь по запястье провалилась во что-то горячее, мягкое и влажное. Выходное отверстие.
В ужасе отшатнувшись и глядя на свои залитые кровью руки, я попятился назад, цепляясь за ветки. В тот же миг что-то глухо толкнуло меня в левый бок, затем в плечо, а третий, самый тяжелый удар пришелся в спину — чуть выше сердца.
Тьма вползла под веки и свернулась внутри черепа тяжелой змеей. В вязком бреду между жизнью и смертью мне чудилась бревенчатая изба со свечами в углах и мрачный бородатый старик, который протянул мне гладкие, отполированные до блеска деревянные часы без кукушки и хода — на циферблате застыло двенадцать. Потом старик вытолкнул меня, голого, завернутого лишь в больничную простыню, на мокрую траву у лесного озера. Там, в зеленоватом свете светлячков, кружились безмолвные женщины в белых полупрозрачных одеяниях, кормили меня с рук мясом и возлагали на голову венок из черного винограда, а бледная темноволосая женщина сидела на моей залитой свернувшейся кровью груди, прижимала к земле и шептала одними губами: «Обещай, что не станешь убегать». Я пытался сбросить ее и ползти к воде, но сзади снова гремели выстрелы, пальцы загребали сырую землю, и меня утягивало на дно…
Из неофициальной беседы в кабинете заведующего закрытым отделением спецклиники Марка Игоревича перед оформлением нового сотрудника:
— Меня зовут Диана. У вас сигареты есть?
— Да, угощайся. Расскажи о себе — прежде чем я подпишу допуск на пятый этаж, я должен понимать, с кем имею дело.
— М-м, «Винстон»… Я даже не знаю, про что рассказывать.
— Начни с детства. В какой семье росла?
— Мама меня одна воспитывала, учительница начальных классов. Росла без отца, сильной мужской руки в доме никогда не было. Папаша объявился, только когда мне шестнадцать стукнуло: «Здравствуй, доча, я твой папа» — «Здравствуйте, дяденька». Мама его тогда быстро послала куда подальше. Она же меня и читать заставила: мне всегда нравились умные, начитанные мальчики, вот мать и сказала, что дура, не читающая книжек, им нафиг не нужна. Ну, стала я читать, а в итоге…
— В итоге что? — Еще пить и курить стала! Вы знаете, каково это вообще — узнать в свои неполные девятнадцать, что ты бесплодна? А дома обстановка всегда была тяжелая: чуть что — во всем виновата Диана. Нечего жрать — Диана, иди работай; не хочешь работать — к холодильнику не подходи. Я вены резала, таблетки глотала. Да что уж там, мне родная мама сама горсть насыпала — себе и мне. «Давай вместе, дочь. Давай». Хотела, чтобы я сполна прочувствовала то же, что и она: какая у нас участь — быть никому не нужными, плакать и страдать.
— Но ты ведь любила мать?
— Да, потому что кроме нее у меня никого не было. А теперь и ее нет. Я еще закурю?
У меня ведь проблемы с сердцем, с кровью и по-женски — дай бог до сорока дожить. А я всегда хотела нормальную, полноценную семью. Двоих детей — мальчика и девочку, причем сначала мальчика, чтобы потом младшую сестру защищал. Да, я меркантильная тварь, я не верю собственному сердцу и хочу, чтобы муж меня обеспечивал, потому что сама я больше вывозить эту жизнь не могу. Хочу, чтобы рядом был настоящий мужик, стена, а не тряпка.
— Я понял тебя. А теперь расскажи мне о пациенте из пятой палаты. О Глебе.
— Мы познакомились в интернете, когда я еще глупым подростком была. Сначала он показался мне тем самым интеллектуальным мальчиком, я даже влюбилась. Он мне никогда не подходил, но было в нем одно качество, которое все меняло: от него какая-то необъяснимая энергия шла, свет. Он умел поговорить и поддержать так, что рядом с ним я чувствовала себя счастливой. Но дать что-то кроме этих тонких чувств он не мог. Бывало, откроешься ему, скажешь правду, а он с блаженным видом отвечает: «Все хорошо, не переживай, я ожидал этого». Так какого черта ты, ожидающий, тогда на это шел?! Прикольно тебе было?!
— Какое-то время мне так казалось. Сколько бы мы ни ругались и ни рвали все на свете — злость проходит. И сейчас, когда я узнала, что он выжил там и лежит здесь у вас без движения, я не могу оставить его гнить. Мне нужно поставить его на ноги, закрыть этот долг — и больше его в моей жизни не будет.
Потоки воздуха за окном кружили осколки зимы в безумном танце под желтым светом фонарей, а мне каждую ночь снился один и тот же сон: чистая летняя ночь, огромная серо-синяя луна и бескрайнее поле. С неба падает звездная пыль, лепестки цветущей яблони, капли дождя — но, не долетая до земли всего четверть метра, они бесследно исчезают. Им преграждает путь невидимый, непроницаемый барьер. Я сам лечу вниз, хочу уткнуться лицом в прохладную траву, вдохнуть пьянящий запах сырой почвы и перегноя, но со всего размаху бьюсь лицом об эту прозрачную полуметровую преграду. Ныряю снова и снова, пытаюсь пробить ее лбом, тянусь к земле — но запаха нет! Нет!
— Глеб… Глеб, — раздается над ухом.
Я лежу ничком, зарывшись лицом в скомканную подушку.
— Ты стонал, я решила, что тебя мучает кошмар…
Кошмар не во сне, кошмар — просыпаться здесь каждое утро от твоего голоса! Каждый гребаный день я почти прорезаю этот барьер во сне, дохожу до рекордной отметки, а ты выдергиваешь меня обратно и смотришь, как я разбил в кровь нос о матрас!
— У тебя кровь из носа! — ахает сиделка и через секунду протягивает мокрое полотенце: — Успокойся. Приложи.
И я прикладываю. Говорит «успокойся» — успокаиваюсь; «закрой глаза» — закрываю; «приди в себя» — не прихожу. Не могу. Изо дня в день она пересаживает мое непослушное тело в инвалидную коляску, кормит, убирает за мной, прячет все зеркала под тканью, чтобы я не видел своего исхудавшего, обезумевшего лица, и боится встретиться со мной взглядом. От таблеток, которые меня заставляют глотать, пропал тремор и перестала сниться война, но моя жизнь сузилась до бетонной коробки на пятом этаже да коротких поездок на этой адской колеснице до санузла и обратно. Мне кажется, я все-таки погиб тогда в лесу, среди тех, кто смешался с влажной почвой и перегноем.
Ночью я снова просыпаюсь в поту от сна про барьер и тяжело дышу:
Сиделка привычно подкатывает коляску, помогает перебраться в кресло и везет по коридору.
— Ты куда меня прикатила?
— В туалет, — недоумевает она.
— Домой. Отвези меня домой. Прошу тебя, — выдавливаю я максимально спокойно.
Она смотрит в пол, потом случайно встречается со мной взглядом — и будто обжигается. Отшатнувшись к стене, где раньше висело зеркало, она медленно сползает по ней на пол, закрывает лицо руками и начинает навзрыд плакать:
— Не могу. Я не могу, прости меня… Я устала, я не справилась, прости… Ты меня здесь больше не увидишь.
На следующее утро я снова зарываюсь разбитым носом в подушку, но никто не тормошит меня за плечо и не кричит над ухом. Я с трудом приподнимаю голову — и замираю. У кровати стоит она. Черты родного лица изменились, износились, легли усталыми тенями вокруг глаз, но сквозь пелену пережитых нервов и тягот я все еще вижу дотлевающие угли прежнего костра.
— Я, — голос Дианы остался прежним, только слегка дрожит, сдерживая волну эмоций.
— Принеси чаю, пожалуйста…
— …зеленого, без сахара, — договаривает она за меня.
Пока я обжигаюсь маленькими глотками знакомого чая, опираясь руками о спинку кровати, в голове роятся подозрения: как она меня нашла? Кто впустил ее в закрытый стационар?
— Расскажи мне о себе, — прошу я.
— Мама умерла. Я бросила старую работу, узнала о тебе через знакомых, навела справки и устроилась сюда.
— Нет, — отвечает она после заминки, отводя глаза.
— Заведующий этой клиникой…
— Теперь понятно, почему ты не боишься скрытых камер. Твой хахаль небось разогнал охрану и сам любуется нашей встречей в монитор, не занося ни слова в протокол!
— О чем ты, Глеб? Нет тут никаких камер, бюджет еще в прошлом году урезали, да и не преступник ты.
— Тогда какого черта меня отсюда не выпускают?! Почему я должен тут гнить?!
— А куда ты пойдешь? Твоим родителям сообщили, что ты погиб при исполнении воинского долга. По документам тебя не существует. Ты инвалид с тяжелыми психическими отклонениями.
— Врешь! Они заставили тебя это сказать!
— Это правда, Глеб. Жестокая правда новой жизни.
— Новой?! Да я еще старую не дожил! И ты пришла сюда добить меня? Стереть окончательно?! Да не дождешься! — в ярости я швыряю в нее кружку с недопитым чаем; Диана едва успевает отскочить, оседая на пол и отряхивая мокрую одежду.
— Идиот… Какой же ты все-таки идиот, Глеб! — срывается она на крик. — Да кому ты сдался со своей судьбой?! После смены руководства всем плевать на то, что там с вами было! Думаешь, ты один такой особенный?! Вас таких калек сотни! И кто вас туда тянул, кто заставлял идти убивать?!
— Я никого не убивал, я долг отдавал! От тебя, от ухода твоего отвлечься пытался! Если бы не ты, не было бы меня ни там, ни здесь!
— Поэтому я сюда и пришла! Потому что я не такая сволочь, как ты, которая бросила меня, когда мне после увольнения и смерти мамы так нужна была простая человеческая поддержка! А ты закрылся от всех и сбежал играть в войнушку, как дитё малое безответственное! Думал, это игрушки, как в страйкболе?! А вот хер!
— Да я ночами не спала, о тебе, твари, думала! Я ведь похоронила тебя, думала, ты погиб…, а ты, сволочь, живой оказался… — она уже всхлипывала, задыхаясь от слез.
— Зря, наверное… Сигарета есть?
— Есть, — она бросила пачку на край койки, подошла к окну, распахнула форточку и сама жадно закурила.
— Сам вставай, — огрызнулась Диана.
— Ах ты ж стерва… Решила поиздеваться напоследок?! Да не дождетесь, мрази! Слышишь?! НЕ-ДО-ЖДЕ-ТЕСЬ!
От злости и желания затянуться табачным дымом я кубарем свалился с кровати на пол. Рывок. Еще рывок. Тело не слушалось, но когда я уперся коленями в холодный пол, ноги вдруг пронзила острая, живая боль.
Диана обернулась у окна и онемела. Вцепившись пальцами в край койки, я сделал отчаянный рывок, как утопающий на последнем издыхании. Перехватывая руками стол и спинку стула, я сделал несколько коротких, тяжелых шагов и встал рядом с ней у окна.
— Вот тебе калека! Вот тебе инвалид и пушечное мясо! Я же говорил — не дождетесь!
С пятого этажа сквозь бликующее стекло я впервые за вечность увидел землю: серо-зеленую ночную траву, желтые фонари вдоль черного асфальта, редких прохожих, по которым я, оказывается, так скучал.
— Ты можешь вытащить меня отсюда? — спросил я, докуривая сигарету.
— Я знала, что ты попросишь. Иначе бы не пришла. Ты списан, гражданином не числишься, так что поднять шум никто не сможет. Я месяц тайком следила за тобой по спискам пациентов, добилась, чтобы тебе отменили тяжелые седативы и давали нормальный препарат от кошмаров. Завтра принесу стимуляторы для восстановления мышц, а как встанешь на ноги — вали куда хочешь.
Две недели я молча пил ее таблетки и заново учился ходить по палате, заставляя мозг поверить, что ноги — не протезы. Наконец Диана пришла с пакетом старой гражданской одежды, конвертом с деньгами на первое время и своим старым кнопочным телефоном, куда забила пару нужных номеров.
Она уперла руки в бока и молча смотрела на меня, пока я не напомнил ей выйти за дверь, а через пять минут зеленоглазая медсестра быстро провела меня служебным лифтом и темным коридором первого этажа прямо на крыльцо серой пятиэтажки.
У ступенек стояла Диана с сигаретой в губах и смотрела в пустоту летней ночи.
— Спасибо тебе. За все, — сказал я. — Ответь только на одно: как ты смогла с ним договориться насчет меня?
Она долго молчала, глядя в сторону, и лишь когда я повернулся уходить, негромко бросила в спину:
— У нас свадьба в августе. Это подарок.
Отойдя на двадцать метров по аллее, я обернулся на здание клиники. На пятом этаже светилось лишь одно окно, и в проеме рамы темнел силуэт мужчины, пристально смотревшего мне вслед. Столько месяцев моя жизнь была у него в кулаке, но теперь барьер остался позади. Не оборачиваясь больше, я вскинул руку над головой и показал окну пятого этажа средний палец. Позади глухо хлопнула входная дверь.
ЧАСТЬ III. ПОТОМУ ЧТО ПОТОМУ
Ночной летний ветер трепал волосы. Было около полуночи: по парку еще гуляли влюбленные парочки, а вокруг тусклых фонарей роилась всякая крылатая мелочь, со щелчком бившаяся о горячее стекло ламп, как о непреодолимый барьер. Мой собственный барьер, казалось, остался позади, на пятом этаже, но возвращаться туда было нельзя — второй раз я эту преграду не пробью.
В тени раскидистого дерева стояли две характерные фигуры. Выросший в не самом благополучном районе, я знал эту породу наизусть — они мало чем отличались от хомяков в тесной клетке, где подросшие детеныши насмерть грызутся с собственными отцами за право занять пластиковый домик и натаскать туда побольше опилок.
— Слышь, курить есть? — донеслось слева, едва я поравнялся с ними.
— Нету, — бросил я на ходу, но меня тут же грубо одернули за плечо и развернули к себе.
Я поднял взгляд — и дыхание перехватило. Передо мной стоял призрак: те же черты лица, тот же рост, те же волосы.
— Колян! Колян, как ты тут?! Выжил?! — я вцепился в его плечи и принялся тормошить.
— Я же сам помню: рука по локоть в крови… затылок мягкий, теплый… выходное отверстие!
— Ты охуел, что ли?! — парень в ужасе оттолкнул меня.
— Да ну его на хуй, он ебанутый! Погнали отсюда… — потянул его за рукав подельник.
Они почти бегом скрылись в темноте, а я опустился на каменный бордюр, запустив пальцы в волосы. Показалось. Конечно, показалось — настоящий Колян узнал бы меня со спины.
Выбравшись из парка на освещенную улицу, я замер у тумбы с яркой афишей: «ДОБРЫЙ ЦИРК. В программе африканские зебры, львы и многое другое!». Две полосатые зебры занимали треть плаката. Усмехнувшись совпадению со своими больничными мыслями, я побрел дальше и спустился в тускло освещенный подземный переход под многополосным шоссе.
Под землей, среди разрисованных граффити бетонных стен, у закрытого ларька расположилась компания: четверо ребят, одна гитара и пара потертых рюкзаков. Парень со струнами наигрывал до боли знакомый мотив, на ходу сочиняя слова про безденежье и свободу. Заметив в их руках огонек зажигалки, я подошел ближе:
— Ребят, здорово! Сигареты не найдется? А то мои кончились, а ларьки закрыты…
Музыка стихла, они секунду изучали меня, а затем парень с гитарой протянул пачку и ладонь:
— А я Элис! — кокетливо взмахнула рукой хрупкая блондинка с зелено-фиолетовыми прядями в волосах.
— Э! Ты кто? — шагнул ко мне из-за спины здоровенный бугай.
— Свои, Ёж, — остановил его Гитарист.
— Русский? Православный? — бугай в упор уставился на меня.
— Русский. Крещеный, — спокойно ответил я.
— А, ну так самое главное! Ёж! — он с силой сжал мою кисть и тут же протянул полуторалитровую пластиковую бутылку пива: — Будешь?
Я сделал несколько жадных глотков давно забытого напитка, прикурил от зажигалки Элис и прислонился к стене. Напряжение наконец отпустило. В руках Элис держала пушистого зверька с объемным хвостом.
— Тед, — перехватив мой взгляд, улыбнулась она.
— Не белка, а белк! Месяц назад в парке подобрали, жрет как слон и все подряд тырит. Хочешь подержать?
Теплый пушистый комок перебрался ко мне на ладонь, обнюхал прокуренные пальцы, заглянул бусинами глаз прямо в лицо и ловко вскарабкался на плечо.
— Ты ему понравился! — рассмеялась Элис и убрала зверька обратно в небольшую проволочную клетку, стоявшую у ее ног.
Полтора часа под гитару и пиво пролетели незаметно, пока с другого конца перехода не донесся тяжелый топот ботинок и резкий свист патруля. Гитара мгновенно смолкла; схватив рюкзаки, троица бросилась вверх по ступеням противоположного выхода. Я замешкался на секунду — и увидел, что на бетонном полу осталась забытая клетка с Тедом. Зверек безмятежно смотрел на меня сквозь прутья.
Топот сапог гремел уже в десяти шагах. Подхватив клетку за ручку, я рванул вверх по ступеням, перемахивая через три за раз, выскочил на предрассветную улицу и, не видя новых знакомых, нырнул в ближайшую подворотню. Арка, проходной двор, снова арка — я бежал целый квартал, пока легкие не обожгло огнем.
Привалившись спиной к кирпичному углу, я долго хватал ртом воздух, слушая, как стихает в висках стук собственной крови. Погони не было; в ветвях над головой уже начинали перекликаться утренние птицы. Белка испуганно жалась к прутьям.
— Ну и что мне с тобой теперь делать? — тихо спросил я зверька. — Мне ведь самому жить негде, а тут еще ты…
Тед ткнулся носом в железную дверцу. Детки в клетке. Он сидел за своей решеткой, а я — за своей, хотя формально уже несколько часов числился на свободе. Нельзя было начинать новую жизнь, таская за собой собственную тюрьму. Я поставил клетку на высокую ветку старого клена, отщелкнул проволочный засов и распахнул дверцу. Секунду белка недоверчиво поводя ушами смотрела на меня, а затем рыжей молнией взмыла вверх по стволу и скрылась в густой листве.
Оставив пустую клетку у дерева, я сунул руки в карманы и зашагал обратно — туда, откуда так демонстративно сбежал полночи назад. Мне нужно было переговорить со своим главным конвоиром.
Ноги сами вывели меня к знакомому перекрестку в квартале от серой пятиэтажки. У края тротуара, зябко кутаясь в куртку после ночной смены, стояла Диана и прикуривала сигарету. Знакомый запах «Винстона» тонкой струйкой потянулся в прохладный воздух.
Заметив меня, она замерла на секунду, медленно выдохнула сизый дым в сторону и недовольно фыркнула, уперев свободную руку в бок — точь-в-точь как тогда в палате.
— Ну надо же, явился, — процедила она, окидывая меня цепким взглядом с головы до ног. — А я уж думала, ты со своими здоровыми ногами за сотню километров отсюда ускакал. Деньги и телефон, надеюсь, еще посеять не успел?
Я промолчал, остановившись в паре шагов напротив. Диана сделала глубокую, нервную затяжку и понизила голос, срываясь на злой шепот:
— И что это за выходка была у крыльца, Глеб? Я тебе русским языком сказала: тихо оделся и ушел. Месяц за тобой наблюдала, выбивала нормальные препараты, уговаривала отпустить тебя в качестве подарка мне на свадьбу… А ты отходишь на двадцать метров и тычешь средним пальцем в окно пятого этажа! Ты хоть представляешь, чего мне стоило его потом удержать, чтобы за тобой следом охрану не пустили? Как был дитём малым безответственным, вечно у себя на уме, так им и остался. Зачем ты вернулся?
Я смотрел на ее осунувшееся лицо в утренних сумерках, и меня накрыла тихая растерянность.
— Диана, ты совсем изменилась, — негромко ответил я. — Вроде бы тот же самый человек, обличие того, кого помню с детства, с юношества. Но совсем другой. Помнишь, как у меня на дне рождения тогда? Нам лет по пятнадцать было, что ли. Мы с тобой в углу комнаты в темноте на полу зажались, а в другом углу на кресле Мурик со Светкой целовались. Он еще блевать неожиданно побежал, а она потом за ним полы мыла. А мы с тобой только жадно за руки держались и шепотом говорили трогательные, тонкие слова, которые так и не помогли нам тогда сблизиться. Ты хотела стабильности и будущего, а у меня романтика изо всех щелей. Она и сейчас как будто бы есть во мне, но уже всё сложнее её выдавливать. Будто завод закрылся, а рабочие еще ходят по инерции к семи тридцати утра…
Сигарета в ее пальцах застыла на полпути к губам. На уставшем лице дрогнула мышца, она опустила руку и горько, почти беззвучно усмехнулась.
— Завод закрылся, а рабочие ходят к семи тридцати… Господи, Глеб. Ты только что из спецклиники вышел, у тебя за плечами война и инвалидная коляска, а ты стоишь посреди улицы и придумываешь метафоры про завод.
Она покачала головой и устало прикрыла глаза.
— Конечно, я изменилась. А какой ты хотел меня увидеть? Той глупой девочкой, которая читала книжки, чтобы понравиться интеллигентному мальчику из интернета? Нет ее больше. Знаешь, что самое ироничное в том твоем дне рождения? Светка тогда, отмывая пол за пьяным Муриком, уже на практике проходила взрослую жизнь. А мы с тобой в темноте в слова играли. Ты всегда был слишком одухотворенный — жил, чтобы просто жить, и любил ради самой любви. Только одним духом, Глеб, сыт не будешь. Мне нужен был рядом мужик, за которым не страшно, который может взять на себя мои проблемы. Так что пусть твои «рабочие» уже увольняются и идут по домам. Ты мне лучше нормально скажи: ты где всю ночь пропадал?
От этого хозяйского, участливого тона внутри что-то оборвалось. Я ощетинился, чувствуя, как к горлу подступает брезгливая обида.
— А какое тебе дело? — огрызнулся я. — Тебе вообще какое может быть до меня теперь дело? Не похрен ли? А?
Сдерживаться больше не получалось, слова полились жестко, наотмашь:
— Это я всегда хотел для тебя лишь одного — чтобы ты была счастлива! Я поэтому, может, и не делал шаги к тебе, чтобы не утянуть за собой, потому что ты бы из моей петли уже живой не вырвалась. А тебе этих романтических мечтательных соплей и не нужно было. Я прекрасно видел, чего ты ищешь, и меркантилизм твой принимал. И ты отлично это знала! Вот скажи мне, зачем ты тогда поддавалась? Зачем подыгрывала? Я ведь сколько раз с тобой рвать пытался! И что? Снова возвращались к старому, снова эмоциональные качели, бессонные ночи на телефоне: я тебе свой психодел вываливаю, терзаю словесно, а ты ведешься и откликаешься. Нахрена было меня и себя мучить?! Чтобы что, скажи мне?! Что такого произошло, что я стал жертвовать ради тебя? Мне ведь ничего для тебя жалко не было, я бы не раздумывая сиганул за тобой куда угодно! А теперь ты строишь из себя заботливую, спрашиваешь, где я был. Пытаешься вину загладить… Перед кем, собственно? Я никогда не прощу, но и винить тебя не стану. А перед самой собой — ну, удачи, ты и сама себе в это не поверишь. Так что в последний, возможно, раз стоя перед тобой, прошу: объясни мне, что вообще это было между нами и зачем?
Диана вздрогнула, будто я снова швырнул в нее больничную кружку. Бледные щеки мгновенно пошли пятнами, она шагнула вплотную ко мне и сорвалась на крик:
— Благородный какой, ты посмотри на него! «Не хотел тянуть в петлю», «оставил быть счастливой»! Вот он — весь ты, Глеб! Сам никогда точку не поставишь, зато выкрутишь всё так, что любая сама уйдет, а ты останешься в стороне — святой мученик, который «не хотел причинять лишнего»! Жертвовал он собой! Да ты охуительно тогда устроился в жизни, включая меня! Пока я убивалась на сменах в гребаном отеле, тебе отлично жилось в твоей бетонной коробке: баба под боком, влюблена непонятно за что, а тебе для нее палец о палец ударить не надо — сиди себе в пустой комнате с забитыми ватой ушами да пялься в ноутбук! Куда ж ты за мной не сиганул, когда меня с работы вышвырнули, когда я насквозь мокрая пришла домой и ревела в подушку?! Ты просто закрылся от всего мира и сбежал на войну!
Она бросила окурок на асфальт и с ожесточением раздавила его мыском обуви. Голос ее надломился:
— А знаешь, почему я на твои качели возвращалась и бред твой ночами слушала? Потому что мне после моего детства до одури хотелось, чтобы меня любили просто за то, что я есть! Я тянулась к твоему свету, к нашим ночам у распахнутого окна с одной сигаретой на двоих и привкусом карамели на губах, пока окончательно не поняла, что кроме красивой боли ты мне ничего не дашь. Для тебя всё это было способом поговорить с самим собой, а для меня — попыткой согреться. Вот и весь ответ.
Я медленно опустил голову и сделал глубокий вдох. Запрокинув лицо к светлеющему небу, где догорали последние холодные звезды, я жадно втянул воздух ноздрями, сжал челюсти и с трудом сглотнул застрявший в горле ком.
— А теперь я хочу просто это всё забыть, — глухо произнес я. — Всё, связанное с тобой. Потому что я так больше не могу. Ты мне снишься, но это не кошмарный сон, это нечто похуже. Я там бегу за тобой по разным улицам. Ищу тебя, твой материн дом в десятом. Не нахожу, или нахожу, но приблизиться не могу. Всегда что-то мешает. Чаще мешает он, Марк — я боюсь попасться, боюсь навредить тебе и себе. Просыпаюсь, и целый день это из головы не выходит: ты вот рядом была, а сказать тебе слово или прикоснуться к руке не могу. А ведь раньше это было так легко, ты сама шла на контакт. А теперь к тебе не пробиться. Ты молодец, выбрала свой путь, закрыла меня на амбарный замок — и прощай. А я не смог тебя запереть, как ни пытался. Ты вечно не вовремя вырываешься и лезешь ко мне в голову по ночам, когда я беззащитен. И не выкурить тебя оттуда, не стереть. Мне одно остается — пустить себе пулю в голову, чтобы вместе с мозгами вышибить тебя из черепной коробки. Но я слаб на это. Я жить хочу. На войну пошел, чтобы другие это сделали, но вместо моей черепушки разлетелись мозги друга — прямо в руку мне вытекли, представляешь? Вот такая я слабая дрожащая тварь. Об одном прошу: помоги мне покончить с этим. Ты наверняка знаешь способ, как мне закончить с тобой. Как завершить всё, чтобы больше не беспокоило то, что я нарисовал себе в воображении на основе твоего образа.
Вся спесь и злость с лица Дианы слетели в одно мгновение. Она побледнела, глядя на меня расширенными глазами, а затем вдруг шагнула вперед и крепко, почти до боли сжала мои холодные ладони своими пальцами, пропахшими табаком.
— Замолчи про пулю, Глеб. Даже заикаться не смей. Ты там, в палате, на одних руках и злости с кровати сполз и на колени встал, потому что жить хотел вопреки всему.
Не давая мне опомниться, она подняла мою правую руку и прижала ладонь к своей щеке — совсем как в ту осеннюю ночь у подоконника, только теперь крепко удерживала мою кисть, не позволяя отдернуть.
— Не беги за мной во сне, Глеб. Стой здесь и держи меня за руку наяву. Видишь? Никто не мешает. Ты ведь сам еще тогда, когда мы жили вместе, боялся, что начнешь понимать меня настоящую и больше не сможешь лепить меня в своем воображении. Хочешь убить этот фантом в своей голове? Посмотри на меня в упор. Увидь не свою выдуманную музу, а живую, постаревшую, слабую женщину, которая просто устала страдать. Прикоснись и скажи мне вслух всё то, что не успеваешь сказать во сне. Ну же. Я перед тобой, я не убегаю.
Я замер. Под ладонью ощущалась теплая кожа ее щеки, а в голове с бешеной скоростью проносились десятки фраз — нужных и ненужных, спасительных и жалких. Наконец я мысленно плюнул на всё и, глядя ей прямо в глаза, заговорил совершенно спокойным, ледяным тоном, без единой эмоции — будто читал по бумажке заранее заученный текст:
— Я люблю тебя и хочу разделить с тобой свою жизнь. Я хочу изменить прошлое и остаться с тобой. Прожить ту жизнь, которую упустил. Хочу выбрать нас, и будь что будет дальше. Даже если мы расстанемся, не сможем жить вместе, не сможем родить детей. Пусть так и будет. Пусть будет так, как было суждено при нашей встрече. Вернуть всё вспять и начать с того момента, как мы познакомились. Хочу жить ту жизнь, а не эту. Потому что потому.
При первых словах пальцы Дианы на моем запястье вздрогнули и сжались до побелевших костяшек, но с каждой следующей отчеканенной фразой ее взгляд медленно гас. На последнем «потому что потому» она криво, болезненно улыбнулась и сама разжала пальцы. Моя рука соскользнула с ее лица.
— «Потому что потому»… — тихо повторила она, отступая на полшага назад. — Боже мой, Глеб. Ты мне сейчас главное признание в жизни выдал, а прозвучало так, будто чужой протокол на допросе зачитал. Даже сейчас, глядя мне в глаза, ты выбираешь не меня настоящую на этом чертовом асфальте. Ты выбираешь прошлое. Хочешь отмотать пленку туда, где мы еще не поломанные, где едим поутру сырники с вишневым вареньем и считаем звезды под твою гитару. И про детей так легко бросил, мимоходом… даже не подумав, как эти слова бьют наотмашь.
Она вздохнула, но в ее голосе больше не было ни злости, ни упрека — только тяжелое, взрослое принятие.
— Нет больше «той» жизни, Глеб, и назад ничего не отмотать. Тех нас давно не существует.
Диана вдруг подалась вперед и коротко, крепко обняла меня за шею, прижавшись щекой к плечу, как в нашу последнюю зиму. На пару секунд она замерла, вдыхая мой запах, а затем мягко отстранилась:
— Но я услышала тебя. Ты догнал меня и всё сказал вслух. Больше не нужно искать меня по ночам в чужих подъездах и пустых квартирах. Пусть где-то там, в той непрожитой жизни, мы действительно остались вместе с самого первого дня. А в этой — пожалуйста, просто живи.
Она развернулась и быстрым шагом пошла вдоль светлеющей улицы, не оглядываясь. Я постоял еще минуту на пустом перекрестке, глубоко вдохнул утренний воздух — впервые за долгие годы пахнувший настоящей, живой землей и мокрой листвой после дождя, — и зашагал в противоположную сторону.