Тоня сказала⁠⁠

— Ты ночью разговариваешь, пап.

Я буквально вижу, с каким трудом она выдавливает из себя эти слова — вязкие и бесформенные, будто комья разваренной овсянки, что лежит на её тарелке. В груди у меня на мгновение всё замирает, чтобы в следующий миг понестись лихорадочным галопом. Неужели проговорился? Неужели оставил что-то на виду, поленился убрать?

Да нет, чушь. Я сплю чутко, как цепной охранный пёс. И днём никогда не прикладываюсь к подушке — даже когда голова раскалывается от усталости. Жена с дочкой ложатся на два часа раньше меня. И на работу я ничего из своих «игрушек» не таскаю, всё лежит в надёжном месте, за семью печатями. Расходники — сразу в утиль, железки — тщательно и бережно чищу и под замок.

Мои пальцы сами собой нащупывают в кармане брюк старую складную «Белочку» с треснувшим пластиковым бочком. Смотрю прямо в зелёные, ясные глаза дочки. Ей всего шесть.

— И что же я говорил, Иришка? — голос у меня сейчас мягкий, домашний. Как шерстяной свитер, который вроде и колется, но греет.

Её рука с ложкой тянется к тарелке, размазывает кашу по краям.

— Ну, про дядю в синей куртке. Который на рельсах лежал. Ты говорил, что он сам упал, потому что скользко было. А вот Тоня мне сказала, что ты ему подножку поставил. Тоня говорит, ты злой.

На кухне вдруг стало тяжело дышать, воздух будто загустел.

— Какая Тоня? — спрашиваю я, и стараюсь, чтобы от нахлынувшего волнения не поменялась интонация. — Из садика девочка? Или подружка из соседнего подъезда?

— Да нет, пап, — Иришка вздыхает, совсем как взрослая, и начинает шумно жевать. — Тоня. Она у нас в коридоре живёт. За вешалкой.

У нас на площадке всего три квартиры. В первой живёт баба Маша, глухая как пень старуха. Во второй — семейка алкоголиков, там вечный ор и мат. Никаких Тонь там нет. В моем деле память — залог выживания. Стоит упустить малейшую деталь, оставить улику, и всё, привет — отправишься валить лес в тёплой компании.

— Иришка, посмотри на меня. — Я аккуратно кладу ладони на клеёнку стола. На ней жёлтые круги от старых чашек. — Откуда ты про дядю в куртке узнала?

Дочка кривит рот, ложка застревает у неё в зубах. Она начинает раскачиваться на стуле. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Этот звук отдаёт по телу россыпью мурашек.

— Ира! — я больше не могу совладать с собою и негромко, но тяжело бью ладонью по столу. Чашка с чаем испуганно звякает. — Отвечай быстро. Кто тебе это рассказал?

Нижняя губа у неё надувается, розовеет, глаза наливаются слезами. Перегнул. Чёрт, перегнул палку.

— Что тут у вас за крики? — из коридора доносится недовольно ворчащий голос жены.

— Всё нормально, Марина! — кричу я в ответ, а сам быстро тянусь к дочке, глажу её по голове, сую в руку печенье. — Прости, зайка. Папа просто пошутил. Папа дурак, да? Забудь.

Губа у Иришки медленно возвращается на место. Рёв отменяется.

В кухню заходит жена. На ней постылый махровый халат цвета засохшей грязи, волосы стянуты в тугой пучок. Она у меня детский психолог в районном центре. Вся такая правильная, дышит через нос, знает всё про «границы личности» и «детские травмы». Меня она держит за недалёкого мужика, работягу-ремонтника, которому несказанно повезло жениться на женщине с высшим образованием. Она даже не догадывается, сколько на самом деле стоят мот «услуги». Думает, что мы существуем за счёт её скромной зарплаты и моих грошовых шабашек, за отремонтированные холодильники. Всю основную часть денег я храню в купюрах по пять тысяч в старом сейфе. Сейф стоит в гараже, в самом глухом кооперативе на окраине, куда редко кто суётся.

— Олег, выйди на минутку, — цедит сквозь зубы Марина.

Я покорно плетусь за ней в тесную прихожую.

— Ты зачем на ребёнка кричишь? — Марина сердито скрестила руки на груди. — Она в последнее время и так тревожная. У неё фаза фантазирования.

— Да я не кричал... Она просто про какую-то Тоню говорит. Кто это?

Марина смотрит на меня с глубокой, почти брезгливой жалостью, что мне хочется взять её за подбородок и с силой сжать пальцы.

— Тоня — это её вымышленная подружка. Она с ней уже полгода «дружит». Для её возраста это вполне нормальные вещи, так детская психика компенсирует недостаток внимания со стороны вечно занятого отца. Всё, мне пора работать, у меня онлайн консультация. Не шумите.

Она уходит в свою комнату и плотно прикрывает дверь.

Я возвращаюсь на кухню. Иришка сидит тихо, доедает кашу.

— Слушай, Ируся... — я присаживаюсь перед её стулом на корточки. — А эта твоя Тоня... она какая?

— Ну, обыкновенная, — дочка шмыгает носом. — Только синяя немножко. И пахнет от неё, как от моего хомячка, который умер, когда мы на море были. Она говорит, ты у неё квартиру отобрал.

Внутри меня словно провернулось сверло.

Антонина Ивановна. Полтора года назад. Сталинка на проспекте Мира. Её племянник очень хотел получить наследство, чтобы закрыть крупные долги по бизнесу. Я отработал чисто: сердечный приступ в ванне. Никаких следов. Я даже её старинные золотые часы не взял — брезгую мародёрством.

— Она врёт, — тихо говорю я. — Папа честный человек. Настоящий мастер.

— Не-а, не врёт, — Иришка улыбается, и в этой детской улыбке мне чудится сытая, взрослая злоба. — Она ещё сказала, что у тебя в гараже за зелёной дверью лежит много-много денег. И железные пистолеты. И длинное ружье с прицелом. Тоня говорит, ты плохой. И что скоро тебя черти заберут в железную будку.

У меня подмышками проступает мерзкий, пахучий пот. Кожа становится холодной, как у рыбы на прилавке.

— Иришка, — я беру её за маленькие, тёплые ладошки. — А маме ты про Тоню рассказывала? Ну, про деньги... про пистолеты?

— Тоня просила никому не рассказывать, — шепчет дочка, наклоняясь к самому моему уху. — Но я маме вчера рассказала про ружьё. Потому что ружьё страшное. А деньги нет. Деньги — это хорошо, мама сказала, мы с ними укатим за границу, когда ты уедешь в командировку и больше не вернешься.

Она весело хихикает. А у меня перед глазами всё плывет серым туманом.

Значит, Марина знает. Или думает, что у меня есть тайник с левыми доходами. Для неё я ведь просто дурачок-технарь, который неумело скрывает заначку.

— Ладно, — говорю я, поднимаясь на ноги. Ноги ватные, совсем чужие. — Кушай, зайка. Папе надо по делам съездить.

Я пулей вылетаю из квартиры, даже не накинув куртку — прямо так, в свитере. На улице моросит мелкий петербургский дождь. Серое небо висит над высотками, словно грязное одеяло.

До гаража я добираюсь за двадцать минут. В ГСК «Якорь» как всегда пусто, за исключением мужика у эстакады, который ковыряется в утробе старого «Москвича». Я открываю ржавые ворота своего гаража, проскальзываю внутрь, включаю тусклую лампочку.

Вот он, сейф. Тяжёлый, советский, засыпной.

Я потратил четыре часа, чтобы перетащить всё барахло в арендованную через подставное лицо «Газель». Стволы, патроны, сменная одежда, пачки пятитысячных купюр, стянутые аптечными резинками. Всё это я перевёз на другой конец города, в убогий складской ангар промзоны.

Когда возвращался назад, на часах было уже около пяти вечера. Дождь кончился, уступив место влажному, грязному туману.

В прихожей было тихо. Из кухни пахло подгоревшим луком — Марина пыталась изобразить подобие семейного ужина.

— Зайди, — донёсся её голос из кухни.

Я зашёл. Она сидела у окна, сумерки за её спиной делали её лицо похожим на гипсовую маску. На столе лежал клочок бумаги с какими-то записями.

— Это что? — спросил я, кивая на листок.

— Это адреса, Олег, — Марина посмотрела на меня умными, всезнающими глазами. — Твой старый гараж. И какой-то склад в Рыбацком. Мне Ирочка всё рассказала. А ей её подружка Тоня, понимаешь? У нас необычный ребёнок, он поразительно чувствителен к лжи. Её подсознание выдаёт такие поразительные метафоры... Она так точно описала твой тайник, что я решила всё проверить. И знаешь что? Я поехала за тобой. На такси. И видела, как ты перетаскивал коробки в грузовик.

Я молчал. Внутри меня медленно, со скрипом поворачивались шестерёнки. Какая же она всё-таки дура. Академическая, сертифицированная дура. Верит в «подсознание» и «метафоры», когда под самым носом торчит настоящая, неподдельная мистика.

— Что в тех коробках, Олег? — Марина подалась вперёд. — Золото? Краденые запчасти? Ты ведь воруешь у своих клиентов, да? Мы разводимся. Я уже позвонила адвокату. Завтра мы подаём иск о разделе имущества. И поверь, твои тайники в Рыбацком приставы найдут первыми.

— Не найдут, — тихо сказал я.

— Это ещё почему? — она хмыкнула, победно вскинув подбородок.

Я вытащил из-за пояса под курткой маленький ПСМ. Самодельный глушитель, навинченный на ствол, сделал его похожим на диковинную чёрную дудочку.

Марина даже не успела испугаться. Она, наверное, подумала, что это игрушка. Логопед, психолог, специалист по детским душам. Она верила в правила. В законы. В то, что все люди на планет разговаривают лишь словами. И никто из них не способен высказаться посредством маленького кусочка свинца.

Сухой, короткий хлопок, похожий на плевок в подушку.

Маленькая пуля калибра 5.45 вошла ей точно между бровей. Выходного отверстия не было — черепная коробка удержала металл, пуля бешеной осой покрутилась внутри, превращая все её дипломы, умные мысли и планы на развод в тёплую, бурую кашу. Марина ткнулась лбом в стол, прямо на листок с адресами.

Я не чувствовал ничего, кроме сильного раздражения. Столько лишней работы. Теперь придётся ложиться на дно, менять паспорт, уезжать в холодную Сибирь или на Урал.

Но сначала — хвосты.

Я вышел на лестничную площадку и позвонил в соседнюю квартиру. Мне открыла баба Маша, которая держала за руку Иришку.

— Ой, Олежек, а Мариночка-то где? Сказала, на полчаса отойдёт... — зашамкала старуха.

— Мариночка занята, баб Маш. Спасибо, что посидели с дочкой. Иришка, пошли домой. Папа пришёл.

Баба Маша улыбнулась своим беззубым ртом и закрыла дверь. Ей несказанно повезло — она ведь глухая и ничего не услышала через тонкие стены панельки. Я решил её не трогать. Пусть спокойно доживает свой век.

Я завёл Иришку в коридор. К запаху пригорелого лука добавился запах пороха. Дочка послушно разулась, глядя на меня снизу вверх своими огромными, невинными глазами.

— Пап, а Тоня сказала, что ты маму убил, — тихо прошептала она.

Я замер, вцепившись в рукоятку пистолета, лежащего в кармане.

— Тоня говорит, ты всех убиваешь, кто тебе мешает. И дядю в красной куртке, и саму Тоню, и мальчика на озере... Она говорит, ты и меня убьёшь, потому что я много знаю.

Я посмотрел на дочь. Мою кровинку. Моё продолжение рода. В её глазах не было ни капли страха. Там было что-то другое — глубокое и холодное, как вода в давно заброшенном колодце. За её спиной, в тёмном углу прихожей, за вешалкой со старыми куртками, шевельнулась синюшная тень. Оттуда потянуло затхлым смрадом и мокрой землёй.

— Дурочка ты, Иришка, — тихо сказал я, медленно доставая пистолет. — Вымышленных друзей не существую. Они призраки. А призраки не могут причинить вред. Только живые.

Иришка смотрит на чёрный ствол, потом на тень за вешалкой, и тихонько, по-детски хихикает:

— Тоня говорила, что ты так и скажешь, папочка. Она говорит, что зря ты пистолет на предохранитель не поставил.

Легкая тяжесть от пистолета в руке куда-то улетучивается. Затем исчезает и само ощущение руки. Я лишь невольно наблюдаю, как она медленно поднимается, направляя дуло ствола прямо к моему виску. Раздаётся короткий хлопок и, и без того блёклый мир, теряет свои последние серые краски.

Превратившись в кромешный мрак.