Мне попалась одна вещь, и я уверен, что понять и оценить ее смогут только такие, как вы.

Я по работе мотаюсь по стране и не пропускаю ни одной гаражной распродажи, ни одной лавки старьевщика. Как упустить случай прихватить что-нибудь необычное, с историей, да еще из другого конца страны? За эти годы кое-что стоящее мне попадалось, но с прошлогодней находкой — я тогда проезжал через острова Мустанг в Техасе — ничто не сравнится. Нашел я ее в букинистической лавке — да какая там лавка, хибара у обочины. Пыльная, того и гляди вспыхнет, но характера в ней было побольше, чем в иных моих знакомых. Я взял несколько книг, и среди них — как мне показалось — очень старый дневник. Только дома, когда начал читать, я понял, что он хоть и затрепан донельзя, но вовсе не старый. Это был дневник буровика по имени Джейк с морской нефтяной платформы. Первые страниц тридцать — ничего особенного. Жил Джейк, судя по всему, обыкновенно, хоть и одиноко. Две недели вахты на платформе, потом на берег — пропивать и прокуривать бо́льшую часть получки. И по новой. Но в ноябре, на второй день вахты, пошла странная череда событий. Дочитав дневник Джейка в первый раз, я понял, что больше никогда его не открою. И к океану больше не подойду. Но времени прошло достаточно, и, по-моему, пора им поделиться. Те несколько мест, где Джейк называет чьи-то фамилии, я по своим соображениям опустил, а в остальном переписал все слово в слово. Начать решил с 3 ноября — с того дня, когда Джейку впервые приснился «Тот Сон».

3 ноября, 9 утра

Ночью мне приснился сон. Снов я обычно не запоминаю. Да что там — могу перебрать в памяти несколько лет, и ни одного не вспомню. А этой ночью приснился чудесный сон, и я помню его до секунды. Я сидел на подоконнике в доме, где вырос. Тихонько веял ветерок, и занавеска плясала у меня на руке. Пахло солью и свежей водой, слышно было, как волна набегает с пеной и откатывается. По небу медленно проплыла чайка и села на штакетину невысокого белого заборчика вокруг двора. Я смотрел на океан — солнце как раз коснулось воды за моим причалом. Где-то вдалеке даже слышалась музыка, такая красивая. Хор колоколов, мерный, тихий перезвон. Помню, я думал: до чего же все хорошо, — и тут проснулся.

Это Билл. Влепил мне по лбу от души. Я чуть не поймал его руку, но он успел отдернуть.

Я: «Козел». Билл: «Подъем, Джейк. Буровик не барин, ему валяться не положено».

Больше всего мне хотелось досмотреть сон, но я здесь ради денег. Встал, взялся за работу, и до обеда мы прошли почти 400 футов. В столовой сели с Биллом вместе, потолковали о погоде. К ночи обещают дождь. Порядочная такая буря, но ничего страшного. Половину здешних ребят я толком еще не знаю, но вроде народ нормальный. С Биллом мы пару вахт уже отработали, Стэнли и Берта я немного знал, остальные — новые лица. Один здоровенный чернокожий принялся травить шутки — Билл потом сказал, что его зовут Даг.

Даг: «Ты, малой, луизианской пизды не пробовал, а то б губы у тя до сих пор гузкой стояли!»

Хохот у него был громовой; все подхватили, а он хлопнул по спине одного из новеньких разнорабочих. Кажется, Генри. Генри слегка покраснел, но тоже засмеялся. Ребята, видно, свойские. После обеда вернулись к работе и добили оставшиеся триста с чем-то футов. Нефть ударила сразу, как бурильщик предупредил. Для второго дня вахты недурно.

4 ноября, 4 утра

Генри погиб. Блядь. Блядь. БЛЯДЬ. Может, если запишу, что-то прояснится.

Так. Проснулся я час или два назад. Полежал, послушал, как буря молотит по железу и трубам. Как ни странно, это убаюкивало. Захотелось есть — дала о себе знать дурная привычка вставать среди ночи и таскать что-нибудь с кухни. Я тихо слез с нижней койки и выбрался из каюты. Билл храпел вовсю и ничего не заметил. Поднялся на кухню, нашел пару печений. Доедаю последнее — и вдруг из общего шума бури выделяется какой-то стук. Я пошел на звук, вышел из столовой. Железо грохало о железо все громче. В коридоре стало уже больно ушам. Наконец я свернул за угол и увидел: это одна из наружных дверей. Внутрь хлещет дождь, а ветер дергает ее и как попало шарахает о косяк.

Я изловчился и поймал дверь, пока она снова не хлопнула. Хотел уже закрыть ее и вернуться, но тут заметил, что далеко на палубе под дождем стоит человек. Стоял он возле одного из газовых компрессоров, у самого ограждения. Я выбежал в конец галереи на углу жилого блока. Разглядел: Генри. Я крикнул ему, но он и головы не повернул. Стоял и улыбался с закрытыми глазами. Потом перекинул ноги через поручень. Я ссыпался по двум пролетам и бегом к его модулю. Когда подбежал сзади, он был уже по ту сторону. Ветер крепчал. Генри держался за поручень, упершись пятками, и подался вперед, над водой. Кидаться на него, решил я, нельзя.

Я: «Генри, лезь обратно, слышишь!»

Генри повернул ко мне голову. Глаза так и закрыты, и на лице эта… огромная, ебучая улыбка. Он засмеялся.

Генри: «Неужели не слышишь? Красота-то какая».

И Генри отпустил поручень. Раскинул руки и, сука, полетел. Я кинулся к нему, но куда там — не успел бы. Я смотрел, как он падает с высоты 200 футов в буруны. Голос застрял в горле, а то бы заорал. Я искал его глазами, но тела не увидел. Вроде бы видел свет. Всего миг, и тусклый — сквозь дождь, в черной воде. Но видел: синий свет под водой — секунду, после того как Генри туда ушел.

Я добежал до ближайшей сирены и дернул. Искали его с прожекторами, спустили катера. Я час проторчал снаружи, прежде чем вернуться. На ногах еле стоял, трясло от холода и дождя. Выпил горячего шоколада, переоделся в сухое и теплое. Один катер еще там, ребята еще ищут Генри, но я знаю, что не найдут.

Генри погиб, и я ни хуя не понимаю почему.

4 ноября, 8 вечера

Сегодня наработали мало. Скважина хорошая, но на 3000 галлонов выдохлись. Никому не влетело. За обедом было не до шуток. Все только расспрашивали про Генри.

«Он во сне не ходил?»

«Нет, пока я с ним в одной каюте жил — нет. Спал как бревно».

«Может, руки на себя наложить хотел?»

«Последний раз, как я с ним говорил, к своей девчонке рвался».

«Джейк, а что он сказал?»

Это было обращено прямо ко мне, но до меня не сразу дошло. Я поднял глаза от тарелки и увидел Дага.

Даг: «Перед тем как прыгнуть, он тебе что-нибудь сказал?»

Я: «Да… Сказал: „Красота какая“. Спросил, слышу ли я что-то, — мол, красота такая».

У Дага глаза подернулись слезой, он просто отошел и сел. До конца обеда в столовой стояла тишина.

Мне до конца вахты еще 11 дней, а я уже хочу домой. Синоптик теперь говорит, что в ближайшие дни дожди усилятся. Работу не остановят, но жизнь отравят. Мог бы сейчас квасить или курить траву в Порт-Эй или на Саут-Падре. Господи, насколько ж это лучше, чем здесь. Но, чтоб его, на это нужны деньги, а это единственная работа, в которой я хоть на что-то гожусь. Я буровик — я это говно переживу. Буду себя и дальше подбадривать — глядишь, и забуду, что на моих глазах погиб человек.

5 ноября, 7 утра

Опять этот сон. То же теплое солнце. Тот же чудесный день на берегу. Опять я на подоконнике, просто впитываю этот день. Только на этот раз сон пошел дальше. Я слез с подоконника и встал босыми ногами на твердые доски веранды. Спустился с крыльца в теплый белый песок перед домом. Смотрел, как шевелятся пальцы в песке и траве. Перезвон колоколов нарастал вместе с ветром. Я поднял глаза на ослепительное буйство красок — прямо впереди на горизонте садилось солнце. И мой причал протыкал его ровно посередине. Вода тихо плескалась о деревянные сваи, и запах был такой чистый.

Проснулся я с легкой грустью. Не оттого, что прервался чудесный сон, а оттого, что на минуту позволил себе забыть, что Генри нет. Растворился в этом чувстве. Все было как наяву. Я чувствовал на коже океанские брызги. Решил наскоро записать. Чтобы весь день держать в голове. Пусть мне и немного совестно, но хорошо, что хоть кошмары пока не снятся.

5 ноября, 2 часа дня

Это место ни хрена не дает нам передохнуть. Берет куда больше, чем отдает. Черт. Вечно я забегаю вперед. После той короткой записи пошли с Биллом завтракать. На лестнице Билл был в своем репертуаре — валял дурака.

Билл: «Мне утром твоя сестра снилась… Ты как, способен сделать сон явью?»

Я: «Ты что, хочешь, чтобы я цену за сестру назначил?»

Билл: «Да мне просто интересно — если бы цена была… сколько, по-твоему?»

Я: «Смотря что у тебя есть».

Посмеялись. Это да еще славный утренний сон — в столовую я вошел в отличном настроении. И тем паскуднее себя почувствовал, когда оказалось, что я один гогочу в зале, полном усталых, унылых лиц. Я сразу заткнулся нахуй, и мы взяли еду. Через минуту разговоры понемногу возобновились — насколько это возможно, когда все вкалывают на износ, а один человек погиб.

«Ни хуя не спал ночью».

«Ага, и я. Этот мудила посреди ночи давай брыкаться и стонать. Свалился прямо с верхней койки, чуть башку не раскроил».

«Болело зверски. И сон такой классный перебил».

Выходит, не мне одному во сне становилось легче. Но мы, похоже, были исключением. Большинство мужиков выглядели помятыми. Сильней, чем обычно выглядит наш брат. Начался рабочий день, а дождь с ветром уже разгулялись вовсю. Мы старались выйти на приличные цифры, чтобы покрыть вчерашний недобор. Попробуйте вчетвером тащить почти 2000 фунтов бурильных труб, скользя по воде, когда ветер — 30–40 миль в час. Вот такое было у меня ебучее утро, и я еще не знал, что дальше будет хуже. Через два часа буря начала сечь нас градом. Верховой только велел мне готовить следующую трубу, и тут я увидел Стэнли — он сидел, свесив голову, перед двигателем. Прямо перед ним — открытая панель. Стэнли много лет работает и мотористом, и буровиком, как я. Я помнил, что за завтраком у него был усталый вид, но он не из тех, кто клюет носом на работе. Думал, у него хватит ума. Я окликнул его. Он чуть дернулся вверх-вниз, будто смеялся. Я пошел к нему, но и двух шагов не сделал — он завалился вперед, на фут, не больше, и правая рука ушла в двигатель.

Я услышал жуткий хруст, и из крутящихся шестерен бурового двигателя брызнула кровь. Стэнли разом очнулся и с воплем крутанулся на месте. Рухнул на колени, а меня чуть, блядь, не вывернуло завтраком. Каким-то чудом я собрался и поднял Стэнли за здоровую руку. Тут уже со всех сторон бежали остальные. Мы отнесли его прямиком в лазарет. Фельдшера звали Тайлер. Он был военно-полевым хирургом в Ираке и, увидев Стэнли, даже, сука, не моргнул. Велел класть его на стол, а мне — перетянуть руку жгутом. Потом я помогал ему всю операцию, а Стэнли бился, орал и матерился. Не то чтобы мы со Стэнли были братья или хоть закадычные друзья, но не мог я стоять и смотреть, как на этой платформе умирает еще один. Ушло минут 20, но кровь мы остановили, и Док накачал его обезболивающим, так что тот отключился.

Добычу остановили на четыре часа, пока Эд (наш буровой мастер) не получил от представителя заказчика добро продолжать. Мне эти сволочи дали отгул до конца дня с оплатой. Наверно, надо быть благодарным, но меня это бесит. Что мне, нахуй, делать с отгулом посреди сраного Залива в шторм? Пересматривать в сотый раз те же сраные фильмы? Да хрен с ним, решил записать побольше. Пусть уж все здесь будет. Когда я состарюсь и дни мои станут короткими и легкими, прочту эту тетрадку и не забуду ценить всякую хрень чуть больше.

5 ноября, 10 вечера

Здесь что-то неладно. С людьми что-то случилось. С нами. Не знаю что, но что-то происходит, и чем дальше, тем хуже. После своего дурацкого отгула я спустился поужинать с ребятами. Надеялся почесать языком и забыть всю эту кровь. Забыть, как страшно кричал Стэнли. А там — ну вылитые смертники, которых собрали поужинать всех вместе. Все злые или пришибленные, никто ни с кем не разговаривает. Я взял поесть и сел рядом с Биллом. Даже он молчал. Огляделся — половина бригады засыпает на ходу. Даг лежал лицом на столе рядом с подносом, закрыв голову руками. Не поймешь, хандрит или спит. Одно, наверно, перешло в другое. Наконец Билл нарушил молчание.

Билл: «Ты к Стэну еще заходил? Как он?»

Я: «Стабилен. А хер его знает. Док много чего наговорил, но если коротко — он потерял много крови и, блядь, руку. Помирать в ближайшее время не собирается, но и хорошего мало».

Билл: «Да. Сочувствую».

Я: «Ты-то тут при чем. Не знаю, какого хера Стэнли спал на работе. Он же, блядь, не первый день».

Нас с Биллом перебил грохот подноса. Даг стоял у своего стола, еда на полу. Глаза закрыты, и сам себе тихонько хихикает. Потом начал довольно постанывать и раскачиваться, как малыш, которому очень весело. Кое-кто из ребят заржал, а мне стало не по себе. А когда он обошел стол и вышел из столовой — совсем жутко. Мы с Биллом пошли за ним, а за нами потянулась чуть не вся бригада. Он шагал по коридору в каком-то ритме, будто пританцовывал.

Я: «Даг, это не смешно. Ты чего, нахуй, творишь?»

Я тронул его за плечо. Он даже не вздрогнул. И глаз не открыл.

Билл: «Кончай, здоровяк, хватит дурака валять».

Билл схватил Дага за запястье и потянул назад. Смешная улыбочка Дага мгновенно пропала, и он заорал, как будто его режут. Глаза распахнулись, но были белые — закатились. Он шмякнул Билла о железную переборку, и я понял, что у того дух вышибло. Даг продолжал орать, глаза открыты, пустые, и пару раз дико махнул в мою сторону. Один удар я поймал и заломил ему руку за спину. Навалился изо всех сил, прижал к стене. Он вырывался и орал и очень скоро меня пересилил и засадил локтем. Не успел я опомниться — он уже держит меня за горло, и я вижу только его огромные белые глаза, а он душит. Билл и растворщик Кевин прыгнули Дагу на спину, и он меня отпустил. Я грохнулся на пол и тут сообразил, что этот гад держал меня на весу. Я кашлял, еле дышал, но мне было плевать. Бросился ему в ноги, и втроем мы свалили его на колени. Из-за угла показался Док с парой ребят из столовой. Я думал, он подбежит, всадит Дагу шприц в шею, и тот отключится. А этот чертов Док с разбегу вломил Дагу правой точно в челюсть. Здоровяк рухнул как подкошенный, и мы все так и осели вокруг него.

Мы отволокли его в лазарет, к Стэнли за компанию. Пристегнули Дага лишней парой ремней. Мы с Биллом разговаривали с Доком Тайлером, когда вошел Эд с представителем заказчика. Тот снова мне представился, как в первый день, и я вспомнил, что его зовут Пит.

Пит: «Что за хуйня тут случилась?»

Билл: «Даг начал чудить. А потом ни с того ни с сего давай нас мутузить и орать, будто его поджаривают».

Эд: «Тайлер, что, черт возьми, происходит?»

Док как раз мерил Дагу температуру. Он поднял глаза.

Док: «Деменция… или срыв — от всего этого стресса, депрессии. Не знаю. Физически он вроде в порядке. Но если мне правильно рассказали, это не похоже ни на одно стрессовое расстройство, какие я знаю. Короче, ничего тут не сделаешь, разве что держать его на успокоительных, а для Стэнли я и подавно ни хрена не могу. Его надо снимать с платформы».

Эд: «Я говорил со Стивом — при таком ветре вертушку еле держим на площадке. Взлетит со Стэном или с Дагом — и они все так же быстро пойдут вниз».

Я: «А береговая охрана?»

Пит: «У нас проблемы со связью — скорее всего, из-за шторма. Весь день пытаемся наладить».

Билл: «Весь, блядь, день? А нам когда собирались сказать?»

Пит: «Не твоего ума дело».

Билл шагнул к Питу. Я положил ему руку на плечо, и он остановился. Мы оба ушли к себе в каюту. Билл долго молчал, потом заговорил.

Билл: «Ты глаза Дага видел? Я чуть не обосрался».

Я: «Ага. Я тоже».

Билл: «Он как лунатик был. А ты говорил, Стэнли отключался, когда его…»

Билл опять на секунду замолчал.

Билл: «Тебе в последнее время хорошие сны снятся?»

Я: «…Да. Снятся».

Билл: «Ничего, если мы сегодня будем спать по очереди?»

Я: «Конечно. Давай».

Первые несколько часов я отдал Биллу. Сунул в плеер кассету с роком и врубил погромче. Сейчас пишу и стараюсь не уснуть. Как раз пошли «Цеппелины». Под них не уснешь. Что ж у меня за жизнь такая хуевая, что приходится… (След карандаша здесь обрывается, это последняя запись за 5 ноября).

6 ноября, 7 утра

Я опять был у себя на лужайке. Вокруг, как всегда, разворачивался чудесный день. Было так легко и спокойно. Я знал, что с плеч свалился какой-то груз, только не знал какой. Да мне было и неважно. Я прошел через двор, перевалил песчаную дюну и вышел к причалу. С каждым шагом колокола звенели все явственнее. Будто заходящее солнце играло мою музыкальную тему, пока я к нему шел. Ступни застучали по первым доскам, вросшим в песок. Я улыбнулся и побежал по причалу. Хотел прыгнуть в воду, пока солнце не село. Нырнуть прямо в его отражение на волнах. Как будто в саму огромную пылающую звезду. Чем ближе был конец причала, тем быстрее я бежал. И перед самым прыжком почувствовал, как что-то ухватило меня сзади за рубашку.

Солнце и пляж в один миг сменились грозой и сорокафутовыми волнами, которые разбивались внизу. Я висел над краем вертолетной площадки. Океан был в 250 футах прямо подо мной. На миг я увидел тот свет. Тот самый синий свет, что забрал Генри. Он беспорядочно плясал где-то в глубине под бурунами. Не успел я его разглядеть, как меня рывком втащили через край на палубу. Я наполовину упал на Билла, он крякнул. Дождь и ветер хлестали нас, а я только начинал соображать, где я.

Билл: «Ты что, ебанулся?» Я: «Я был у себя на причале, и… блин. Прости. Видно, заснул». Билл: «Мудак ты. Если ты, блядь, убьешься, кто будет смотреть, чтобы я во сне на нож не напоролся?»

Мы смотрели друг на друга, по лицам текла вода. Потом оба улыбнулись. Ну Билл. Кругом такая херня, а он все равно может меня рассмешить. Мы приподнялись и посидели минутку. Почему-то оба словно не замечали, какая вокруг беснуется буря. Просто смотрели в дождь и в черное небо.

Я: «Оно не хочет, чтобы мы себя убили. Оно хочет, чтобы мы были с ним, нахуй, в воде». Билл: «…Знаю».

Посидели еще пару секунд, встали и вернулись внутрь. Несколько ребят уже проснулись от шума, который я, наверно, поднял, когда выбегал в шторм. Я чувствовал себя идиотом, но издерганные лица смотрели на меня с пониманием. Сны снились всем. С рассветом начали собираться в столовой. Хотя по окну этого было не понять. Небо затянуло сплошь, ветер и дождь без передышки лупили по платформе.

Когда пришли Док Тайлер и Эд, разговорились. Эд рассказал свой сон, Билл тоже. Эду снились бывшая жена и дети. Все вместе, счастливые, играют на пляже. Эд просыпался как раз когда гнался за детьми к воде, и всю дорогу улыбался и смеялся. Билл рассказал, как идет ночью по пляжу за красивой девушкой, с которой когда-то встречался. Он, пьяный, ковыляет за ней, и чем ближе к воде, тем больше она с себя снимает. И всякий раз он просыпался, когда до главного оставалось всего ничего. Док о своем сне не рассказал, но кивал, пока мы рассказывали о своих.

Я: «Что бы ни убило Генри и ни искалечило Дага со Стэнли, теперь оно добирается до всех нас».

Эд: «Слушай. Ну да, всем нам снятся странноватые сны, но к тем бедолагам это никакого отношения не имеет».

Я: «Будешь стоять тут и говорить, что не видишь, что творится? Сны снятся всем. Все мы малость не в себе. Не считая тех, кто, блядь, пытался покончить с собой. Тут уже далеко не малость!»

Я заводился, начал орать. На этот раз руку мне на плечо положил Билл.

Эд: «Может, ты и прав. Болезнь какая-нибудь? Что-то такое, что действует на мозги?»

Док: «Может быть. Хотя что-то уж очень быстро. Симптомы у всех появились примерно в одно время. Вирусы так быстро не распространяются, если только не воздушно-капельным путем. Может, шторм что-то занес».

Билл: «А мы бы тогда не заболели? Ну, физически — не было бы с нами что-то не так?»

Док: «Новые вирусы открывают каждый день. Наверняка полно таких, что поражают только психику».

Я: «Когда… когда погиб Генри, я видел в океане свет. А когда я сам чуть, нахуй, не сиганул, опять его увидел».

Все на меня уставились, как на чудного. Никто не успел ничего сказать или спросить — вошел Пит, с ним еще несколько человек из бригады. Даже он был сам не свой.

Пит: «Что происходит? Почему все здесь?»

Эд: «Не все. Где Дэнни и Эй-Джей?»

Лерой: «И Брукса нету».

Эд: «Черт. Лерой, Кевин. Пройдите-ка весь жилой блок. Обыщите каждую каюту, кого найдете — ведите сюда».

Кевин и Лерой кивнули и побежали обратно к каютам. Пит решительно подошел к Эду.

Пит: «Я тебе вопрос задал, Эд. Что, черт подери, происходит?»

Эд: «Поодиночке теперь никто не в безопасности, Пит».

Пит: «Это еще с какой стати?»

Я: «Тут что-то творится, Пит. Что-то лезет нам в сны. В головы. Оно хочет заманить нас в воду. Можешь сказать, что тебе не снятся чудесные сны про океан?»

По лицу Пита было видно, что снятся. Он тряхнул головой и перевел разговор.

Пит: «Если мы временно приостановили работы из-за шторма и травм персонала, это не значит, что можно забиться всем в столовую и рассказывать страшилки».

Билл: «Хуйня! Мы все сейчас по уши в говне, и если ты этого не понимаешь, из-за тебя погибнут еще люди».

Эд: «Он прав, Пит. Знаю, ты здесь представитель заказчика, но пора уже думать не о работе, а о своей шкуре».

Эд вышел на середину столовой.

Эд: «Внимание всем! Отпираться уже бессмысленно — на нашей платформе творится что-то очень нехорошее. Всем нам снятся похожие сны, и кое-кто начинает вести себя ненормально. Подвергает серьезной опасности себя и других. С нами Тайлер, он пытается разобраться. Пока не разобрался — если вам нехорошо или есть вопросы, идите к нему».

Док: «Ответов у меня, честно говоря, нет… но помогу чем смогу».

Эд: «Шторм придется пересидеть. Дождемся, пока можно будет подняться в воздух или вызвать береговую охрану. А до тех пор — чтобы никто не оставался один. Похоже, самое страшное случается во сне, так что спим по очереди. Сидим здесь, смотрим друг за другом, чтобы никто не наделал глупостей».

В толпе поворчали, но возражать никто не стал. Похоже, все были согласны. Все, кроме Пита.

Пит: «Это просто смешно!»

Вот такие мудаки, как Пит, в упор не видят очевидного, хоть ты их, блядь, мордой ткни. За ним надо приглядывать. Из-за него кто-нибудь пострадает. Через пару минут вернулись Кевин с Лероем. Оба с убитым видом помотали головами.

Кевин: «Никого. Ни души не нашли».

Эд: «Черт! Ладно. Нужны добровольцы — пойдем со мной, обыщем платформу».

Я сразу вызвался. Я до усрачки боялся того, что там снаружи, но чувствовал, что должен. Почему-то мне казалось, что я к этому готов лучше остальных. Билл тут же встал рядом. За ним Док. Остальные не шелохнулись. Большинство уставились в пол. Наконец Кевин вздохнул и присоединился к нам. Эд был мрачен.

Эд: «Что ж, придется обойтись этим».

Мы снарядились от дождя и ветра и вышли из жилого блока. Прочесали все модули — ярус за ярусом, помещение за помещением. Слава богу, почти все время были под крышей. На открытых площадках ветер чуть не выдувал меня из сапог. Вой ветра и ливень с градом, лупившие по стенам и трубам, сводили с ума. Стоило зайти в модуль и закрыть дверь, ветер и грохот сразу обрывались, и оставались только глухой шум бури и мигание ламп дневного света. Будто входишь в другой мир — но такой же напряженный и жуткий. За каждым поворотом, за каждой дверью я ждал, что на меня выскочит Эй-Джей или Брукс — с белыми глазами, с воем, как банши. Мы были снаружи, у северо-восточного края производственной палубы, — шли тесной кучкой, медленно, по коридору между трубами, — когда услышали. Сквозь ветер и дождь пробивался звук. Кто-то пел. Слов было не разобрать, но похоже на испанский.

Я: «Слышите?»

Эд: «Это Эй-Джей».

Эй-Джей, кажется, кубинец. Пару раз я слышал, как они с Эдом говорили по-испански. Мы, как могли, шли на звук. Пел он громко, с жаром, и было понятно, что он движется. От этой песни пополам с жутким воем бури меня пробирало сильнее, чем от холода и дождя. Будто гоняешься за призраком, мать его. Мы огибали часть технологического модуля, когда пение оборвалось. Прибавили шагу и шли туда, откуда слышали его в последний раз. Вышли на кусок галереи у самого края платформы, за несколькими большими емкостями с буровым раствором. Сначала наткнулись на одинокий сапог, лежавший на боку. Потом Билл подозвал нас к самому углу галереи. Там была рубашка — обмоталась вокруг поручня и билась на ветру.

Док: «Блядь».

Мы смотрели на нее молча. Все понимали, что это значит.

Эд: «Пошли назад».

Мы все повесили головы и повернули обратно. Я прошел несколько шагов и только тогда заметил, что Билл так и стоит у поручня. Я вернулся к нему. Он смотрел на океан — глаза вытаращены, лицо белое. Я тоже посмотрел, но ничего не увидел.

Я: «Билл?»

Он заговорил, не поворачиваясь ко мне. Все смотрел вдаль, будто увидел свою могилу.

Билл: «Я видел, Джейк… Всего секунду, но я видел этот ебучий свет».

Я снова вгляделся — со страхом, но и с надеждой тоже увидеть. Ничего.

Билл: «Плясал себе прямо под волнами. Господи Иисусе, блядь».

Мы догнали Эда, Кевина и Дока, но про то, что видел Билл, говорить не стали. По-моему, Билл и сам еще не верил своим глазам. Вернулись в жилой блок, в столовую. Слава богу, все остальные были на месте. Все подняли головы — надеялись, что нас будет больше пяти. Жаль было их разочаровывать. Пока я пишу, мы все еще здесь. Кое-кому из ребят удается поспать. Мы группами сходили в каюты, принесли кое-что, чтобы в столовой можно было жить. Видно, будем пересиживать шторм здесь. План не хуже любого другого, по-моему. Господи, хоть бы эта проклятая буря скорей кончилась.

7 ноября, полночь

(Начало записи — неровные, скачущие строчки. Через несколько строк почерк выравнивается.)

Мы все его видели. Оно там, прямо сейчас, и ждет, кто из нас следующий. Пишу с трудом — так трясутся руки. Но я должен все записать. Если все пойдет к чертям и я не выживу, пусть хоть что-то останется. Сегодня часы тянулись как дни. Почти никто не разговаривал, почти никто не спал. А кто спал — часами крепился и урывал от силы полчаса-час настоящего сна. Кевину удалось поспать почти два часа, а потом он рывком сел. Глаза закрыты, но улыбается и посмеивается.

Кевин: «Ух ты. Ни хуя себе, вот это круто».

Он засмеялся еще сильнее, и кто-то рядом затряс его за плечи. Он заерзал, задышал тяжело. А проснувшись, выглядел так, будто сейчас закричит. Все выдохнули с облегчением — кроме Кевина. Он сидел встревоженный и больше не заснул.

Около 10 Док сказал, что пойдет опять проведать Стэнли и Дага. Я решил пойти с ним. Билл вскочил и двинул за нами.

Билл: «Не буду тебя пасти, как ястреб, — опять рванешь нырять ласточкой».

Я улыбнулся, но знал, что Биллу просто не хотелось оставаться в этой тихой комнате, полной испуганных, измученных мужиков.

Мы были на середине второго пролета, когда услышали крики. Побежали — и поняли, что это Даг. Я занервничал. Не хотелось опять скручивать этого здоровенного сукина сына. Но чем ближе, тем яснее было, что кричит он не как в прошлый раз. Он кого-то звал. Мы влетели в лазарет — Даг по-прежнему пристегнут к койке, а Стэнли нет.

Даг: «Он туда пошел! Держите его, он не в себе!»

Мы развернулись и кинулись, куда показал Даг. Дальше по коридору нашли капельницу Стэнли. Из иглы сочилась жидкость, мешаясь с тонкой дорожкой крови, которая тянулась по коридору. Мы пошли по следу к открытой двери, хлопавшей на ветру. Втроем огляделись по сторонам.

Док: «Вон он!»

Он показал вниз, на нижнюю палубу. Сквозь дождь и град я увидел Стэнли. Он медленно шел с закрытыми глазами и, похоже, широко улыбался. Голый по пояс, на месте руки — бинты. Шел к трапу на самый нижний ярус.

Док: «Надо его перехватить, пока не прыгнул!»

Мы бегом по мокрому, скользкому настилу, стараясь, чтобы бурей не смыло. Добежали до выступа нижней палубы, прямо над тем самым нижним ярусом, куда спустился Стэнли. Он стоял фута за 2 от края, а поручней на той площадке нет. Волны были такие высокие, что вздымались всего футах в 20 под ним. Не успеть нам было никак. Но он не прыгнул. Стоял и трясся от смеха. Смех становился все громче, перекрывал вой бури. И в этот миг черная вода вздыбилась и поглотила Стэнли вместе с большей частью настила, на котором он стоял. Мы отпрянули, брызги ударили в лицо и в грудь, но видели все. Было темно, но в толще воды горел яркий синий свет. И его хватило, чтобы разглядеть, что еще было в воде. Огромная черная туша, футов 30–40, не меньше. Мелькнула — и нет, и остались только искореженные железные обломки площадки.

Мы стояли, перепуганные до усрачки, и молчали. Казалось, прошла вечность, потом Док повернулся и побежал обратно. Мы с Биллом тоже. Я спросил Дока, как он, но он не ответил. Вернулись, Док пошел к Дагу в лазарет. А мы с Биллом вернулись в столовую и побоялись кому-нибудь рассказать, что видели. А может, просто не могли это в себе уложить. Меня клонит в сон, и я только надеюсь, что меня разбудят, прежде чем я отдам себя этой… твари.

7 ноября, 4 часа дня

Все вымотаны и напуганы. Кое-кто еще пытается отрицать, но таких уже меньшинство. Над нами висит какой-то мрак. Спать никто не хочет, но и бодрствовать никто не хочет. Почти не разговариваем. Док привел Дага к нам. Время от времени вкалывает ему немного какого-то успокоительного. Даг вроде не против, а если бы и был против — вряд ли успел бы помешать Доку.

Раз в пару часов я подхожу к ближайшему окну и просто смотрю на волны. Сквозь дождь, град и ветер почти ничего не разглядишь. Но я знаю, что, если появится свет, я его увижу… Ну увижу, а дальше что, нахуй? Заору, чтобы все посмотрели? Чтобы они так же, блядь, тряслись, как я? И к чему этот свет приделан? В воде, которая накрыла Стэнли, было что-то громадное. И железный настил нижнего яруса оно порвало, как бумажку.

Я думал, буря к этому времени уймется. Почти четыре дня уже бушует и не думает стихать. Эд считает, что это только начало. Что на нас идет самая сердцевина урагана. Эд дольше всех нас работает на платформах и приметы знает лучше любого. Не хочется признавать, что он, по-моему, прав. Не хочется думать еще и об этом — вдобавок к тому, что там в воде.

Со снами мы пока — более-менее — справляемся. Если кому-то удается заснуть, рядом сидит хотя бы один караульный. Если спящий начинает хоть как-то чудить — бьем со всей дури. Трясти, толкать, орать — ничего не помогало. Спящий от этого только звереет. А вот хорошая оплеуха открытой ладонью, похоже, сразу возвращает к жизни. И держит потом. Мне своя досталась часа полтора назад.

Я закрыл глаза буквально на секунду. Глаза жгло, веки были как свинцовые. Помню, посмотрел на свои сапоги, закрыл глаза, открыл — а там мои босые ноги свисают с подоконника. Я и не задумался. Я знал, что должен прыгнуть с того причала, как знал, что должен дышать. Поставил ноги на пол веранды — и левую сторону лица обожгло белой болью. Чудесное фиолетово-синее небо быстро сменилось тусклым светом столовой. Прямо передо мной стоял Билл, уже замахнулся снова. Увидел, что я проснулся, и, слава богу, больше не стал.

Я: «Спасибо».

Билл еле-еле улыбнулся: «Всегда рад».

И мы оба снова сели.

Когда я не пишу, держу дневник в прочном гермомешке. А мешок — в рюкзаке, вместе с самым необходимым. После всего, что я видел, я ко всему готов. Не дай, блядь, бог, придется уходить на шлюпке или… или самому лезть в воду. Хочу, чтобы хоть запись всего этого уцелела. Жизнь моя, если честно, ни хуя не стоила, но, может, то, что я оставлю, поможет кому-нибудь разобраться. Не дать этому повториться — не знаю. Хорошо бы сейчас быть дома. Понимаю, это важно, но я устал писать. Я просто устал.

7 ноября, 9 вечера

Теперь оно уже не довольствуется тем, чтобы таскать нас по одному. Черт бы его побрал. Ебись оно все конем. Оно хочет убить всех нас, а эти идиоты даже не признаются в том, что знают!

Около часа назад мы все еще сидели в столовой. Все так же молча и до смерти напуганные. Лерой сидел возле Дениса — тот был из немногих, кто спал. Больше не мог бодрствовать. Денис сидел, привалившись к стене, запрокинув голову, и храпел. Никто не заметил, когда задремал Лерой и когда именно встал Денис. В какой-то момент он уже стоял и посмеивался себе под нос, с закрытыми глазами. А Лерой привалился у его ног, в полной отключке.

Билл: «Погоди. Ты куда? Стой!»

Денис пошел вперед. Мы с Биллом на него. Билл влепил ему ту самую оплеуху. Только Денис не проснулся, а заорал. Коротко рубанул Билла тыльной стороной руки по шее. Билл согнулся пополам и схватился за горло. Денис, не переставая орать и биться, двинулся на меня. Глаза у него распахнулись — точно как у Дага, когда того переклинило. Бледные, закатившиеся. Меня, блядь, мороз продрал до костей. Я как следует врезал Денису правой в челюсть. Крик перешел в невнятное бормотание, белые глаза поплыли вниз. Колени начали подгибаться — но тут он снова ожил, жуткий. Мертвые глаза распахнулись, и он опять заорал. Застал меня врасплох — я только и успел обхватить его поперек пояса, чтобы не вырвался. Эд и еще двое кинулись на подмогу. Я глянул на Дага — думал, безумие заразное и его опять накроет. А он сидел, блаженно пускал слюни и смотрел, как мы пытаемся скрутить Дениса. Ни хрена было не понятно. Денис примерно моего сложения — не хилый, но до Дага ему далеко. Вчетвером мы должны были уложить его без труда, но еле держали. Эд засадил ему правой в челюсть. А Денис только зарыдал и заорал еще громче. Царапался, бил, как дикий зверь. И вдруг затих. Обмяк — на меня и еще одного парня. Я поднял глаза и увидел, как Док вынимает шприц из руки Дениса.

Док: «Извините, что долго. Пришлось бегать за последними двумя ампулами».

Мы уложили Дениса на стол. Док подошел к Биллу, тот только начал переводить дух.

Билл: «Это что за хуйня была!»

Я: «Хуже становится. Что бы там ни было, оно в отчаянии».

С середины столовой подал голос Пит. Он все это время сидел там и смотрел, как мы возимся с Денисом. И ухом не повел.

Пит: «Нихуя там нет».

Билл встал и быстро подошел к Питу. Схватил за грудки и выдернул из кресла. Пит оттолкнул его.

Пит: «Руки, блядь, убрал!»

Билл: «Еще раз намекнешь, что мы пиздоболы — я из тебя все говно выбью! В океане что-то есть. Оно насылает на нас эти чертовы сны, чтобы забирать по одному! Я, блядь, видел, как оно убило Стэнли! И Док с Джейком видели».

По залу пробежал ропот. Док отвернулся к окну, а я поддержал Билла.

Я: «Он правду говорит. Я его уже три раза видел. Свет. Синий свет в воде. Он всегда там, когда кто-то из нас… когда оно кого-то забирает».

Мужики смотрели на меня тревожно, с опаской. Не поймешь — то ли поверили, то ли жалеют, что я так свихнулся. Но у Пита на этот счет было свое мнение. Он сплюнул нам с Биллом под ноги.

Пит: «Вы, ссыкло, сами-то себя слышите?»

Тут Билл не выдержал. Молниеносным джебом съездил Питу по скуле. Голова Пита мотнулась в сторону и обратно, и все лицо налилось краской. Он кинулся на Билла, повалил на стол и перекатился с ним через него. Билл оказался сверху и успел еще пару раз хорошо приложить Пита, пока мы их не растащили.

Билл: «Хуесос! Ты только хуже делаешь, а люди гибнут!»

Пит: «Это болезнь, блядь, идиот! Нам только нужно…»

И тут нас всех мотнуло в сторону. Кто упал, кто во что-то врезался. Из глубины спара* поднялся громкий утробный гул. В жизни не слышал такого жуткого, блядь, звука. Он тянулся секунд 10, и по металлу всей платформы пробегал тонкий пронзительный визг. Платформу всю трясло от этого гула. Когда утихло, мы потихоньку поднялись.

Эд: «Господи. Похоже, якорные тросы».

Пит: «Похоже, не только тросы. Твою мать. Хрен мы теперь в этом квартале выйдем в прибыль».

Пит достал из-за пазухи маленькую железную фляжку. Быстро глотнул и спрятал. Мне самому хотелось ему врезать, но было не до него.

Эд: «Надо осмотреть повреждения и, если тросы отцепились, закрепить. Без якорных тросов мы в такой шторм долго не продержимся. Черт, Брукс же у нас был пилотом подлодки!»

Док отошел от усыпленного Дениса и подошел к нам.

Док: «Я могу повести. На этой модели не ходил, но, думаю, справлюсь».

Я: «Ты что, блядь, шутишь? Это же оно! Оно там, внизу, и оно злое как черт!»

Эд и Док пропустили это мимо ушей.

Эд: «Все равно нужен с ним инженер».

Ни одной руки. Никто не шагнул вперед героем. В зале было с полдюжины мужиков, которые знали, что к чему, и могли бы помочь, — и ни один не сказал ни слова, не шевельнулся. Наконец Пит сплюнул и вышел вперед.

Пит: «Я пойду. Десять лет в подлодке не сидел, но платформу знаю не хуже Эда, а то и получше».

Эд промолчал. Док кивнул, и они с Питом двинулись к выходу. Я остановил Дока Тайлера.

Я: «Док, ты ведь не всерьез? Ты же был там с нами. Ты видел».

Док: «Ни хера я не видел, Джейк. Видел, как погиб еще один человек. Если мы не хотим, чтобы погибли и остальные, мне надо спуститься и попробовать удержать эту хрень на плаву».

Я: «И с этим мудилой Питом?»

Мы оба посмотрели на Пита. Он опять прикладывался к фляжке — и показал мне средний палец. Док обернулся и только пожал плечами.

Док: «Если у тебя нет магистерской степени по глубоководным конструкциям, то других вариантов у меня нет».

И с этим два идиота отправились готовиться к спуску. Пит ладно, но Тайлер-то должен понимать, что там внизу. Лезет в холодную черную воду, в жестянке длиной десять футов, к той твари, что все это творит. Сам себя ей отдает, псих ненормальный, — и это наяву. Надо было все это записать, пока не пошли в радиорубку. Пит сказал, дальнюю связь так и не наладили, но оттуда можно связаться с подлодкой по рации. Док сказал, что перед уходом ему надо кое-что уладить. Эд и Билл пойдут в радиорубку, а Док, Пит и я — к подлодке. Спускать ее надо вручную. Когда будут готовы, я ее спущу и пойду в радиорубку. Безумная затея, мать ее. Хорошо хоть, мне в воду не лезть.

7 ноября, 10 вечера

(Начало этой записи — бледные, неряшливые строчки.)

Пишу наскоро. Времени мало, скоро начнется. Мы быстро вышли из жилого блока. Эд и Билл пошли в радиорубку, а мы — в конец бурового модуля, где стояла подлодка. Через площадку пробирались, сбившись в кучу и хватаясь за все, что под руку попадало. Ветер там такой, что дождь жалит. А градины чуть не рассекали кожу. Вспомнилось, как ездил с двоюродным братом на турнир по пейнтболу. Как будто тебя без остановки расстреливают шариками. Сейчас чувствую синяки по всему телу.

Добрались до подлодки на нижней палубе. Закреплена была надежно, но ветер мотал ее туда-сюда. Док Тайлер залез без труда, а Пит намучился. Один раз чуть не соскользнул с люка. Полетел бы прямо за борт, в воду. Хорошо, Док его поймал и запихнул внутрь. Они задраили люк, и я начал спуск. Подлодка пошла вниз быстро, и я на секунду подумал, что напортачил — покалечил их или того хуже. Перегнулся через поручень и разглядел Дока в большом круглом бронированном иллюминаторе. Вид у него был злой, но он показал мне большой палец. Смотреть, как они погружаются, я не стал. Буря была слишком сильная. Рванул что есть духу в радиорубку. Когда прибежал, Эд и Билл уже говорили с Доком.

Буду стараться записывать все по ходу дела. Мне страшно до усрачки, но я хочу запомнить все. Если они увидят, что это такое, я должен записать каждое их слово. Эд говорит, аппаратура все пишет, но это барахло пишет на старые здоровенные бобины с магнитной лентой. На них я не рассчитываю и с собой брать не собираюсь.

Док и Пит в воде уже минут 10. Связь пока хорошая. Док за рулем, Пит втиснулся у него за спиной. Они уже примерно на полпути вниз вдоль корпуса спара. Слышимость с треском, но понятно, где Док, а где Пит.

Док: «Болтанка стихает. Понемногу выравниваемся».

Пит: «Духотища, блядь, как в бане».

Какие-то щелчки. Слышно, как зажужжал моторчик или что-то вроде.

Пит: «Вот так-то лучше».

Кажется, рыгнул. Ох уж этот представитель заказчика.

Док: «Проходим одно из ребер. Видимость херовая. Вода черным-черна».

Пит: «Ни хрена себе. Видишь?»

Док: «Мы у основания корпуса. Северного ряда якорных клюзов нет вообще».

Эд: «Нам хватит материалов, чтобы отремонтировать и снова закрепить тросы?»

Пит: «Ты не понял, Эд, их, блядь, нет. Всю переборку нахуй вырвало. Ни тросов, ни клюзов, ни, блядь, корпуса».

Док: «Вода в спаре гораздо выше, чем положено».

Пит: «Еще чуть-чуть — и эта сука начнет переворачиваться».

Док: «Листового металла у нас хватит, наварим заплату. Займет это…»

(Карандаш в конце предложения с силой вдавлен в бумагу и съезжает. Дальше запись еще неряшливее и торопливее.)

Черт. Я упал. Оно снова ударило в спар. По спару опять прокатился громовой гул, и я услышал по рации, как вскрикнул Пит и крякнул Док. Теперь там только громкий треск помех.

Эд: «Тайлер, ответь! Тайлер, слышишь? Пит, слышишь меня?!»

Билл: «Блядь, чуть башку не раскроил».

Ничего. Черт подери. Наверно, они уже, блядь, мертвые в этой…

Док: «Эд, слышим тебя».

Я: «Нихуя себе. Что у вас там творится?»

Пит: «Нас спаром ударило».

Док: «После того как что-то ударило в спар… Я кое-что видел, Джейк».

Господи. А голос у Дока совсем не испуганный — как, блядь, у него это получается?

Я: «Что ты видел, Тайлер?»

Док: «Не знаю. Может, свет. Он мелькнул за спаром, а потом корпус в нас врезался. Винт поврежден. Пытаюсь запустить. Ждите».

Пит: «Ни хрена ты не видел, Тайлер. Просто шальная волна толкнула на нас платформу».

Слышно, как Док бормочет и покряхтывает. Громко взревел двигатель. Быстро заглох.

Док: «Блядь».

Опять двигатель. Заглох еще быстрее. Тишина.

Док: «Пошли на глубину. Двигатель сдох».

Эд: «Черт возьми, Тайлер. Должно же быть что-то, что мы можем сделать».

Док: «Нужна полностью снаряженная водолазно-спасательная команда, уже в воде. Нам уже поздно, Эд».

Пит: «Хуйня! Пусти, Тайлер!»

Возня, грохот. Оба орут. Громкий глухой удар, и Пит болезненно охает.

Док: «Сядь. На место».

Опять тишина. Короткая.

Док: «Эд, Джейк, Билл. Если хоть один из вас выберется, скажите Нэнси, что я прошу прощения. Скажите ей… просто — что я прошу прощения».

Эд знает его лучше, но, по-моему, Нэнси — бывшая жена Дока. У них, я знаю, есть ребенок. Твою мать, Док. Твою ж мать.

Док: «Погоди… это что, блядь, шутка… Я вижу его, Джейк».

Я: «Что ты видишь, Док?!»

Док: «Там свет. Тут темно хоть глаз выколи, но я вижу свет».

Пит: «Господи боже».

Док: «Не пойму, далеко ли… ох, черт. Приближается. Синий. Ох, черт, черт. Э-э… Это не просто свет. еб твою мать, Джейк! Оно, блядь, огромное! Господи, сколько зубов…»

Оба кричат, потом громкий металлический лязг и треск помех. «Зубы. Господи, сколько зубов». Это были последние слова в эфире. Они у меня в голове. Мы все, блядь, покойники. Никто из нас не выберется с этой платформы живым.

8 ноября, 1 час ночи

Нас осталось немного. Я, Билл, Эд, Даг и горстка других — я их, прости господи, так толком и не узнал. Мне кажется, теперь уже без разницы. Мы все покойники. Остается только смириться — каждому по-своему. Мы с Эдом и Биллом долго ничего не делали, только кипели от злости и отчаяния. Дока с Питом не стало, а мы болтались на воде мертвым грузом. Почти в буквальном смысле. Это Эд, как умел, попытался снова собрать нас.

Эд: «Нам… надо вернуться в жилой блок. Проверить…»

Билл: «Да какая, на хуй, разница, Эд? Дока нет, подлодки нет. Без этих сраных клюзов и тросов нам пиздец. Да будь там один ураган — так ведь еще эта тварь внизу! Думаешь, она нас больше не долбанет?»

Эд: «Нам надо… надо…»

Билл: «Что надо, Эд?!»

Я: «Билл, отъебись от него! Эд просто хочет выжить. А ты, мудак, жить не хочешь? Или решил сдаться и пойти искупаться?»

Я встал между Биллом и Эдом. Бедный Эд, похоже, все еще был в шоке. Билл остыл и с силой провел ладонью по волосам.

Билл: «Черт, Эд, прости».

Эд кивнул.

Я: «Давайте просто… вернемся к остальным».

Втроем мы стали пробиваться сквозь бурю по узким проходам между трубами и поручнями бурового модуля. Были уже недалеко от жилого блока, когда я различил ясный звук вертолетных лопастей, режущих ветер и дождь. Мы втроем бросились к вертолетной площадке. Она была еще палубой выше, в самом северо-восточном углу платформы. Когда мы добежали, вертушка уже, блядь, висела в воздухе. Набита битком — одни наши. Эд что-то кричал — не верил, что Стив поднялся с таким грузом людей в такой ветер. Одно скажу в пользу Стива: вертолет шел вверх, хотя его без передышки трепало. Мотался в пелене ливня и града, как раздувшаяся муха на сквозняке. Почти 30 секунд Стив удерживал машину, а потом потерял управление.

Огромный вертолет перевернулся почти на спину. И его сразу понесло обратно на платформу. Мы с Эдом и Биллом развернулись и побежали. Стив, наверно, попытался резко вывернуть вправо — вертушка прошла впритирку. Хвостовой винт чиркнул по верху верхней палубы, фута на три левее меня. Так быстро, что я только и успел смотреть, как он с визгом проносится мимо, рассыпая искры. Пройди он на три фута правее — от меня осталось бы на площадке большое красное месиво из крови и кишок.

Вертолет дернулся вверх, чтобы набрать высоту, но не успел. Хвост зацепил стрелу крана, и она сломалась, как будто из стеклопластика. Вертолет бешено закрутило на ветру. Не знаю, как я мог что-то расслышать сквозь бурю и рев двигателя и винтов, но, клянусь, слышал, как кричали люди. Вертолет кувырком полетел в сорокафутовые волны, и его поглотило. Через несколько секунд разъяренный океан вышвырнул его обратно. Уж тут я точно слышал крики — и их снова заглушил обвал волн. И опять искореженную машину выбросило из воды, и на этот раз из нее вытряхнуло нескольких человек. Как блох, которых стряхивает собака. Смотреть было невыносимо, но и оторваться я не мог. Я перегнулся через край платформы. Кое-кто из людей, похоже, и вправду отчаянно плыл к платформе. Это было безумно опасно. Запросто могло ударить о корпус спара — оглушить или просто убить, но… был шанс уцепиться за цепь или трап.

Я видел троих, одного за другим, — волны били и швыряли их, но они из последних сил пробивались от обломков к спару. В этой ураганной каше я их еле различал, но понял, что ближе всех — Кевин. Я и не заметил, что Билл все время стоял рядом, пока он наконец не заговорил и не показал на обломки.

Билл: «Ох, нет».

Я посмотрел, куда он показывал, и увидел свет — он кружил под водой там, где все еще мотало вертолет. Только теперь огонек был не один. Целый ряд, самый яркий впереди. Длиной футов 40, а то и больше. Огни освещали воду, и видно было, как темно-красная кровь расплывается облаками и пропадает в черных волнах. Господи, оно там, блядь, пировало. И, видно, когда жрет, светится ярче. Прости меня господи, но я смотрел как завороженный — самым гнусным образом. Очнулся, только когда огни перестали кружить и двинулись к платформе. До ужаса быстро. Я видел, как оно утащило под воду первых двоих, и даже не успел крикнуть Кевину. Он меня, похоже, не услышал, но поднял голову. И в ту же секунду под ним вспыхнул ряд огней — и Кевина не стало. Он только успел взвизгнуть от боли, его сдернули вниз за ноги, и вода сомкнулась.

Я упал на колени у самого края площадки. Ни слова не мог сказать от этого ужаса. Билл положил руку мне на плечо — видно было, что его сейчас вырвет. Мы собрались с силами — безжалостная буря напомнила, где мы. И снова побрели к жилому блоку. Я знаю, кто такие удильщики, но какой удильщик вырастает до таких размеров и залезает тебе, на хуй, в голову? Может, это тварь, которую человек никогда еще не видел. Мы ведь далеко в море. Блин, тут под самой платформой почти 5000 футов до дна. А в 50 милях — впадина, такая глубокая, что никто понятия не имеет, где у нее дно. Я слышал, что такая погода выманивает из глубины… «всякое». Вода доходит до нужного давления и температуры, и они выходят охотиться на то, на что никогда не охотились.

Что бы это ни было, оно миллионы лет там, внизу, эволюционировало, чтобы убивать и жрать кого захочет и когда захочет. Каким-то образом оно внушает добыче свою волю. Подманивает жертв прямо к своей нетерпеливой, ебучей ухмылке. Не знаю… это все мои бредовые теории — пока сижу и жду, когда оно наконец до нас доберется. Мне осталось только одно — все записывать. Записать все и ждать, какой мне выпадет конец.

8 ноября, 6 утра

(Это последняя запись в дневнике. Страницы заметно повреждены водой, почти на каждой — пятна крови.)

Остался я один. Кажется, я увижу рассвет. Очень хочется. Я пока не сплю, так что надо постараться дописать.

Последние из нас были в жилом блоке. Эд пытался успокоить Дага — у того в углу столовой случился нервный срыв. Билл просто смотрел в окно, остальные жались поближе к Эду с Дагом. Я пошел к Биллу. Хотел спросить, как он, но он, видно, почуял меня за спиной и заговорил первый.

Билл: «За два дня до вахты увидел в газете объявление. Продается „Стингрей“ шестьдесят восьмого года. Денег тогда не было, но хозяйка дала прокатиться. Верх опущен, день чудесный, едем по 361-й вдоль берега. А хозяйка еще и красивая такая, сидит рядом, волосы распущены. Так и блестели на солнце. Джейк… это было чудо. Знаешь, что я тогда подумал?»

Я: «Что?»

Билл: «Подумал: вот сейчас умру — и ничего, не жалко. Так мне было хорошо… А теперь уже не так. Хочу выбраться из этой проклятой дыры. Хочу пойти купить ту машину и пригласить ту женщину куда-нибудь. Ее звали Линдси».

Я: «Купишь и пригласишь. Мы отсюда выберемся».

Билл: «Как, Джейк?»

Я только смотрел на него. Рот открыл — казалось, начну говорить, и ответ найдется сам. Но говорить я не мог. Ответов у меня не было. Только я подошел к нему к окну — страшный удар. Нас всех бросило на пол, центр тяжести стал смещаться. Стон и грохот металла и воды рвали барабанные перепонки. Платформа накренилась, и мы все поехали по полу столовой. Столы и стулья поехали с нами и врезались в нас, когда мы ударились о стену. Платформа тяжело осела обратно, и мы кое-как поднялись.

Эд: «Раненые есть? Надо к шлюпкам».

Я: «Думаешь, это такая хорошая мысль?»

Эд: «Другого выхода я не вижу. Не уберемся с платформы — пойдем ко дну вместе с ней».

Все вроде согласились, и мы вышли в бурю. Рванули к шлюпкам на нижней палубе. Едва выбрались из жилого блока — следующий удар. Нас всех швырнуло вперед. Мы с Биллом грохнулись на палубу. Я чуть не сломал нос. Слышу — глухой удар и хруст. Поднимаю голову: один из наших налетел лицом на трубу. Нос вбило ему в череп, он лежал с открытыми глазами, кровь текла с лица, и ее смывало дождем. От этого удара, видно, лопнули нефтепроводы или что-то загорелось в технологическом модуле, потому что тут все и пошло прахом.

Сначала я увидел вспышку, а через полсекунды нас накрыло громом и ударной волной. Рвануло что-то палубой ниже. В ушах зазвенело, болела каждая мышца, каждая кость. Жилой блок у нас за спиной сложился под собственным весом и рухнул к океану. Он проламывал верхнюю палубу и тянул ее за собой. От треска бетона и стали под ногами нас мигом подбросило. Мы все побежали, но Эд, Даг и последний из бригады отставали от нас с Биллом.

Настил рассыпался под Эдом и остальными, и весь модуль рухнул в океан. Платформа разваливалась на куски. Когда дрожь под ногами утихла, мы с Биллом остановились. Повернули назад, к краю обломков. Даг одной рукой держался за скрученный обрывок поручня и висел над открытой водой. Другой рукой он держал Эда — у того была видна рана на голове, он только начинал приходить в себя. Даг со своей медвежьей силой подтянул Эда и закинул его наполовину на палубу. Эд крякнул, но сумел вскарабкаться. Повернулся, чтобы протянуть руку Дагу, — и тут поручень оторвался, и Даг полетел вниз. Падая, он улыбался — грустно, но удовлетворенно. Невероятно было видеть, как он всю дорогу смотрел вверх, на Эда. На жизнь, которую спас. Эд саданул кулаком по палубе и выругался. Потом встал и крикнул нам: «К шлюпкам! Юго-восток, технологический!»

Мы кивнули, и Эд, шатаясь, побежал в проход. Мы с Биллом переглянулись и бросились к южному трапу. Новый удар по спару пришелся как раз когда мы добежали до края верхней палубы. Кран наконец не выдержал — побитый, да еще такой толчок. Опоры перекрутились и лопнули с пронзительным металлическим визгом, и гигантский кран повалился на нас. Каким-то чудом мы обогнули верх трапа и нырнули ниже палубы, прежде чем все обрушилось. Стальные балки покатились по трапу, но нас, слава богу, не задели. Мы спустились на нижнюю палубу и во весь дух помчались к шлюпкам. Свернули за угол и увидели Эда у шлюпочных тросов. Он нам что-то кричал, но сквозь бурю я не разобрал.

И тут оно опять ударило. Платформу качнуло, и шлюпку качнуло вместе с ней. Нас с Биллом швырнуло на тесную связку баков. Эд. Бедный Эд. Его бросило на опорную балку рядом со шлюпкой. Шлюпку качнуло, один трос лопнул, и она, блядь, впечатала Эда в балку. Я видел его глаза за миг до удара. Брызги крови и звук — будто разом треснула сотня костей. Шлюпку снова качнуло, и она унесла с собой изуродованное тело Эда. Лопнул второй трос, и наш последний шанс выбраться с платформы живыми полетел вниз, в море.

Мы с Биллом едва поднялись, как грохнул еще взрыв. Наверно, еще один газовый резервуар в технологическом модуле. Теперь уж не узнать. Отломился огромный кусок платформы, и палуба под ногами круто пошла под уклон к океану. Мы упали и заскользили. Здоровенный обломок ударил меня сзади в плечо. Меня развернуло на Билла, и мы оба кувырком полетели через край. Несколько секунд жуткого кружения. Ни за что не держишься, падаешь к океану. Билл где-то рядом, тоже падает, а с ним и бог знает сколько обломков. Дождь, град, горящая, рушащаяся платформа, бешеный океан — все кружилось вокруг меня какие-то мгновения.

А потом я ударился о воду. Помню, она была дико холодная. Боль стреляла по каждому нерву. В ушах и в голове стучало. Глаза еле открывались, но открыть было надо. Я видел, как вокруг падают огромные куски платформы. Сверху, на поверхности волн, отражался свет пожаров. Если вспомнить сейчас — это было красиво. Я увидел Билла — его отнесло волнами. Так далеко, так быстро отнесло. Я хотел плыть к нему, но тут увидел огни. Сорокафутовый ряд огней мигал во тьме и быстро скользил к Биллу. Описал вокруг него широкий круг, а потом пошел прямо на него. Быстро, но когда он подошел к Биллу, в отсветах пожара я увидел зубы. Огромные, тонкие зубы — каждый с Билла ростом. Сотни зубов, и они сомкнулись на Билле. Облако крови — и одна рука, от локтя, медленно кружится в воде, а ряд огней проносится мимо. Я закричал под водой, но ничего не услышал — только почувствовал боль в горле и груди.

Потом огни выстроились в линию и повернули ко мне. Мне было уже все равно. Все, кого я знал, погибли. У меня на глазах только что, блядь, сожрали моего единственного друга. Прости, Билл, что не смог тебе помочь. Я еще подумал — вот ведь хуйня: все это сраное время дневник берег, а теперь он лежит в непромокаемом мешке у меня в рюкзаке, и его сейчас сожрут вместе со мной. Огни приближались — быстро. Вся жизнь перед глазами пронестись не успела. Я успел только понять, как же меня бесит, что я так подыхаю. Я увидел тот одинокий яркий синий огонь — от него вокруг морды чудовища стоял тусклый ореол. Огромные мертвые глаза — уже закатывались назад, пока раскрывалась пасть. Сотни изогнутых зубов, как иглы. Они скользили друг по другу, а огромная разинутая пасть плыла ко мне. Оставалось футов 10, и она бы меня проглотила, — но тут прямо передо мной в океан рухнула вертолетная площадка. Огромная махина железа упала прямо на эту чертову зверюгу. И утянула ее вниз, во мрак. Я смотрел, как синий огонь пропадает в глубине. И наконец поплыл наверх.

Когда я вынырнул, казалось, легкие сейчас лопнут. Рук и ног от холода я не чувствовал. Добрался до обломка, который еще держался на плаву. И тут понял, что волны и буря стихают. Посмотрел туда, где полыхало, и увидел, что меня относит от платформы. Она все горела и рушилась — кусками, обвал за обвалом. Я достал из рюкзака спасательный плот и надул его. И отдался течению.

Платформы уже не видно. На юго-востоке огромный столб дыма, но отсюда не поймешь, торчит ли еще платформа над водой. Мне, наверно, все равно. Теперь это просто огромная, ебучая водяная могила для всех этих людей. Покалечился я прилично, и устал, но я жив. Есть немного воды. Немного еды. Есть мой сраный дневник и карандаш. Могло быть хуже. Не хочу сглазить. Тучи расходятся, и я вижу, как над горизонтом пробивается солнце. Я еще на судоходной линии, а к платформе как раз должно подойти судно за нашей нефтью. Может, и повезет. А пока буду смотреть, как встает солнце. Постараюсь не заснуть, как бы ни устал. А если засну… только бы мне больше не приснился этот ебаный сон.

*Спар (от англ. SPAR) — тип глубоководной нефтедобывающей платформы, основанием которой служит гигантский вертикальный цилиндр-поплавок, уходящий глубоко под воду. Такая конструкция обеспечивает высокую устойчивость при сильных штормах.

Оригинал: I Found A Journal From Someone Who Worked On An Oil Rig And The Entries Are Freakishly Disturbing, Wayne Cummins

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Я буквально вижу, с каким трудом она выдавливает из себя эти слова — вязкие и бесформенные, будто комья разваренной овсянки, что лежит на её тарелке. В груди у меня на мгновение всё замирает, чтобы в следующий миг понестись лихорадочным галопом. Неужели проговорился? Неужели оставил что-то на виду, поленился убрать?

Да нет, чушь. Я сплю чутко, как цепной охранный пёс. И днём никогда не прикладываюсь к подушке — даже когда голова раскалывается от усталости. Жена с дочкой ложатся на два часа раньше меня. И на работу я ничего из своих «игрушек» не таскаю, всё лежит в надёжном месте, за семью печатями. Расходники — сразу в утиль, железки — тщательно и бережно чищу и под замок.

Мои пальцы сами собой нащупывают в кармане брюк старую складную «Белочку» с треснувшим пластиковым бочком. Смотрю прямо в зелёные, ясные глаза дочки. Ей всего шесть.

— И что же я говорил, Иришка? — голос у меня сейчас мягкий, домашний. Как шерстяной свитер, который вроде и колется, но греет.

Её рука с ложкой тянется к тарелке, размазывает кашу по краям.

— Ну, про дядю в синей куртке. Который на рельсах лежал. Ты говорил, что он сам упал, потому что скользко было. А вот Тоня мне сказала, что ты ему подножку поставил. Тоня говорит, ты злой.

На кухне вдруг стало тяжело дышать, воздух будто загустел.

— Какая Тоня? — спрашиваю я, и стараюсь, чтобы от нахлынувшего волнения не поменялась интонация. — Из садика девочка? Или подружка из соседнего подъезда?

— Да нет, пап, — Иришка вздыхает, совсем как взрослая, и начинает шумно жевать. — Тоня. Она у нас в коридоре живёт. За вешалкой.

У нас на площадке всего три квартиры. В первой живёт баба Маша, глухая как пень старуха. Во второй — семейка алкоголиков, там вечный ор и мат. Никаких Тонь там нет. В моем деле память — залог выживания. Стоит упустить малейшую деталь, оставить улику, и всё, привет — отправишься валить лес в тёплой компании.

— Иришка, посмотри на меня. — Я аккуратно кладу ладони на клеёнку стола. На ней жёлтые круги от старых чашек. — Откуда ты про дядю в куртке узнала?

Дочка кривит рот, ложка застревает у неё в зубах. Она начинает раскачиваться на стуле. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Этот звук отдаёт по телу россыпью мурашек.

— Ира! — я больше не могу совладать с собою и негромко, но тяжело бью ладонью по столу. Чашка с чаем испуганно звякает. — Отвечай быстро. Кто тебе это рассказал?

Нижняя губа у неё надувается, розовеет, глаза наливаются слезами. Перегнул. Чёрт, перегнул палку.

— Что тут у вас за крики? — из коридора доносится недовольно ворчащий голос жены.

— Всё нормально, Марина! — кричу я в ответ, а сам быстро тянусь к дочке, глажу её по голове, сую в руку печенье. — Прости, зайка. Папа просто пошутил. Папа дурак, да? Забудь.

Губа у Иришки медленно возвращается на место. Рёв отменяется.

В кухню заходит жена. На ней постылый махровый халат цвета засохшей грязи, волосы стянуты в тугой пучок. Она у меня детский психолог в районном центре. Вся такая правильная, дышит через нос, знает всё про «границы личности» и «детские травмы». Меня она держит за недалёкого мужика, работягу-ремонтника, которому несказанно повезло жениться на женщине с высшим образованием. Она даже не догадывается, сколько на самом деле стоят мот «услуги». Думает, что мы существуем за счёт её скромной зарплаты и моих грошовых шабашек, за отремонтированные холодильники. Всю основную часть денег я храню в купюрах по пять тысяч в старом сейфе. Сейф стоит в гараже, в самом глухом кооперативе на окраине, куда редко кто суётся.

— Олег, выйди на минутку, — цедит сквозь зубы Марина.

Я покорно плетусь за ней в тесную прихожую.

— Ты зачем на ребёнка кричишь? — Марина сердито скрестила руки на груди. — Она в последнее время и так тревожная. У неё фаза фантазирования.

— Да я не кричал... Она просто про какую-то Тоню говорит. Кто это?

Марина смотрит на меня с глубокой, почти брезгливой жалостью, что мне хочется взять её за подбородок и с силой сжать пальцы.

— Тоня — это её вымышленная подружка. Она с ней уже полгода «дружит». Для её возраста это вполне нормальные вещи, так детская психика компенсирует недостаток внимания со стороны вечно занятого отца. Всё, мне пора работать, у меня онлайн консультация. Не шумите.

Она уходит в свою комнату и плотно прикрывает дверь.

Я возвращаюсь на кухню. Иришка сидит тихо, доедает кашу.

— Слушай, Ируся... — я присаживаюсь перед её стулом на корточки. — А эта твоя Тоня... она какая?

— Ну, обыкновенная, — дочка шмыгает носом. — Только синяя немножко. И пахнет от неё, как от моего хомячка, который умер, когда мы на море были. Она говорит, ты у неё квартиру отобрал.

Внутри меня словно провернулось сверло.

Антонина Ивановна. Полтора года назад. Сталинка на проспекте Мира. Её племянник очень хотел получить наследство, чтобы закрыть крупные долги по бизнесу. Я отработал чисто: сердечный приступ в ванне. Никаких следов. Я даже её старинные золотые часы не взял — брезгую мародёрством.

— Она врёт, — тихо говорю я. — Папа честный человек. Настоящий мастер.

— Не-а, не врёт, — Иришка улыбается, и в этой детской улыбке мне чудится сытая, взрослая злоба. — Она ещё сказала, что у тебя в гараже за зелёной дверью лежит много-много денег. И железные пистолеты. И длинное ружье с прицелом. Тоня говорит, ты плохой. И что скоро тебя черти заберут в железную будку.

У меня подмышками проступает мерзкий, пахучий пот. Кожа становится холодной, как у рыбы на прилавке.

— Иришка, — я беру её за маленькие, тёплые ладошки. — А маме ты про Тоню рассказывала? Ну, про деньги... про пистолеты?

— Тоня просила никому не рассказывать, — шепчет дочка, наклоняясь к самому моему уху. — Но я маме вчера рассказала про ружьё. Потому что ружьё страшное. А деньги нет. Деньги — это хорошо, мама сказала, мы с ними укатим за границу, когда ты уедешь в командировку и больше не вернешься.

Она весело хихикает. А у меня перед глазами всё плывет серым туманом.

Значит, Марина знает. Или думает, что у меня есть тайник с левыми доходами. Для неё я ведь просто дурачок-технарь, который неумело скрывает заначку.

— Ладно, — говорю я, поднимаясь на ноги. Ноги ватные, совсем чужие. — Кушай, зайка. Папе надо по делам съездить.

Я пулей вылетаю из квартиры, даже не накинув куртку — прямо так, в свитере. На улице моросит мелкий петербургский дождь. Серое небо висит над высотками, словно грязное одеяло.

До гаража я добираюсь за двадцать минут. В ГСК «Якорь» как всегда пусто, за исключением мужика у эстакады, который ковыряется в утробе старого «Москвича». Я открываю ржавые ворота своего гаража, проскальзываю внутрь, включаю тусклую лампочку.

Вот он, сейф. Тяжёлый, советский, засыпной.

Я потратил четыре часа, чтобы перетащить всё барахло в арендованную через подставное лицо «Газель». Стволы, патроны, сменная одежда, пачки пятитысячных купюр, стянутые аптечными резинками. Всё это я перевёз на другой конец города, в убогий складской ангар промзоны.

Когда возвращался назад, на часах было уже около пяти вечера. Дождь кончился, уступив место влажному, грязному туману.

В прихожей было тихо. Из кухни пахло подгоревшим луком — Марина пыталась изобразить подобие семейного ужина.

— Зайди, — донёсся её голос из кухни.

Я зашёл. Она сидела у окна, сумерки за её спиной делали её лицо похожим на гипсовую маску. На столе лежал клочок бумаги с какими-то записями.

— Это что? — спросил я, кивая на листок.

— Это адреса, Олег, — Марина посмотрела на меня умными, всезнающими глазами. — Твой старый гараж. И какой-то склад в Рыбацком. Мне Ирочка всё рассказала. А ей её подружка Тоня, понимаешь? У нас необычный ребёнок, он поразительно чувствителен к лжи. Её подсознание выдаёт такие поразительные метафоры... Она так точно описала твой тайник, что я решила всё проверить. И знаешь что? Я поехала за тобой. На такси. И видела, как ты перетаскивал коробки в грузовик.

Я молчал. Внутри меня медленно, со скрипом поворачивались шестерёнки. Какая же она всё-таки дура. Академическая, сертифицированная дура. Верит в «подсознание» и «метафоры», когда под самым носом торчит настоящая, неподдельная мистика.

— Что в тех коробках, Олег? — Марина подалась вперёд. — Золото? Краденые запчасти? Ты ведь воруешь у своих клиентов, да? Мы разводимся. Я уже позвонила адвокату. Завтра мы подаём иск о разделе имущества. И поверь, твои тайники в Рыбацком приставы найдут первыми.

— Не найдут, — тихо сказал я.

— Это ещё почему? — она хмыкнула, победно вскинув подбородок.

Я вытащил из-за пояса под курткой маленький ПСМ. Самодельный глушитель, навинченный на ствол, сделал его похожим на диковинную чёрную дудочку.

Марина даже не успела испугаться. Она, наверное, подумала, что это игрушка. Логопед, психолог, специалист по детским душам. Она верила в правила. В законы. В то, что все люди на планет разговаривают лишь словами. И никто из них не способен высказаться посредством маленького кусочка свинца.

Сухой, короткий хлопок, похожий на плевок в подушку.

Маленькая пуля калибра 5.45 вошла ей точно между бровей. Выходного отверстия не было — черепная коробка удержала металл, пуля бешеной осой покрутилась внутри, превращая все её дипломы, умные мысли и планы на развод в тёплую, бурую кашу. Марина ткнулась лбом в стол, прямо на листок с адресами.

Я не чувствовал ничего, кроме сильного раздражения. Столько лишней работы. Теперь придётся ложиться на дно, менять паспорт, уезжать в холодную Сибирь или на Урал.

Но сначала — хвосты.

Я вышел на лестничную площадку и позвонил в соседнюю квартиру. Мне открыла баба Маша, которая держала за руку Иришку.

— Ой, Олежек, а Мариночка-то где? Сказала, на полчаса отойдёт... — зашамкала старуха.

— Мариночка занята, баб Маш. Спасибо, что посидели с дочкой. Иришка, пошли домой. Папа пришёл.

Баба Маша улыбнулась своим беззубым ртом и закрыла дверь. Ей несказанно повезло — она ведь глухая и ничего не услышала через тонкие стены панельки. Я решил её не трогать. Пусть спокойно доживает свой век.

Я завёл Иришку в коридор. К запаху пригорелого лука добавился запах пороха. Дочка послушно разулась, глядя на меня снизу вверх своими огромными, невинными глазами.

— Пап, а Тоня сказала, что ты маму убил, — тихо прошептала она.

Я замер, вцепившись в рукоятку пистолета, лежащего в кармане.

— Тоня говорит, ты всех убиваешь, кто тебе мешает. И дядю в красной куртке, и саму Тоню, и мальчика на озере... Она говорит, ты и меня убьёшь, потому что я много знаю.

Я посмотрел на дочь. Мою кровинку. Моё продолжение рода. В её глазах не было ни капли страха. Там было что-то другое — глубокое и холодное, как вода в давно заброшенном колодце. За её спиной, в тёмном углу прихожей, за вешалкой со старыми куртками, шевельнулась синюшная тень. Оттуда потянуло затхлым смрадом и мокрой землёй.

— Дурочка ты, Иришка, — тихо сказал я, медленно доставая пистолет. — Вымышленных друзей не существую. Они призраки. А призраки не могут причинить вред. Только живые.

Иришка смотрит на чёрный ствол, потом на тень за вешалкой, и тихонько, по-детски хихикает:

— Тоня говорила, что ты так и скажешь, папочка. Она говорит, что зря ты пистолет на предохранитель не поставил.

Легкая тяжесть от пистолета в руке куда-то улетучивается. Затем исчезает и само ощущение руки. Я лишь невольно наблюдаю, как она медленно поднимается, направляя дуло ствола прямо к моему виску. Раздаётся короткий хлопок и, и без того блёклый мир, теряет свои последние серые краски.

Превратившись в кромешный мрак.

Сегодня в моем кресле сидит Энтони Уиллис — молодой парень, который умудряется быть одновременно тощим и толстым, с сальными немытыми волосами. Мелькает мысль, что, пожалуй, после его ухода кресло стоит отдать в чистку. Он здесь впервые, и он еще молод, зелен и глуп. Надеюсь, когда он покинет мое кресло, он будет знать больше и, может быть — только может быть, — хоть немного поймет.

— Так сколько твоему ребенку?

— А, э-э, два месяца. — Интересно. Большинство молодых родителей считают возраст новорожденного в неделях и днях. Логично, когда каждая неделя — новый рубеж. И большинству не нужно ни секунды, чтобы сообразить, сколько ребенок пробыл в их жизни, если он появился в ней совсем недавно.

— У тебя есть жена?

— Да. Ей 21. — Ничего себе. Это самое главное, что он может о ней сказать? Ее возраст? Не сколько они женаты, даже не ее имя? Если подумать, он и имени ребенка не назвал. И даже не сказал, мальчик это или девочка. Я, разумеется, и так знаю, что девочка, потому что прочитал его досье еще до того, как он вошел.

— Как они? — Теперь он ерзает в кресле. Интересно.

— Э-э, хорошо. Вполне нормально. — Вполне нормально? Как красочно. И ведь отвел взгляд, чтобы это сказать. Врать этот парень совершенно не умеет. Слава богу. Расколоть его будет проще простого.

— Да, но мы ведь здесь не для того, чтобы говорить о них, верно? — Он снова переводит взгляд на меня и выпрямляется, осознав, что светская беседа окончена и пора переходить к делу. — Мы здесь, чтобы поговорить о тебе. Так как у тебя с ними?

— Э-э… — Похоже, я застал его врасплох. Ему неуютно. Он даже раскидывает руки и закладывает ладони за голову — бессознательная попытка занять побольше места. Как правило, у человеческих особей мужского пола это означает, что они либо чувствуют угрозу, либо пытаются произвести впечатление на того, кто им нравится. Что-то подсказывает мне, что второе тут ни при чем. После нескольких секунд мучительной тишины я решаю ему помочь.

— Давай начнем с жены. Ты бы сказал, что у вас с ней хорошие отношения? — Я подаюсь вперед, сдвинув брови и сцепив руки на столе. Похоже, чем больше внимания я ему уделяю, тем более неловко ему становится. Это просто упоительно.

— Ну да… ну… нормально. — Боже, он совсем не хочет говорить. Ничего страшного, мне попадались и похуже. Через эту комнату и мое кресло прошло немало плохишей. Пока что я раскалывал всех.

— Вы когда-нибудь ссоритесь? Или спорите? — Вот он и попался. Люди на грани развода или убийства чаще всего говорят мне, что брак у них «нормальный». Думаю, людям очень трудно признаваться в таком посторонним. В конце концов, нас приучили в трудные времена лепить пластырь на пулевое отверстие, а на лицо — улыбку. Особенно когда в браке разлад.

— Ну, да, бывает. Ссоримся.

— Из-за чего вы ссоритесь?

— Ну… — Он опять отводит взгляд. Думаю, на этот раз он пытается скрыть чувства в глазах. Упаси господь мужчину проявить хоть какие-то эмоции. Он выдавливает крошечный смешок, который, судя по виду, дался ему с большим трудом. — Да из-за всего, в общем-то.

— Из-за всего? Это не похоже на «нормально». Это звучит паршиво.

— Ага, паршиво. Бывает, на самом деле. С тех пор как она забеременела. — Он все еще не смотрит на меня. Более того, он так старательно избегает моего взгляда, что почти полностью отвернулся. Картина с растением на стене, должно быть, невероятно увлекательна: многие из тех, кто сидел в этом кресле, подолгу на нее пялились. Забавно, я-то всегда считал, что это просто дурацкая картина с растением.

— Что изменилось между вами с тех пор, как она забеременела?

— Ссор стало больше. Гораздо больше. — Теперь он дошел до того, что уже не раскидывается, а, наоборот, старается занимать меньше места. Он вцепился себе в бедра и сидит прямо.

— Из-за чего вы ссоритесь? Постарайся конкретнее. — Теперь он водит ладонями вверх-вниз по бедрам — господи, он вообще может не ерзать?

— Да так, всякое, типа, я даже не знаю. Вечно что-нибудь. Каждый раз, как вхожу в дверь, что-то не так, типа, я что-то сделал не так. Я просто ничего не могу сделать как надо.

— Ты помогаешь с ребенком?

— Чувак, я стараюсь, — так теперь он называет меня чуваком? Похоже, стены уже рушатся. — Но это типа, а что мне делать-то? Я же не смогу сделать так, чтобы оно перестало орать. — О, интересно, очень интересно. Так теперь ребенок у нас «оно»? — И она кормит грудью, так что тут я ничем не помогу. И она никогда не хочет просто дать ему поорать. Она думает, что наша работа — вскакивать каждый раз, как оно пикнет, и выяснять, что не так. А я такой: она же так избалуется? — Чем сильнее он расстраивается, тем обрывочнее и путанее становятся его фразы. Но один шаг вперед у нас есть. Он назвал свою маленькую дочь «она», а не «оно».

— Значит, можно сказать, что у вас с женой разные взгляды на воспитание?

— О да. — Теперь он смотрит мне в глаза и яростно кивает. — Иногда я психую и такой: «Ну и что? Пусть этот чертов ребенок немного поорет!» — а она просто слетает с катушек!

— Слетает с катушек?

— О да, — теперь он копирует мое поведение: подается вперед и жестикулирует. Внезапно я его лучший друг. — Говорит, что я плохой отец. Говорит, что ненавидит меня. Терпеть не могу, когда она так говорит.

— Потому что ты ее любишь?

— Потому что меня это, блядь, бесит! — Он почти взрывается, но я видал и похуже, так что не реагирую.

— Потому что ты ее любишь?

— Ну да, наверное, — бормочет он.

— А дочь? Ее ты любишь?

— Конечно люблю! В смысле, она меня бесит до охренения. Но она все равно мой ребенок. Просто не думаю, что с ней надо носиться, как с английской королевой, знаешь? — О да, знаю. Я все о тебе знаю, Энтони Уиллис, и прекрасно знаю, что ты чувствуешь к жене и дочери.

— Жена обзывает тебя или унижает, когда вы ссоритесь?

— Ага. Ленивый ублюдок. Жирная задница. Тупой придурок. Нахлебник. Типа, она думает, что это я виноват, что не могу найти работу в этой сраной экономике. Я, видите ли, недостаточно стараюсь.

— Сколько ты уже без работы, Энтони? — Я знаю ответ, но все равно спрашиваю, просто чтобы посмотреть, как он будет извиваться.

— Ну, типа, давненько. Может, несколько месяцев? — Он вдруг перестает на меня смотреть и откидывается на спинку, будто думает, что, если отодвинуться достаточно далеко, вопрос его не достанет. Или, может, что я его не услышу. Но мне и не нужно его слышать, потому что я знаю, почему он на самом деле сидит в моем кресле.

— А жена работает?

— Нет, конечно. Она же не может работать из-за ребенка, так? Уволилась, типа, за пару месяцев до того, как ребенок родился. Ну не херня ли? Она целыми днями лежит, задрав ноги, а все носятся вокруг нее, будто она младенца Иисуса родила, а потом все орут на меня, чтобы я шел работать. Как будто это так просто.

— Если никто из вас не работает, на что вы живете? — Разумеется, и это я знаю. Но очень важно, чтобы он произнес все это вслух. Только так я смогу подвести его к правде.

— Ее родители, знаешь? У них вроде есть немного денег. Мы спим в гостевой спальне. Иногда. Иногда я сплю на диване, потому что не хочу, блядь, со всем этим возиться. Иногда просто хочется проспать всю ночь, чтобы этот ребенок меня не будил, знаешь? — Да, Энтони, знаю. Слишком хорошо знаю. — Она настаивает, чтобы ребенок спал в кровати. Не понимаю, почему нельзя просто поставить кроватку в ванную или в гостиную и дать ребенку немного поорать. Хоть бы даже несколько часов, если так мы сможем поспать, знаешь? Но нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Мне иногда нужно проспать всю ночь, знаешь?

— А твоя жена? Ей удается хоть иногда проспать всю ночь?

— А ей-то зачем? Чем она весь день занята? Вечно то спит, то смотрит телевизор, то просто прилипла к этому ребенку. А потом еще жалуется, что я должен мыть посуду и готовить ужин. Хотя я, между прочим, каждый день часами сижу в интернете и ищу работу. Но стоит мне сделать перерыв — можешь не сомневаться, она тут же придет и начнет на меня орать. — Забавно: пару минут назад он и предложения целиком не мог мне сказать, а теперь извергает целые абзацы. Ему больше не неуютно. Хотя он все еще ерзает. Глаз с меня не сводит, но руки так и бегают по всему телу, будто он весь в муравьях. Нечистая совесть, Энтони?

— Жить с родителями жены, наверное, тоже тяжело. — Я пытаюсь надавить на все болевые точки. Насколько сильно я смогу его завести? И в чем смогу заставить признаться?

— Чувак, ты даже не представляешь. — Представляю, Энтони, я все об этом знаю, но хочу, чтобы ты рассказал сам. — Ее папаша? Этот мужик меня, блядь, ненавидит. Прям на дух не переносит. Постоянно твердит ей, чтобы она от меня ушла, и очень хочет вышвырнуть меня из дома. Или убить, наверное. А мамаша ее — просто сука. Самая настоящая сука. Не любит, когда матерятся. Не любит, когда пьют. Или курят. Вообще ничего не любит, кроме своей внученьки. Носится с этим ребенком, как с даром божьим. А со мной? С мужиком, который этого ребенка сделал? Обращается как с дерьмом. Вот и пойми их.

— Ты ссоришься с ее родителями?

— И да, и нет. Типа, в лицо они мне ничего не скажут. Они говорят это ей. А потом мы из-за этого ссоримся.

— Ты злишься? — Мой голос теперь такой тихий, что это почти шепот. Я подаюсь вперед, готовясь к прыжку.

— А кто бы не злился?

— Насколько сильно?

— Ну, иногда, — его голос тоже становится тише, — я просто, типа, я просто… слышу этого ребенка. Как этот чертов ребенок орет. И, богом клянусь, мне хочется ее убить. — Теперь он держит руки перед собой, сжав пальцы. Сухожилия на руках выпирают, и под его прозрачно-бледной кожей отчетливо видны вены.

— И что ты делаешь, когда злишься? — Он уже у меня в руках. Он ответит на любой мой вопрос, но мне все же хочется, чтобы он пришел к осознанию сам. К тому же я еще не наигрался с ним.

— Я… я швыряю вещи. Ломаю вещи. Ее мамаша не любит, когда я напиваюсь, так что иногда, когда их нет дома, я просто швыряю пустые бутылки и разбиваю их. Хлопаю дверями, бью стены кулаками, пинаю стены. Один раз пробил кулаком дыру в двери нашей спальни. Я не могу с собой справиться. Это реально тяжело, знаешь? Быть мужиком, когда с тобой обращаются как с мелким пацаном. Я просто хочу хоть немного, блядь, свободы.

— Как реагирует жена? Когда на тебя находит ярость?

— Ну, знаешь, пугается там и все такое. Будто реально думает, что я ей что-то сделаю. Вся трясется. Однажды сказала, что если я ее хоть пальцем трону, ее папаша меня пристрелит. Чувак, да сейчас-то? Пусть этот жирный старый хрен валяет, стреляет! Это было бы, блядь, благословение.

— А малышка? Ты когда-нибудь делал ей больно?

— Господи, нет, конечно! Орал на нее, было дело. Говорил ей заткнуться. Но все родители срываются. Вообще-то это считается нормальным — иногда срываться. Но со мной обращаются, будто я чудовище какое-то. Иногда, когда она так, блядь, громко орет, я как будто больше не могу терпеть, и мне надо что-нибудь ударить.

— Например, стену? Или дверь?

— Ага, типа того! Знаешь?

— А как насчет лампы? Ты иногда разбиваешь лампы?

— Иногда, ага. Просто хочется, блядь, поспать. И секса. Это реально тяжело признать, особенно мужику. Но, знаешь, мы ведь не трахались еще с тех пор, как она была беременна? Она не понимает, потому что для нее это не так важно. Она ни одной-единственной секунды не думает о том, каково мне! Особенно учитывая, что подрочить я могу от силы раз в день, потому что у нас вообще никакого личного пространства. Приходится прятаться в ванной, как будто я опять пацан. Это унизительно. — К этому моменту во мне закипает почти ярость. Но я давно научился очень хорошо ее прятать. Лицо остается практически бесстрастным, хотя внутри я напрягаюсь перед решающим броском.

— Вспомни, когда вы с женой ссорились в последний раз. Из-за чего?

— Сначала из-за того, что я хотел, чтобы она реально показала, что любит меня, знаешь? Типа, положила ребенка хоть на две гребаные секунды и обратила внимание на меня, хоть раз. О, ей это не понравилось. Конечно, ей это не понравилось. Как я смею намекать, что я человек со своими потребностями, да?

— Под потребностями ты имеешь в виду секс?

— Не совсем. Я просто телесный человек, знаешь? Языки любви и вся эта хрень? Ну вот, у меня — прикосновения. Мне нравится, когда меня трогают. Знаешь, первой поцеловать или типа того хоть иногда? Дойдет до секса — значит, дойдет, но не обязательно. Но она могла бы хотя бы попытаться. Она вечно ныла, что если попробует, будет больно, но, типа, откуда, нахрен, ей знать, будет ли больно на этот раз, если она даже не попробует? — Стоит этого парня разговорить — и он может болтать бесконечно. Захоти я — он прямо сейчас выложил бы мне всю историю своей жизни. Но мне это не нужно. Мне нужно только одно, и я все ближе и ближе.

— Что было дальше?

— Если честно, плохо помню. — Теперь он ведет себя так, будто мы с ним старые приятели. Откидывается в кресле и потягивается. Похоже, поливая жену грязью, он набирается уверенности. Такие, как он, обожают поливать грязью. А когда им попадается кто-то, кто будет сидеть и слушать это и не надерет им задницу, они в полном восторге. Самое трудное в моей работе — делать вид, что такие мужчины не вызывают у меня отвращения.

— Ты ушел из дома, так? Ты был очень зол?

— Чувак, «зол» — это слабо сказано. Я был в бешенстве. Кажется, да, ушел. Может, пошел в бар или типа того? Наверное, нажрался в хлам, потому что ничего не помню.

— Не можешь или не хочешь? — Мне приходится говорить медленно, выговаривая каждый слог, чтобы не сорваться на крик.

— Это в смысле?

— Давай я тебе помогу. Ты не пошел в бар. Ты пошел на заправку. Купил много пива. Выпил много пива. Совсем один, на парковке у заправки. А что было потом?

— Э-э, я пошел домой? — Его бедный тупой мозг работает на пределе. Думаю, он впервые начинает задаваться вопросом, где находится. И, может быть, кто я, черт возьми, такой. Но на это нет времени, да и он все равно пока не поймет. Надо удержать его в колее. Мы приближаемся к переломному моменту.

— Да, ты пошел домой, а теперь сосредоточься и вспоминай. — Я так сильно перегибаюсь через стол, что практически на нем лежу. Мой взгляд так вцепился в его, что он не смеет отвести глаза. Нельзя дать ему отвлечься.

— Ее родителей все еще не было. Я этому очень обрадовался. Все думал, как мне повезло. А потом я реально разозлился.

— Почему ты разозлился?

— Ну, потому что эта гребаная дверь была заперта, а ключа у меня не было. И я колотил в дверь и орал, а она не шла открывать. Она нарочно не пускала меня в мой собственный дом. — Это не твой дом, Энтони, но сейчас это неважно. Дело движется.

— И как же ты вошел?

— О, легко. — Он опускает взгляд на свою окровавленную правую руку. — Разбил стекло в двери, просунул руку и отпер. Это было реально просто. И я был такой пьяный, что даже особо не больно было.

— А жена — она была внутри?

— Да, вроде… — Он все еще смотрел на свою руку, будто никак не мог понять. Я пока не могу позволить ему сложить головоломку. Он должен собрать кусочки по порядку.

— Энтони! Жена — что она делала? Что она сделала, когда увидела тебя?

— Она начала, блядь, орать. Громко. Чтобы я, нахрен, к ней не подходил. А, ну да, а потом она мне говорит, прикинь? Ее родители в полиции! Они хотят меня посадить! Из-за одного малюсенького удара, типа, даже не в полсилы!

— А ты что сказал?

— Я сказал, что если я сяду в тюрьму, то она отправится в больницу. И она, блядь, бежит, как мелкая сучка, в комнату своих родителей и запирается. Я слышу эту тупую суку через дверь. Она говорит по телефону: «О боже, он меня убьет, помогите, о боже». Я злой, начинаю пинать дверь. Я правда только напугать ее хочу, но тут дверь ломается. И не успеваю опомниться, как мне в лицо смотрит ствол. Она наставила на меня ствол, но у нее хватает наглости вызывать на меня копов? Хотя мне даже страшно не было. В смысле, я знал, что она не выстрелит, знаешь? Не может у нее быть столько смелости. Так что я просто иду вперед. А она пятится. И ревет. И говорит: «Не заставляй меня стрелять». И знаешь, что я сделал? Подошел прямо к ней, забрал ствол и приставил его себе к груди. И просто сказал: «Если собираешься стрелять — стреляй, блядь». И знаешь, что она сделала? Швырнула эту хрень на пол. И потом просто ревет и говорит: «Пожалуйста, не делай мне больно». Эта сука собиралась меня пристрелить! Можешь себе представить? — Он уже не балансирует на грани между слезами и смехом — он скачет через нее, как в классиках.

— Но она в тебя не выстрелила. Не смогла. — Игра окончена. Энтони Уиллис покинет мое кресло и заберет с собой свои грязные сальные волосы. Лучше он отсюда не выйдет — для него уже слишком поздно. Но, может быть, я смогу раз и навсегда избавить мир от его смрада. Может быть, я смогу как следует закончить работу, которую он оставил недоделанной.

— Нет, не смогла. Слишком милая была. Слишком добрая. Слишком сюсюкалась. Слишком трусливая. Черт, не знаю. Но она совершила, блядь, ошибку. Я увидел яркие огни. Ага, она вызвала на меня гребаных копов. Отказывала мне в сексе, будто я, блядь, недостоин, не пускала меня в мой собственный дом, наставила на меня ствол, а потом вызвала копов. И кому, конечно, копы поверят? Уж точно не мне. Они всегда на стороне бабы. Всегда. Наверное, потому что думают, что она им даст, знаешь? — Нет, Энтони, ни хрена я не знаю. — Как говорится, сегодня плачется в жилетку, а завтра скачет на члене.

— Что ты сделал со своей женой, Энтони?

— Ну, я подумал: а знаешь что? Может, показать ей, каково это, когда тебе в лицо тычут стволом. Так что я поднял его с пола и навел на нее. А потом… не знаю, я был такой пьяный.

— Нет, ты помнишь. Ты точно помнишь, что сделал.

— Помню, она закричала или вроде того, копы колотили в дверь. Меня это напугало.

— Скажи, что ты сделал! Скажи! — До меня доходит, что я уже не сижу, и я не могу успокоиться настолько, чтобы сесть обратно. Я его сломаю. Он смотрит на меня полными слез глазами — выглядит он при этом жалко и уродливо.

— Мне было так страшно.

— Нет, Энтони, страшно было ей.

— Кажется, там был какой-то несчастный случай, типа, она упала… — Его жилистые окровавленные руки теперь на лице. Они оттягивают кожу вниз, и глаза у него становятся обвисшими и нечеловеческими.

— Никакого несчастного случая. Что ты сделал?

— Кажется, я… кажется, я… — Теперь он раскачивается. Правда яростно с ним борется. Она рвется наружу, на свободу, и, думаю, совсем скоро она его одолеет. — Кажется, я ее застрелил…

— Кого застрелил? Кем она была? — Теперь я пересекаю комнату и встаю над ним. Мне хочется его ударить, но я знаю, что это бессмысленно. Поэтому я сражаюсь с ним единственным известным мне способом.

— Мою… мою жену… ее…

— Нет, Энтони, ее имя. Как ее звали?

— О боже, что происходит? Где я? Кто эти люди? — Он пытается подняться с моего кресла и обнаруживает, что связан, но не цепями. — Почему я не могу уйти? Почему не могу встать?

— Это мой последний вопрос, Энтони. Просто ответь на него, и я отвечу на твои. Я расскажу тебе все. Как ее звали? — Он подтягивает колени и прячет в них лицо, как уставший ребенок.

— Я не могу это сказать.

— Ты должен сказать, иначе никогда не выйдешь из этой комнаты. Никогда не встанешь с этого кресла.

— Пожалуйста, не заставляй меня… пожалуйста… — Теперь он рыдает в открытую, и мне невольно вспоминается, что он чувствовал к своей рыдающей, умоляющей жене.

— Ты не сможешь уйти, пока не скажешь. Другого пути нет. — Это самый трудный отрезок, но я знаю, что уже победил. Нужно только продолжать давить, он так близок к тому, чтобы сломаться. Его вой прекращается, и на несколько секунд он затихает. Он несколько раз глубоко вздыхает, и я даю ему эту передышку. Когда он поднимает на меня налитые кровью глаза, я понимаю, что подталкивать его больше не нужно. Правда пузырями поднимается на поверхность. Тишина густая, тяжелая, удушающая, и я знаю, что от этого облегчение, когда она прервется, будет только сильнее.

— Присцилла. Мою жену зовут Присцилла. — Слова выходят плоскими, лишенными чувств. Интересно, так же ли он выглядел, когда спускал курок.

— Ее звали Присцилла, — поправляю я. Поднявшись, я отхожу и снова сажусь в свое кресло по другую сторону стола. Пора ответить на кое-какие вопросы. — Тебя зовут Энтони Уиллис. Ты умер в 23 года. Это дом, в котором ты 10 лет назад убил Присциллу и себя. Это люди, которые живут здесь теперь. Ты их видишь, но они тебя не видят. И не слышат. У них есть для тебя послание.

Молодая пара на другом конце комнаты смотрит широко раскрытыми глазами. Я знаю, что они не видят и не слышат его. Но мурашки на их руках и паника на лицах говорят мне, что они его чувствуют. Девушка так сильно сжимает руку парня, что я вижу на его коже бледные следы пальцев. Энтони сидит в кресле и наконец выглядит тем, кто он есть: мертвецом. Глаза пустые и отрешенные, рот слегка приоткрыт.

— Они хотят, чтобы ты знал: теперь это их дом, и тебе здесь не рады. Тебе здесь никогда не были рады. Пора перестать бить их лампы, пробивать ногами дыры в их стенах и терроризировать их детей. Вот зачем я здесь. Чтобы передать тебе это послание и проследить за его исполнением. — Несколько секунд он не отвечает, но я готов подождать. Я давно усвоил, что смерть очень трудно принять, даже тем, кто ее заслужил. Меня не удивляет, когда он наконец начинает бороться со своими невидимыми путами. Он изо всех сил пытается хотя бы встать, но я знаю, что его цепи не разорвать. Люди куда сильнее него сражались с ними и проигрывали. Силу цепям придают его личные вещи. Его некролог, фотография, где он со своей покойной женой на школьном выпускном, и фотография его покойной жены с их маленькой дочкой. Пара, которой теперь принадлежит дом, пугается все сильнее, пока он бьется. Должно быть, от всей этой затрачиваемой энергии его присутствие стало сильнее. Если он продолжит в том же духе, они, возможно, смогут увидеть его во плоти.

— Нет! Это мой дом! Ты у меня его не отнимешь! Ты не заставишь меня уйти! — Теперь он бьется в полную силу, и это, надо признать, сильнее, чем я думал при первой встрече.

— Нет, Энтони, ты уйдешь. — Я достаю из кармана зажигалку, щелкаю ею, и появляется маленький огонек. Увидев его, Энтони, кажется, бледнеет еще сильнее. — Когда я сожгу эти вещи, ты освободишься от этого мира и отправишься туда, куда тебе суждено отправиться.

— Подожди! — Голос у него высокий, панический. — Куда я отправлюсь?

— Это тебе предстоит выяснить, Энтони. Я пока жив, так что не знаю. — Я подношу огонек к фотографиям перед собой, но он снова вскрикивает, и я позволяю ему сказать последние слова.

— Я попаду в ад? — тихо спрашивает он и умоляюще смотрит на меня.

— Не знаю, Энтони. Может, пришлешь мне открытку? — Я поджигаю фотографии. Я знаю, что пара в комнате слышит крик, потому что оба вздрагивают и бледнеют еще на тон. Девушка даже кричит в голос и дергается, будто вот-вот бросится к двери. К моему удивлению, им хватает смелости остаться. Помню, я и сам был в ужасе, когда впервые услышал предсмертные вопли не желающего уходить духа, которого насильно вырывают из этого мира. Но теперь я нахожу в этом некоторое удовольствие. Миру всегда не помешает поменьше Энтони Уиллисов. Конечно, именно самые ужасные люди, похоже, цепляются за жизнь сильнее всех. Может, потому что до смерти боятся того, что ждет их на той стороне, а может, потому что просто хотят причинить как можно больше боли. Так или иначе, знать это — не моя работа. Моя работа — избавляться от них. Не я выбрал эту работу — ее выбрали для меня.

Последние остатки Энтони Уиллиса покидают этот мир длинными завитками дыма, которые продолжают как-то не по-земному искрить. Молодая пара обнимает друг друга, пряча лица от жуткого зрелища, к которому я давно привык. В конце концов дым начинает рассеиваться, но в мутном воздухе комнаты все еще висит тяжелый запах серы. Да, кресло определенно придется отдать в чистку.

Следующие несколько мгновений стоит тишина, если не считать призрачных отголосков ухода Энтони. Наконец пара поворачивается ко мне. Лицо у девушки в дорожках слез, она вся дрожит; парень делает шаг вперед и обращается ко мне, не выпуская ее руки.

— Оно… оно ушло? — спрашивает он шепотом, едва громче дыхания.

— Да, он ушел. И больше не вернется. Хотя на вашем месте я бы все же присматривался, не будет ли других происшествий. Такое бывает нечасто, но это была травматическая смерть, в которой участвовал не один человек, так что я бы на всякий случай приглядывал и за женой.

— За женой? Той, которую он убил? — Его вопрос напоминает мне, что они слышали только мою часть разговора.

— Да. Маловероятно, что она все еще здесь, а даже если и так, не думаю, что она доставит вам какие-то неприятности. Но если возникнут проблемы, не стесняйтесь обращаться снова.

— Хорошо, спасибо. А, э-э, оплата? — неуверенно спрашивает он. Я никогда не прошу оплату вперед, потому что, по моему опыту, любой медиум, который просит деньги вперед, — мошенник.

— Мой помощник свяжется с вами по этому поводу. Вам есть где переночевать? Возможно, и завтра тоже?

— У моей мамы, дети сейчас там. А что? Еще не… безопасно? — Ему явно очень неловко говорить об этом. Им всегда неловко. Я замечаю, что многие люди, столкнувшись со сверхъестественным лицом к лицу, предпочитают замести это под ковер и стереть из памяти. Честно говоря, не могу их винить. Это не та тема, которую можно между делом поднять на корпоративном пикнике. А пересказ этой истории ночью у костра, кажется, только превращает все в шутку.

— Его присутствия больше нет, но остались дымка и дурной запах, которые, скорее всего, продержатся как минимум до завтрашнего вечера. Возможно, даже до следующего утра. Некоторым этот запах кажется невыносимым, а у кого-то от него даже бывают побочные эффекты. Ничего слишком серьезного: головные боли, тошнота, головокружение, перепады настроения. Безопаснее будет следующие две ночи провести где-то еще.

— По-моему, отличная идея. Я прямо сейчас позвоню твоей маме. — Девушке, похоже, не терпится уйти отсюда и вернуться, когда воспоминания будут не такими свежими и их будет легче превратить во что-то осязаемое. Она быстро выходит из комнаты, и, как только открывается дверь, давление в темной затхлой комнате ослабевает.

— Я не знаю, что сказать. Я вообще ничего не понимаю. Но слава богу, что есть такие люди, как вы. Что бы случилось, если бы мы вам не позвонили? То есть могло бы стать хуже?

— Что ж, если бы вы слишком долго ждали, я бы уже не смог помочь. Мне жаль, что вашу семью постигло такое несчастье, и надеюсь, вы сможете быстро оставить это позади. Детям, конечно, может понадобиться немного времени. Почему-то чем они младше, тем лучше, похоже, это запоминают.

— Даже малышка?

— Особенно малышка. Скорее всего, она будет помнить это долгие-долгие годы, когда вы давно все забудете. Простите, не хочу показаться грубым, но мне нужно успеть на самолет, так что надолго задержаться не могу.

— Нет-нет, конечно. Идите. Еще раз спасибо. — Меня провожают до двери, и я чувствую знакомый прилив свежего воздуха, солнечного света и жизни вообще.

Оригинал: Anthony Willis, daizydreamer

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу