Зима. Ночь. Лес. Я написал сборник страшных историй, рассказанных от первого лица. Заброшенные деревни, истории про ведьм, старые дороги, да не ведомые случаи в лесу.
Приятного прослушивания!

Потом начали потеть окна. Не снаружи, как от дождя, а изнутри, как будто дом дышал не воздухом, а водой. Тряпкой протирали - через час снова. Списали на лето, на печи, на старые рамы.

Потом в колодцах вода стала вести себя неправильно. Её черпали, ставили ведро на лавку, а через минуту поверхность в ведре становилась ровной и тёмной, как стекло. Не всегда. Как будто кто-то выбирал, когда показываться.

И только потом, когда уже стало трудно спорить с тем, что происходит, пришли первые сны. Одинаковые. У разных людей. Сначала говорили шёпотом, потом перестали рассказывать совсем. Сны всегда заканчиваются хуже, если их пересказывать.

*****

Марья Воронцова работала фельдшером на две деревни. Окольниково было старше, глуже и упрямее: здесь звали только когда совсем прижмёт. Зато когда звали - приносили не жалобы, а тело.

В тот день её вытащили из медпункта в пять утра. Не постучали, а просто открыли дверь, как к себе.

- Марья, вставай. - сказал мужик с опухшими глазами. - У нас Славка вернулся.

Она сначала не поняла, что значит "вернулся". Подумала - ушёл пить, пропал на ночь, пришёл побитый. В деревне это не новость. Но мужик не выглядел злым или облегчённым. Он был пустой, как после похорон.

- Откуда вернулся? - спросила Марья, уже надевая халат поверх майки.

Мужик не ответил сразу. Только сглотнул и посмотрел вниз.

- Из воды.

Она пошла с ним. По дороге заметила, что трава у забора мокрая, хотя дождя не было. На листьях висели тяжёлые капли, но не стекали. Двор держал влагу, как держат чужую руку - крепко, не отпуская.

Славка сидел на крыльце. Босой. Ступни были в сером налёте, сухом и мелком. Он держал руки на коленях и смотрел в одну точку. Пальцы у него были чистые, а под ногтями - тёмная полоска, будто он копал в мокрой саже.

Марья присела перед ним и попыталась поймать взгляд.

- Слав, ты меня слышишь?

Он моргнул. Вдохнул и выдохнул так ровно, что стало страшно. У живого человека дыхание всегда чуть неровное.

- Слышишь?

Славка повернул голову и вдруг улыбнулся. Улыбка была не его. Слишком спокойная, как у человека, который знает, чем всё закончится.

- Я дома. - сказал он, и голос у него был сухой, без хрипоты. Только в конце слова мелькнул второй звук, как эхо на полслога позже.

Марья дотронулась до его запястья. Кожа была холодной, но не как после озноба. Как после воды, которая стояла в тени.

В доме пахло мокрой тряпкой и чем-то сладким. Марья узнала этот сладкий запах позже, когда мох начал расти прямо из досок.

Жена Славки стояла у печки, с полотенцем в руках, и смотрела так, будто сейчас скажут приговор.

- Он где был? - спросила Марья, не поднимая голоса.

- На огород вышел ночью, - ответила жена. - И всё. С утра нет. А теперь сидит.

Марья заглянула Славке в рот. Язык бледный, губы сухие, а между зубами - тёмное, как грязь. Она решила, что это кровь. Провела ваткой - не кровь. Сажа.

Она дала ему воды. Он выпил, не морщась. А потом изо рта у него вышла капля. Чёрная. Капля упала на пол и не расползлась. Она лежала тенью.

Марья подняла взгляд на жену.

- Ночью не зовите его по имени. - сказала она, сама не понимая, откуда это взялось.

Жена кивнула слишком быстро.

- Мы и так не зовём. Он сам приходит.

Марья вышла на улицу и у крыльца вытерла руки о халат. Халат сразу пахнул железом, как после старой крови. Она подумала про сепсис, про отравление, про воду из колодца. Но в голове держалась другая мысль, простая и нелепая: это не болезнь. Это след.

В медпункте она открыла журнал вызовов и увидела новую запись. Аккуратным почерком, её же почерком, но она этого не писала.

Окольниково. Дом Славки. Вернулся.

*****

Фёдор Лаптев был трактористом и в Окольниково отвечал за дорогу. Не официально, не по бумаге, а по факту: если где-то размыло, если мостик повело, если колея ушла в грязь - звонили Фёдору. Он матерился, но ехал. Он любил технику и не любил, когда земля ведёт себя по-своему.

Летом, когда запах в деревне стал держаться дольше, он поехал к низине. Там, где дорога шла мимо старого березняка, вода всегда стояла близко, но раньше она была честная: видно, где лужа, где грязь, где кочка.

Кочек, которые всегда торчали в этом месте, почти не осталось. Земля стала ровной и гладкой, как после грейдера. Фёдор остановился, вышел из трактора и посмотрел на колею. Колея была сухая и чистая, без мокрых краёв и без следов. У низины так не бывает.

Он плюнул на землю. Плевок упал и не впитался. Лежал белым пятном.

Фёдор вернулся в кабину и поехал дальше, решив не думать. У него было правило: не думать, пока не сломалось.

Через десять минут он увидел свой же столб. Синий, с перекошенной табличкой "Окольниково". Он его сам ставил весной, чтобы грузовики не ехали по огородам.

Фёдор затормозил так, что трактор дёрнулся.

- Да ладно. - сказал он вслух.

Синий столб стоял слева, как и раньше. И березняк стоял. И канава была. Только следы его трактора шли не вперёд, а назад, в сторону деревни. Как будто он ехал туда и сюда одновременно.

Фёдор вылез и пошёл по колее. Через двадцать шагов увидел собственный след сапога. Тот же рисунок, тот же скол на носке. Рядом темнел свежий отпечаток босой ноги - мокрый, как будто по этой колее прошли только что.

Фёдор не любил говорить страшные слова. Он вернулся к трактору и развернулся. На развороте услышал звук, не похожий ни на двигатель, ни на птицу, ни на ветер. Скребок, как если бы по сухой доске тянули тупым ножом. Скребок шёл под землёй, прямо под колёсами, и уходил в сторону, будто выбирал, где мягче.

Когда он приехал домой, жена спросила, почему он так быстро.

Фёдор посмотрел на дом. Дом стоял как стоял, но под окном появилась зелёная полоса. Мох. Откуда мох в июле на сухой стене, если дождей почти не было.

- Дорога дурит, - сказал он.

Жена усмехнулась, но не весело.

- Не дорога, а сами дома.

Вечером они услышали, как дом дышит. Это было не от печки и не от трубы. Стена, в которой доски чуть разошлись, на секунду как будто втянула воздух, а потом выдохнула. Выдох был влажный и пахнул тиной.

Фёдор постучал по стене кулаком. Доска отозвалась глухо, как мокрая.

Изнутри, где должна быть сухая пустота, пришёл короткий чавкающий звук. Как если бы кто-то жевал медленно и без зубов.

Фёдор взял фонарь и посветил под дом. В щели между землёй и нижним венцом блеснула вода. Это была не лужа и не подтёк. Вода стояла, как глаз, и в ней не было отражения.

*****

Василиса Кузьмина жила на краю деревни, где за огородами начинался березняк. Ей было за семьдесят, и она говорила так, будто каждое слово надо выдохнуть экономно. В Окольниково над ней смеялись, пока могли. Потом перестали.

Когда появился запах, Василиса сказала:

- Не ваш это запах. Не от земли.

Когда начали потеть окна, она сказала:

- Дом плачет не от дождя.

Когда пришли первые сны, она сказала:

- Не рассказывайте. Не зовите.

Её слушали вежливо и делали наоборот. В деревне так устроено: пока беда не коснулась лично, она чужая.

После Славкиной ночи Василиса пошла к медпункту и долго стояла у двери. Марья открыла и увидела старуху с пустым лицом, без просьбы.

- Ты записываешь? - спросила Василиса.

Марья кивнула.

- В журнал. Чтобы не забыть.

Василиса вошла и посмотрела на стол. Там лежала пачка соли. Марья держала её не для готовки.

- Соль держи у порога. - сказала Василиса. - И не обещай никому. Даже себе.

Марья хотела спросить "почему", но старуха уже развернулась к выходу.

- И ещё. Если услышишь, что зовут по имени из пустого места - молчи.

Марья усмехнулась, чтобы спрятать страх.

- Я и так молчу, когда мне страшно.

Василиса посмотрела на неё так, будто это не шутка и не помощь.

- А надо молчать, когда хочется ответить.

*****

Через неделю Окольниково стало мокрым. Не дождливым, а мокрым. Влага стояла в воздухе, цеплялась к коже, не высыхала на полотенце. Тряпки в доме пахли так, будто ими вытирали не пол, а берег.

Собаки перестали лаять. Сначала ночью. Потом днём тоже. Они сидели у калиток и смотрели в одну точку, как Славка на крыльце. Если к ним подходили, они не рычали. Они отворачивались, как от хозяина.

Коровы начали давать меньше молока. Молоко было нормальным на вид, но на вкус - с железом. Марья попробовала раз и больше не пробовала.

Куры несли яйца с тонкой скорлупой. Скорлупа была влажной, будто яйцо только что из воды.

Кошки стали ходить осторожно, как по льду. Они обходили места в доме, где пол выглядел слишком ровным. А ровного в Окольниково становилось больше.

Сначала мох полез по низу стен, как зелёная плесень. Его сдирали, мазали известью, матерились. Он появлялся снова. Потом мох полез внутрь, под половики, под кровати, под печь. Он был мягкий, тёплый и влажный, как ладонь у лба больного.

Однажды ночью у Фёдора в доме из-под пола выдавило пузырь. Не воздух, не вода. Большой, как кулак. Он поднялся между досками, дрогнул, лопнул и оставил мокрую слизь, пахнущую сладко и гнило.

Жена вскрикнула, а Фёдор наступил на слизь сапогом. Сапог не провалился, но подошва стала холодной, как после холодной воды. Холод держался до утра.

Утром под подошвой осталась тёмная полоса. Не грязь. След.

В тот же день у соседей корова отказалась заходить в хлев. Её тянули за верёвку, ругались, били по боку ладонью, а она упиралась и мычала без звука, открывая рот так, будто забыла, как мычат. Под ногами у неё была сухая земля, но копыта оставляли мокрые отпечатки. Отпечатки быстро темнели и становились матовыми.

Ночью пропал пёс у Бессоновых. Не пропал насовсем, а пропал по-деревенски: дверь в сенях утром была закрыта, цепь висела на гвозде, а пса не было. К обеду он пришёл сам и лёг у порога. Лёг так, что его нельзя было обойти. Лежал, как сторож, только сторожил не дом - улицу. Слюна у него была тёмная, и пахла железом.

Фёдор хотел отвести его палкой, но палка прилипла к шерсти - шерсть была липкая. Пёс поднял голову и посмотрел на него глазами спокойными, почти человеческими. Фёдор выдернул палку и увидел на дереве тёмную полоску, как от сажи. Полоска не стиралась.

В ту ночь снова задышал дом. На этот раз не стена - пол. Доски у печки на секунду поднялись и опустились, и из щели вышел влажный воздух. Он был тёплый, и в нём было что-то жующее. Фёдор посветил фонарём в щель и увидел, как снизу ползёт мох. Не растёт, а ползёт, тонкой кромкой, как язык.

*****

К концу второй недели люди начали пропадать по одному. Не сразу. Сначала исчезла девчонка, которая любила бегать к речке. Сказали: утонула. Потом исчез мужик, который ушёл проверить сети. Сказали: запил и ушёл.

Но запил - это когда остаются бутылки и следы. А здесь исчезали так, будто человек вышел из двери и не дошёл до калитки.

Марья закрывала вызовы и видела, как меняется речь. Люди начали говорить короче. Не потому, что умнее, а потому, что слова стали опасны. В каждом "обещаю" слышался крючок.

Славка, который вернулся, начал ходить по деревне ночами. Его ловили у чужих окон. Он стоял и слушал. Не заглядывал, не стучал. Слушал.

Однажды он подошёл к дому Фёдора и тихо сказал в щель под дверью:

- Выходи.

Голос был не его. Фёдор узнал свой собственный тембр. Даже паузу узнал.

Фёдор взял соль и высыпал у порога полосой. Кристаллы легли ровно. Через минуту они стали серыми, как пепел. Снаружи кто-то тихо засмеялся, будто ребёнок.

Фёдор не вышел. Утром он нашёл у порога мокрый след босой ноги. След начинался на сухой земле и обрывался у самой соли.

*****

Через месяц исчезло пятеро, и в клубе собрали сход. Говорили громко, спорили, ругались. Обещали вызвать полицию, МЧС, военных, кого угодно. Слова летали, как камни, и каждый камень падал в воду.

Василиса сидела в углу и молчала. Её не спрашивали. Её вспомнили только тогда, когда свет в клубе мигнул и погас на секунду.

В темноте кто-то тихо сказал:

- Я здесь.

Фраза была ровная, без эмоции. Свет включили, все зашевелились, закашлялись, начали говорить ещё громче, делая вид, что не слышали.

Василиса поднялась и пошла к выходу. Её никто не остановил.

На улице туман стоял низко, хотя вечер был тёплый. В тумане, на уровне колен, мигнули огоньки. Несколько точек, тёплых, спокойных. Они моргнули в такт чужому дыханию.

Василиса остановилась. Огоньки поплыли вправо, показывая сухую полосу между дворами. Полоса выглядела удобной, как тропа к дому. На этой полосе не было ни одной кочки.

За Василисой из клуба выбежал мужик.

- Баба, ты куда? - крикнул он.

Её имя он не сказал. Но голос у него был громкий, и это было почти то же самое.

Огоньки мигнули чаще. Василиса бросила горсть соли на сухую полосу. Соль потемнела и ушла вниз, как в воду. Полоса смазалась и пропала.

Мужик выругался.

- Что ты творишь!

Василиса посмотрела на него спокойно.

- Я тебе дорогу не закрыла. Я тебе яму показала.

*****

На другой день мужики решили, что хватит "слушать бабьи страшилки". Притащили канистры, лопаты, топоры. Фёдор пригнал трактор к низине - думали вырезать воду канавой, чтобы ушла, как уходит нормальная вода.

Ковш вошёл в землю легко, как в мокрую тряпку, и сразу стало тихо. Не тише, чем обычно, а так, будто звук провалился вниз. Фёдор почувствовал, как под сиденьем что-то шевельнулось, и трактор чуть просел, будто его потянули за колёса.

- Назад! - крикнул кто-то, и голос прозвучал глухо, как через воду.

Фёдор дал газу. Колёса крутились, а трактор не ехал. Земля держала его мягко и крепко. Мужики бросились к тросу, начали цеплять, дёргать, материться. Трос натянулся и повёл вниз, как в яму.

Земля вздулась большим серым пузырём с тёмной каймой. Он дрогнул, лопнул и обдал ноги влажным. Влага не капала. Она цеплялась к коже и тянула холодом.

Фёдор высыпал соль прямо на след от колеса. Соль легла кругом, и на секунду трактор будто отпустило. Колёса нашли опору, машина дёрнулась и выскочила на сухое.

Они отъехали к огородам и решили жечь мох на стенах. Плеснули бензином на зелёную полосу, поднесли спичку. Огонь вспыхнул и тут же сел, как будто его накрыли мокрым. Вместо дыма поднялся туман, плотный и ровный.

В тумане на уровне колен мигнули огоньки. Несколько точек, спокойных, тёплых. Мужики увидели сухую полосу между дворами и пошли туда, уверенно, как к дому.

Василиса успела только сказать:

- Не ходи.

Слово было простое. Но оно прозвучало поздно. Один мужик шагнул на сухое и исчез по колено, без плеска, как в вату. Он рванулся, закричал, но крик ушёл вниз и стал шорохом. Остальные попятились, а огоньки мигнули чаще, как довольные.

Фёдор посмотрел на место, где исчезла опора, и увидел в тумане фигуру. Высокую. Ровную. Она стояла так, будто ждала решения. Лица не было, только тёмное пятно там, где должно быть.

Фёдор понял: раньше это было бы просто страхом. Теперь это было телом.

*****

Чёрная берёза без тени появилась на третий месяц. До этого на окраине, где березняк переходил в низину, росла старая берёза. Её знали все: на ветки кидали сети сушиться. Вокруг росла трава и осока.

Пень, про который потом будут говорить в снах, был не здесь. Здесь болото поставило свой узел, чтобы держать Окольниково на месте.

Потом берёза стала темнее. Белая кора ушла, стала чёрной и мокрой, а узоры на стволе пошли, как жилы. И самое странное - под ней перестала ложиться тень, даже в полдень. Земля вокруг стала ровной и мягкой, как губка.

Однажды утром Фёдор увидел, что возле берёзы стоит домик. Маленький, низкий, на тонких сваях, будто его поставили на воду, чтобы не утонул. Домика вчера не было. И никто не мог объяснить, откуда он.

Фёдор хотел пойти и посмотреть, но ноги сами остановились - ему вдруг стало ясно: туда нельзя без разрешения.

Вечером туда пошла Василиса. Она взяла корку хлеба и банку соли. Её несли руки, а ноги делали шаги сами, как по давно известной тропе.

Домик оказался ближе, чем должен был быть. Десять минут пути превратились в две.

У порога не было доски. Был мох, плотный, мокрый. Мох не приминался под ногой, а пружинил.

Внутри домика было темно, но не страшно. Темнота была как в колодце. От неё не ждёшь удара, от неё ждёшь воду.

Старик сидел у стены. Кожа у него была как мокрая кора, борода в тине, глаза усталые. Он не поднимался, не пугал, не улыбался.

Он сказал:

- Рано пришла.

Василиса поставила хлеб на мох.

- Поздно будет хуже.

Старик посмотрел на хлеб, потом на неё.

- Слова любишь.

- Люди любят. - ответила Василиса. - Я их отучаю.

Старик хмыкнул так тихо, что звук больше был похож на пузырь в воде.

- Не отучишь. Они в слова верят сильнее, чем в землю.

Василиса не спорила.

- Ты видишь, как оно растёт?

Старик молчал долго. Потом сказал:

- Оно не растёт. Оно вспоминает.

Василиса стиснула губы. Ей хотелось спросить "что", "почему", "когда". Но она знала: вопросы здесь тоже цена.

- Дорога петлёй пошла, - сказала она вместо этого. - Люди уже не выходят, как раньше.

Старик кивнул.

- Место есть. Места нет.

Эта фраза прозвучала спокойно, как про погоду.

Василиса почувствовала, что у неё холодеют пальцы.

- Кого оно забирает?

Старик поднял взгляд. В его глазах не было злости. Было усталое равнодушие, как у воды.

- Кого зовут. Кого ждут. Кого ищут.

Василиса поняла, что услышала ответ, который не спасёт никого. Она поднялась.

- Ты с людьми говоришь?

Старик посмотрел на тёмный угол.

- Я с водой говорю. Люди слышат, если тихо.

Василиса вышла, не оборачиваясь. За спиной домик остался там же, но на шаг ближе, чем был. Как будто берёза притянула.

*****

После домика люди начали видеть старика и днём. Сначала как тень у воды. Потом - как фигуру в тумане. Он стоял у берёзы, и рядом с ней туман становился ровнее, спокойнее.

К нему пошли те, кто уже не мог терпеть. Пошли с просьбами. Просьбы произносили вслух. И в тот же день у этих людей садился голос.

Они возвращались домой и говорили хрипом. Родные не узнавали их по голосу и раздражались, будто перед ними чужой. Это было хуже, чем молчание. Молчание хоть честное.

Марья видела это и записывала. В журнале вызовов появлялись слова, которых она не писала.

Голос забрали. Тихо.

Она закрывала тетрадь и прятала её в шкаф, но утром тетрадь лежала на столе раскрытая. На странице была мокрая кайма, как будто тетрадь ночью дышала вместе с домом.

*****

Серьёзные вещи начались тогда, когда в Окольниково перестали пропадать по одному. Исчезать стало то, без чего деревня перестаёт быть деревней: лавки, калитки, дома.

Сначала исчезла лавка у магазина. Стояла всегда, на ней сидели мужики. Утром её не было. Доски на земле - нет. Следов - нет. Место на земле было мокрым, как после ведра, и пахло сладким.

Потом исчезла калитка у соседей. Сама ограда стояла, а калитки нет. Как будто человек живёт, но входа к нему нет.

Потом исчез дом на углу. Не сгорел, не развалился. Просто на его месте стоял мох и вода, и воздух там был холоднее.

Люди начали говорить: "это кто-то украл". Им было легче поверить в воров, чем в то, что дом можно забрать без рук.

В ту ночь Фёдор услышал, как под домом кто-то ходит. Не крыса. Тяжёлые шаги, мокрые, с паузой. Он посветил фонарём в щель и увидел глаз. Не человеческий. Чёрный круг без блика. Глаз моргнул один раз, и фонарь мигнул вместе с ним.

Из-под пола пришёл короткий влажный хлюп, и доска у печки на секунду приподнялась, будто кто-то снизу проверил, мягкая ли она.

Фёдор высыпал соль по периметру пола. На утро соль стала серой и слежалась, как мокрый песок.

В ту же ночь у соседей пропала собака. Утром собака сидела на крыльце. Мокрая. Молчаливая. У неё были две лишние складки на шее, будто кожа стала больше, чем тело. Она смотрела в дом и не моргала.

Хозяин попытался погладить. Собака не отстранилась. Но под ладонью шевельнулось что-то твёрдое, как корень.

*****

К середине августа к Марье пришла женщина. Марья сначала подумала: заблудилась, пришла с берега, мокрая, бледная.

Женщина стояла у окна медпункта и смотрела внутрь. На ней была рубаха, мокрая, прилипшая к телу. Лицо было знакомое, но Марья не могла вспомнить - откуда. Это было самое неприятное: знакомое без памяти.

Марья вышла на крыльцо.

- Вам плохо?

Женщина улыбнулась. Улыбка была тихая, правильная.

- Помоги. - сказала она.

Голос был тёплый, женский. И в конце каждого слова мелькал второй звук, мокрый.

Марья почувствовала, что ей хочется шагнуть ближе: не помочь, а просто подойти. Так тянет к тёплой батарее в холоде.

Изнутри, из коридора, прозвучал другой голос. Детский.

- Марья.

Она вздрогнула. В медпункте детей не было. Она жила одна.

Женщина у окна повернула голову, как будто слушала. Потом снова посмотрела на Марью.

- Скажи, что придёшь. - попросила она.

Марья не ответила. Она закрыла дверь и опустила засов. Сердце билось быстро, рот пересох. Снаружи у окна раздался тихий смешок - короткий, как выдох.

Через минуту женского силуэта у окна не было. На стекле остался мокрый след ладони, тонкой и длинной. След не стекал. Он висел на стекле как рисунок.

Марья протёрла его тряпкой. На тряпке осталась чёрная полоса, и тряпка пахнула железом.

Она поняла, что дальше будет хуже. Не потому, что пришла женщина, а потому, что она почти ответила.

*****

К концу августа дома в Окольниково стали похожи друг на друга не внешне, а по звуку. Днём они ещё держали вид: крыши, наличники, занавески. А вечером, когда падала жара, из каждого дома выходил одинаковый влажный выдох. После выдоха в сенях становилось скользко, и по углам начинало тихо хлюпать, хотя луж там не было.

Мох добрался до печных поддувал. Он рос не как плесень, а ровно и упруго, в одну сторону, словно его кто-то приглаживал. Его вырывали - он оставлял на досках тёмные нитки, похожие на жилы. Соседка Марьи пришла и сказала, что у неё под половиком пошли "пузырьки". Марья подняла половик и увидела: из щели между досками выходят маленькие серые пузыри, лопаются и оставляют мокрый ободок. Ободок не высыхал.

Живность стала вести себя тише, чем должна. Куры перестали хлопать крыльями. Поросята перестали визжать. Коровы стояли у стенок хлева и смотрели в одну точку, будто слушали. Только кошки ещё пытались быть кошками: ходили по краю, проверяли лапой, останавливались перед "слишком ровным". Но и они начали спать на подоконниках, глядя в темноту, как в воду.

Фёдор однажды ночью проснулся от того, что кто-то в доме глотнул. Не человек. Дом. Звук был короткий и мокрый. После этого по комнате пошёл запах железа, и на стекле у окна выступил круглый матовый след, как дыхание. Фёдор поднялся, прошёл к двери, хотел выйти на крыльцо - и увидел, что доски крыльца заросли мхом так плотно, будто это уже не доски, а берег.

Он вышел всё равно и услышал, что на улице кто-то разговаривает. Не громко. Почти шёпотом. Фёдор пошёл на звук и увидел у колодца двоих мужиков. Они стояли над ведром и слушали воду, как радио.

Один сказал:

- Он говорит.

Второй кивнул и добавил:

- Сказал, чтобы не жгли. Поздно.

Фёдор заглянул в ведро. Вода была чёрная и гладкая. В ней не было отражения лица. Только тёмная глубина, как будто ведро стало дырой.

Из глубины пришёл тихий голос:

- Не зовите.

Фёдор отступил. Мужики не отступили. Они стояли, как зачарованные, и в этот момент из их ртов вышел сухой, чужой хрип. Слова не получились.

Фёдор понял, что старик говорит со всеми. Просто не все слышат вовремя.

Наутро этих мужиков в деревне не узнали по голосу. Они открывали рот и пытались объяснить, что слышали, но выходило одно и то же, тонкое и чужое. Жёны кричали на них, как на пьяных. А мужики смотрели в землю и тёрли горло ладонью, будто там осталась чужая верёвка.

*****

Окольниково затянуло в одну ночь, но готовило эту ночь долго. Днём было жарко. Люди работали в огородах и делали вид, что всё как всегда. К вечеру туман поднялся низко, ровно, без ветра.

Телефоны ловили сеть, но звонки не проходили. СМС уходили, но возвращались пустыми. На экране было "доставлено", а в голове - тишина.

Фёдор решил уехать. Он завёл трактор, посадил жену, мешки с вещами, документы. Поехал по дороге, которую знал.

Через пятнадцать минут увидел свой же столб. Синий. "Окольниково".

Жена не заплакала. Она просто посмотрела на него и сказала:

- Мы уже были.

Фёдор развернулся и поехал в другую сторону. Через двадцать минут увидел тот же столб. Туман стал плотнее, и в нём на секунду промелькнула фигура. Высокая, неподвижная. Как человек, но без лица. Фигура стояла в стороне от дороги, и вокруг неё туман был темнее.

Фёдор затормозил. Сердце ударило в горло.

Фигура подняла руку и медленно, очень спокойно, провела пальцем по воздуху. Не угрожая. Отмечая.

В тот момент трактор заглох.

Фёдор попытался завести снова. Стартер крутил, мотор не схватывал. Как будто топливо стало водой.

Жена прошептала:

- Не смотри.

Фёдор не смотрел. Он смотрел в руль. Но боковым зрением видел, что фигура не уходит. Стоит и ждёт, пока они решат.

На заднем сиденье зашуршали мешки. Фёдор обернулся и увидел, что мешок с документами мокрый. Вода выступила из бумаги, как пот. Паспорта стали мягкими, страницы липли друг к другу. Чернила расплывались, а в некоторых местах исчезали совсем.

Фёдор понял простую вещь: если место можно забрать, можно забрать и бумагу.

Он вылез из трактора и пошёл к туману, в сторону чёрной берёзы. Ноги сами выбрали направление. Фёдор упрямо шёл как на работу: он же чинил дороги и верил, что землю можно заставить держать. Он просто знал, что если где-то есть выход, то он будет у того, что здесь всё держит на месте.

У берёзы стоял домик. Тёмный, низкий. На сваях. Вокруг вода стояла гладко.

Старик сидел у порога. Смотрел на Фёдора так, будто видел его давно.

- Поздно. - сказал старик.

Фёдор сглотнул. Вкус железа поднялся во рту, как от крови.

- Выход где?

Старик не улыбнулся.

- Выход там же, где вход.

Фёдор понял, что это не ответ. Это предупреждение.

Старик кивнул на воду.

- Она всё равно вспомнит. Ты только реши, что ты отдаёшь.

Фёдор хотел сказать "ничего", но за спиной, из тумана, прозвучал голос жены:

- Федя!

Она не кричала. Просто позвала. И в этом слове было столько жизни, что туман на секунду как будто шевельнулся.

Старик закрыл глаза.

- Вот. - сказал он тихо. - Крючок.

Из воды поднялся пузырь. Большой, как голова. Он дрогнул и лопнул без звука. Изнутри пахнуло сладким.

Фёдор обернулся и увидел, что туман между трактором и домом стал плотнее. В нём шевелились тени. Уже не огоньки. Не голоса. Тела.

Старик сказал:

- Место есть. Места нет.

И добавил, почти без голоса:

- Берёза держит место.

Фёдор посмотрел на берёзу. Ствол был чёрный и мокрый, а под ним не было тени, как будто солнце обходило это место стороной. И вокруг берёзы вода стояла гладко, будто ждала.

Василиса подошла к домику из тумана. Она шла медленно, но ровно, как по последней своей тропе.

- Ты говорил. - сказала она старику. - Они не слушали.

Старик посмотрел на неё устало.

- Ты тоже слушала не сразу.

Василиса не обиделась. Она кивнула.

- Дай им слово. Любое. Чтобы не звать.

Старик долго молчал. Потом снял с пальца тёмное кольцо. Не металл. Похоже на монету, но без рисунка.

Он положил её на мох.

- Глухая. - сказал он. - Положишь на язык - не скажешь лишнего. Но потом не услышишь нужного.

Василиса взяла монету двумя пальцами, как горячее.

- Цена понятная.

Старик посмотрел на Марью, которая стояла чуть в стороне, прижимая к груди тетрадь вызовов. Она не помнила, как дошла сюда. Только знала, что если отпустит тетрадь, она забудет, что было.

- Ты пишешь, - сказал старик.

Марья кивнула.

- Пиши до конца. Потом всё равно сотрут - и на бумаге, и в голове. Но пока запись держится, это нитка: по ней ещё можно вспомнить, кого забрало и где искать.

В тумане зашевелились фигуры. Длинные, мокрые, с руками, которые тянулись не чтобы хватать, а чтобы отмечать. Одна из фигур остановилась у трактора и наклонилась к кабине, как к колодцу.

Фёдор услышал знакомый влажный хлюп - тот, что раньше был под полом. Теперь он был в тумане.

Жена Фёдора шепнула:

- Федя, давай домой.

Голос был её, но интонация была чужая. Слишком мягкая.

Фёдор понял, что дом уже не там, где был. Дом теперь здесь, в тумане, и он зовёт.

Марья открыла тетрадь. Страницы были влажные. Чернила расплывались, но последние строки держались.

Окольниково. Поглощение. Туман стоит. Дома дышат.

Она подняла голову и увидела, что домики вокруг берёзы уже не дома. Стены заросли мхом, окна запотели изнутри, двери стали мягкими, как мокрая ткань. Домов было много, но они стояли слишком близко, как будто деревня сжалась в комок.

Изнутри одного дома донёсся чавкающий звук. Потом - короткий вдох, как у Славки на крыльце. Потом - тишина.

Старик сказал спокойно, как про погоду:

- Вот и всё.

Туман сделал шаг. И Окольниково исчезло не в темноте, а в воде, которая не плеснула.

*****

Утром на карте ещё можно было найти Окольниково. Карандашом. На бумаге. На экране.

На месте дороги была петля. На месте домов - мох и гладкая вода. На месте клуба - туман, который стоял стеной, как занавес.

Говорили, что из Окольниково всё-таки успели уйти несколько человек. Пришли в соседние деревни без вещей, с мокрыми документами, где буквы расплылись и стали пустыми. Они не рассказывали, как вышли. Они только просили не звать их по имени и закрывали рот ладонью, когда рядом становилось тихо. У всех у них во рту держался металлический привкус, как будто они ещё дышали тем туманом.

На краю этой стены стояла чёрная берёза без тени. Вокруг неё вода была гладкая, без блика. Рядом на сваях стоял маленький домик, и в нём кто-то жил.

Иногда из тумана доносилось:

- Место есть.

А дальше - тишина.

В кабинке у крайней стены стоял кроссовок. Сухой, чистый, с двойным узлом на шнурке. Будто её сняли не в драке, а дома, перед сном. От кроссовка тянулась мокрая полоска по плитке, ровная, без разрывов, как след от мокрой верёвки. Полоска уходила к унитазу и обрывалась у края чаши.

Если наклониться, в чёрной воде можно было услышать вдох и выдох. Не плеск и не бульканье. Ровный, терпеливый звук, как у человека, который сидит под водой и не торопится.

Запах хлорки держался у двери, а дальше начиналось другое. Влажная тина, холодная железка, мокрая тряпка, которую забыли в ведре. И ещё - что-то сладкое, как в жару у раздавленной ягоды. Это в школе тоже не должно было появляться.

Вода не шевелилась даже от сквозняка. Лампа под потолком мигала, но на поверхности не возникало ни одной ряби. Тёмное не отражало. Оно просто лежало в чаше и делало вид, что это обычная вода.

Тимуров кроссовок стоял рядом, и от этого было хуже всего. Вещи здесь оставались правильными. Значит, неправильно было место.

*****

Павел приехал без сирены. Это было правило, которое в деревне понимали лучше любого приказа: если сирены нет, значит, помощь уже не про помощь, а про то, чтобы не стало хуже.

В школе пахло мокрой тряпкой и тиной, и этот запах не должен был быть здесь. В коридоре стояли взрослые. Они держались кучно, как на похоронах, и всё равно каждый говорил отдельно, громко, упорно, будто голосом можно вытянуть из стены живое.

Имя мальчика повторяли снова и снова. У кого-то оно срывалось на крик, у кого-то на шёпот, но звучало одинаково тяжело. Павел слушал и ловил себя на том, что тянет ладонь к рту, как будто рот - дверь, которую надо закрыть.

- Тимур! - крикнул мужчина, и слово отлетело в конец коридора.

Из глубины здания ответил мокрый шорох. Не шаги. Не вода в трубах. Сухое место зашевелилось, как если бы по линолеуму протащили мокрую тряпку.

Люди замолчали, потом заговорили ещё громче, делая вид, что не слышали. Павел поднял руку.

- Тихо. - сказал он.

Его услышали только те, кто уже боялся. Остальные продолжали звать.

Кто-то сорвался и побежал в конец коридора, туда, где туалет. Женщина шла быстро, не глядя по сторонам, как по привычной тропе. Павел успел догнать и схватить её за плечо.

- Не туда. - сказал он.

Женщина вырвалась, но в этот момент из-за двери туалета снова пришёл мокрый звук. Не громкий. Даже не страшный. Он просто был слишком близко, как дыхание в ухо.

Женщина остановилась сама. Она смотрела на дверь и вдруг поняла, что дверь смотрит на неё в ответ.

Галя стояла у стены и держала журнал обеими руками, как щит. Лицо у неё было белое, губы сухие. Она не плакала - в ней уже не было места для этого.

- Я видела, куда он ушёл. - сказала она, когда Павел подошёл. - Его утащило не в лес. Его утащило в воду, прямо здесь, в школе. В туалете.

Павел хотел сказать, что в школе нет болота. Что это невозможно. Но в голове встал унитаз с чёрной водой, и почему-то сразу представились пальцы, похожие на корни. Невозможность стала просто словом.

- Вера здесь? - спросил он.

- Я звонила. - сказала Галя. - Она уже идёт.

*****

Вера пришла без торопливости, но мокрая по локти, как всегда. Будто шла не по улице, а по кромке. Она увидела толпу и не сказала ни слова. Только провела взглядом по лицам и сразу нашла тех, кто уже начал слушать тишину.

Илья был рядом, с сумкой и усталыми глазами. В кармане у него лежало око Нави, завёрнутое в бумагу. Он держал руку на кармане, как на пульсе.

Вера наклонилась к Павлу.

- Сначала рот. - сказала она тихо. - Потом ноги.

Павел понял без уточнений. Он поднял ладонь выше.

- Не звать. - сказал он громче. - Не кричать имя. Всем.

Кто-то хотел возразить, но из туалета снова пришёл мокрый шорох, и спорить стало труднее.

Вера кивнула Илье.

- Покажи.

Они прошли к служебному коридору. Там было темнее, и лампы моргали, как на старой фотографии. Галя пошла за ними, но держалась на шаг сзади, будто боялась наступить на чужой след.

У двери туалета пахло хлоркой и болотом одновременно. Вера не вошла первой. Илья вошёл.

Кроссовок лежал на месте. Двойной узел держался, как обещание. Чёрная вода в чаше не колыхалась.

Илья достал око Нави и посмотрел в дырку на секунду.

Плитка стала темнее, а мокрая полоска - ярче. Она продолжалась дальше, за дверь, по коридору, к чёрному ходу. Там, где полоски не должно было быть, она была. Тонкая, уверенная, как нитка.

Илья убрал око и выдохнул. Во рту у него появился металл.

Вера коснулась его запястья двумя пальцами.

- Не смотри долго. - сказала она.

Павел видел, как Илья вздрогнул. Он видел это уже не первый раз: после некоторых вещей тело дрожит, даже если голова пытается держать порядок.

- Через задний выход. - сказал Павел. - Пока люди не сорвали себе язык.

*****

За школой туман лежал ниже, чем утром. Не плотный, но липкий. В канаве вода стояла чёрная, и в ней не отражалось небо. Илья бросил в неё щепотку соли. Белое легло на поверхность и сразу посерело. Кристаллы поплыли к одному краю, будто вода сама выбрала направление.

Вера пошла первой. Павел шагал рядом и слушал, как меняется звук. В двух шагах от школы слышно было, как кто-то говорит за окнами. Ещё через десять шагов голоса стали глухими, как через стену.

У первой чёрной берёзы туман стоял плотнее. Вера приложила клык к коре. Кость стала холодной, и у Павла в пальцах на секунду свело суставы.

Вера убрала клык.

- Порог. - сказала она.

Слово прозвучало просто, но Павел почувствовал, что дальше начинается другое.

Они вошли в туман. Звук стал тоньше. Лес был рядом, но птиц не было. И мошка исчезла, хотя час назад жрала лицо.

Справа, из тумана, прозвучало:

- Павел.

Голос был ровный и чужой. Не страшный сам по себе, страшный тем, что попал в имя.

Павел не ответил.

Вера бросила горсть соли под ноги и провела линию. Воздух над солью дрогнул, и голос оборвался, будто его перерезали.

Они пошли дальше, и туман стал плотнее. Лес стоял рядом, но деревья будто отодвинулись, оставив между стволами лишнее расстояние.

Впереди загорелись огоньки. Несколько точек на уровне колен. Тёплые, спокойные. Они мигнули и замерли, словно ждали ответа.

Павел сделал вдох, и огоньки мигнули вместе с ним.

Илья остановился. Он вспомнил опушку и то, как туман учится дыханию. Он сжал зубы и попытался дышать тише, ровнее. Огоньки замедлились, как если бы слушали.

Вера подняла руку, и все замерли.

Огоньки поплыли в сторону, показывая сухую полосу. Она выглядела удобной, гладкой, как дорога. Галя дёрнулась вперёд, потому что ноги сами тянутся туда, где сухо.

Вера бросила соль на полосу. Кристаллы потемнели и ушли в мох, как в воду. Сухая дорожка смазалась и пропала.

Огоньки мигнули чаще и отступили. Илья услышал тихий смешок, не голосом, а воздухом. Он не понял, что смеётся, но понял: их проверили.

Снизу пришёл другой звук. Не шорох и не плеск. Скребок, ровный, будто кто-то проводил тупым ножом по дереву. Скребок шёл под ногами и уходил в сторону, выбирая место, где мягче.

Вера достала клык и поставила его в мох, как метку. Кость сразу стала холоднее. Она обсыпала вокруг щепотку соли, и воздух над линией дрогнул.

Скребок остановился. На секунду стало слышно, как вдалеке кричат у школы, и от этого Павлу захотелось вернуться. Желание было чужое, липкое.

Вера выдернула клык.

- Идём. - сказала она. - Не слушаем, что хочется.

*****

В трясине земля стала мягкой. Не мокрой, а живой. Под подошвой она отдавалась назад и возвращалась, как пружина. Корни выпирали из мха и цепляли штанины, не больно, но настойчиво, как пальцы.

Галя шла рядом с Ильёй. Она держала руки прижатыми к себе, чтобы не тянуться вперёд. Илья держал её за локоть.

Мох под ботинком Павла дрогнул. Сначала едва, потом сильнее. Из земли полезли тонкие нити и потянулись к подошве.

Вера не сказала "корневик" вслух. Она просто воткнула берёзовый шип рядом с ногой Павла.

Земля на миг стала жёстче. Нити отпустили. Вера выдернула шип и стиснула пальцы. Кисть дрогнула, будто по ней ударили холодом.

Она не пожаловалась. Только сжала руку в кулак и разжала.

Илья оглянулся и не увидел следов. Мох за ними был целый. Будто они не проходили.

Павел хотел спросить, как они вернутся, но увидел, что Вера идёт ровно, без оглядки, и понял: назад в этих местах всегда хуже, чем вперёд.

*****

На ветке чёрной берёзы сидела птица. Перья мокрые, но вода с них не капала. Она смотрела прямо и не моргала.

- Чернушка. - сказала Вера.

Павел поднял голову.

- Покажешь? - спросил он, и сам услышал, что это звучит как просьба.

Вера не ответила. Она достала сухой хлебец и положила на кочку.

Птица слетела, клюнула и каркнула коротко. Потом перелетела дальше и снова каркнула, уже впереди.

Павел открыл рот, чтобы сказать "идём", и почувствовал, что горло не слушается. Вместо голоса вышел тонкий хрип, не его. Он сжал шею ладонью и посмотрел на Веру.

Вера смотрела на него спокойно, без жалости.

- Теперь молчи. - сказала она.

Павел попытался кашлянуть, чтобы вернуть себе звук. Кашель вышел сухой, и от него стало больно в груди. Он вдохнул глубже и почувствовал вкус железа, как после крови.

Галя посмотрела на него и сразу отвела взгляд. Ей было проще смотреть в туман, чем на чужой голос, который стоит в горле у живого человека.

Чернушка каркнула ещё раз и перелетела дальше. Павел хотел спросить, долго ли это будет, но понял, что вопрос сейчас тоже плата.

Чернушка перелетала вперед, от берёзы к берёзе. Они шли за её карканьем, как за ниткой.

*****

Тропы не было. Было место, где мох стал слишком ровным. Без кочек и корней. Гладкая зелёная поверхность, как настил.

Галя шагнула было вперёд, и Илья дернул её назад.

- Не надо. - сказал он.

Вера присела и бросила соль на край ровного. Кристаллы посерели и остались лежать, как на стекле.

Вера поднялась и пошла в обход, не объясняя. Павел понял по одному: туда не ступают.

Илья посмотрел на гладкий мох дольше, чем надо. Ему показалось, что под зелёным ходит тёмная волна, медленная, тяжёлая. Не вода, а что-то, что двигает воду.

Галя шепнула:

- Там кто-то есть.

Вера не остановилась. Она только махнула рукой, чтобы Галя не тянула шею и не слушала. В тумане слушают не ушами, а всем телом, и тело всегда ошибается первым.

Они обошли по кочкам. Там было неудобно и медленно, и в какой-то момент показалось, что они идут уже полчаса. Потом ещё. Солнце стало ниже слишком быстро, и воздух изменился, как перед вечерней грозой, хотя небо было тем же.

Павел не мог это доказать. Он просто почувствовал: здесь время делает шаги не вместе с людьми.

*****

Заводь встретила их тишиной воды. Чёрная поверхность стояла ровно, без блика. У кромки торчали бледные стебли, как сухие кости.

Вера срезала один и сунула Илье. Стебель был холодный на ощупь.

Илья пошёл первым. Он держал стебель низко, у самой земли. Там, где под кочкой была вода, стебель темнел и мокнул. Там, где было твёрдо, оставался сухим.

На дальнем куске суши стоял мальчик. По щиколотку в воде. Штанины сухие. Лицо пустое. Он смотрел вниз, будто слушал что-то в глубине.

На второй ноге кроссовка не было. Носок был серый, мокрый только по краю, как от росы. На шее темнели точки, похожие на уколы, и от них пахло сыростью сильнее, чем от воды.

Рот у мальчика был приоткрыт. Между губами блестела тонкая нитка, почти прозрачная. Она тянулась вниз и исчезала в чёрном, будто кто-то держит его за дыхание.

Галя сделала шаг, и в этом шаге было имя, хотя она его не произнесла.

Илья удержал её за локоть.

- Тише. - сказал он.

Из воды поднялись лица. Потом руки. Они не выходили на сушу. Они держались за кромку и тянулись пальцами, как корни.

Одна открыла рот и сказала ровным учительским голосом:

- Галина, обернись.

Галя зажмурилась. Губы её дрогнули, но звук не вышел.

Вера рассыпала соль дугой у кромки. Белое легло на мокрый мох. Лица в воде отодвинулись на полладони, но не исчезли.

Павел привязал верёвку к корню. Узел вышел кривой, потому что пальцы у него были влажные, хотя дождя не было. Он дёрнул верёвку, проверяя, и почувствовал тяжесть, которая не была тяжестью человека.

Илья сделал петлю и пошёл вперёд. Он шагал медленно, как по минному полю. Вода рядом не плескала, но тянула воздух вниз.

Мальчик поднял голову и прошептал:

- Я здесь.

Фраза была не детская. Ровная, чужая. Но глаза моргнули по-детски.

Илья не ответил. Он накинул петлю мальчику на грудь. Со второго раза верёвка легла правильно.

Под водой что-то шевельнулось. Верёвка дёрнулась вниз. Холод пробежал по ладони Павла.

Вера сказала тихо, так, что слышно было только рядом:

- Ровно.

Павел потянул. Без голоса, всем телом. Илья потянул вместе с ним.

Мальчик сопротивлялся не руками и не ногами. Он висел, как мокрая одежда. Тяжесть шла снизу, из воды, и тянула не к земле, а в пустоту под водой.

Мальчик вышел рывком. За ним потянулась мокрая нитка, тонкая, липкая, и лопнула с тихим звуком, будто оборвали мокрую ткань.

Мальчик упал на мох и задышал часто. На секунду он посмотрел на Галю и узнал. Потом взгляд снова ушёл вниз.

Под водой у кромки шевельнулось что-то крупнее рук. Вера не посмотрела. Она бросила соль ближе к воде, и соль тут же потемнела.

- Назад. - сказала она.

*****

Назад шли быстро, но без бега. Мальчика держали на верёвке, как на страховке. Илья нёс его на руках, чтобы ноги не касались мха. Галя шла рядом и держала ладонь мальчика, будто боялась, что он снова уйдёт сквозь пальцы.

В трясине корни снова проверили их ноги. Мох дрогнул под пяткой, и Павел почувствовал, что его тянут. Он упёрся, и верёвка на плече натянулась, как струна. Вера воткнула шип, и мох отпустил.

Когда они вышли к порогу, туман стал тоньше. Звук вернулся рывком. Вдалеке снова было слышно, как кричат у школы.

Из тумана сзади прилетело слово. Не громкое. Почти ласковое. Павел услышал свой голос, хотя рот у него был закрыт.

- Павел. - сказал туман.

Он не обернулся. Он только сильнее сжал ремень сумки, чтобы пальцы помнили, что он живой.

Вера провела солью линию на земле и прошла первой. Остальные шагнули следом. Павел не оглянулся. Он знал: оглядываться здесь - значит оставлять часть себя.

*****

У школы толпа увидела мальчика на руках и замолчала. Потом кто-то не выдержал и выкрикнул имя. Слово вылетело в воздух и повисло, как крючок.

- Тимур!

Из дальнего края двора ответил мокрый шорох. Тот же, что в коридоре. Люди отпрянули, и несколько человек закрыли рот ладонью.

И сразу за шорохом, уже ближе, чем должен был быть, прозвучало:

- Я здесь.

Никто не понял, кто сказал. Мужчина, который крикнул имя, стоял с открытым ртом, и губы его шевельнулись, но звук не вышел.

Павел хотел приказать разойтись, но голос у него был чужой. Он поднял руки и показал назад. Этого хватило.

*****

В медкабинете свет бил в глаза. Воздух был сухой, и от этого казался ненастоящим. Илья положил мальчика на кушетку и проверил пульс. Сердце было. Дыхание было. Но кожа оставалась холодной, и под ногтями темнела земля, которая не хотела смываться.

На лодыжке был тёмный круг, ровный, сухой. Как отметка.

Галя села у стены и смотрела, не моргая.

- Он меня слышит? - спросила она.

Илья не ответил сразу. Он смотрел на рот мальчика, на губы, на то, как они дрожат, пытаясь сказать слово.

Мальчик открыл глаза.

- Там... - прошептал он и замолчал.

Потом добавил, совсем тихо, будто не своим голосом:

- Карта.

Его правая рука была сжата. Илья разжал пальцы осторожно.

В ладони лежал мокрый обрывок бумаги. Тонкий, как лист из тетради. На нём были линии карандашом и точка. Бумага была мокрая, но линии не расплывались.

Вера взяла обрывок двумя пальцами и посмотрела, не торопясь.

Павел смотрел тоже. Горло у него было чужое, и он не мог сказать вслух, но внутри поднялось то самое холодное чувство, которое бывает перед плохим решением.

Илья поднёс бумагу к лампе. Свет прошёл насквозь, и на секунду показалось, что внутри листа лежит тонкая тёмная плёнка. Как грязь, которую не отмыть.

Вера провела ногтем по краю. Бумага не рвалась. Она держалась крепче, чем должна.

Павел вспомнил школьные тетради и мокрые пальцы детей. Там всё расползалось от одной капли. Здесь вода держалась и не уходила, будто лист не хотел отпускать то, что принёс.

Мальчик моргнул и произнёс тихо, чужим тембром:

- Карта есть. Места нет.

Слова прозвучали в комнате чужими, но все услышали их одинаково. Вера не спросила, что он видел. Она просто положила обрывок на стол рядом с солью, и по краю листа медленно выступила тёмная влага, как чернила.

Снаружи, в школьном коридоре, кто-то снова засмеялся по-детски. Смех оборвался на первом вдохе, и вместо него в тишине прозвучало то самое, ровное:

- Я здесь.