Голос у него был ровный, но в конце каждого слова пряталась усталость, как второй звук, который он проглатывал. Он спросил у продавщицы, где можно снять дом на пару недель, и улыбнулся так, как улыбаются, когда хотят, чтобы им поверили. Пока ему объясняли дорогу, он не смотрел на людей. Он смотрел на землю.

На пыли рядом с его чемоданом появились тёмные пятна, будто кто-то пролил воду, только вода не блестела. Пятна держались несколько секунд, потом подсохли и исчезли, оставив на земле гладкость, как после прикосновения мокрого пальца. Галя увидела его из окна школы и почему-то сразу почувствовала во рту металл, хотя рядом не было ни гвоздей, ни батареек, ни крови. Он поднял взгляд и на секунду посмотрел прямо на её окно, будто знал, что она там.

Потом он отвернулся и повёл женщину к улице, которая уходила к краю деревни, ближе к туману. И от этого движения стало не по себе, как от человека, который идёт не к дому, а к воде.

*****

Илья сидел в медпункте и перекладывал бинты из одной коробки в другую, просто чтобы руки были заняты. С тех пор как появились возвращённые, руки хотелось держать в работе постоянно. Стоит им остановиться - и в голове сразу всплывает чёрная вода без ряби и чужой шёпот, который пробует твоё имя, как вкус. За окном гудели мухи, в коридоре пахло мелом и старым линолеумом. Поверх этого, тонко, время от времени просачивалась сырость - не из подвала, а из воздуха, как будто кто-то открывал незримую форточку в низину.

В дверь постучали. Стучали вежливо, три раза, пауза, ещё раз. Не деревенски, не кулаком, не "эй", а как в кабинете. Илья открыл и увидел мужчину с тем самым чемоданом и сумкой. Мужчина был высокий, сухой, с лицом, которое могло бы быть красивым, если бы не бессонница. На висках кожа блестела, как после душа, хотя на улице было сухо.

- Вы здесь фельдшер? - спросил он.

Илья услышал в вопросе не просьбу, а проверку.

- Парамедик. - сказал Илья. - Илья Серов.

Мужчина кивнул слишком быстро.

- Артём. Врач. - он произнёс это, будто показывал документ. - Мы приехали... на воздух. Жена.

Он не сказал "больна", но Илья понял сразу. Такие паузы ставят только перед тем, что не хотят называть. Артём повернулся к двери, и в щель заглянула женщина в платке. Глаза большие, слишком яркие на сером лице. Она попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась, уголок губ дрогнул и упал.

- Мне нужна капельница. Физраствор. Катетер. - сказал Артём. - И если есть, что-нибудь от тошноты. Мы привезли своё, но дорога...

Он сказал "дорога" так, будто дорога была живой и могла что-то сделать не по маршруту. Илья автоматически полез в шкаф. Руки вспомнили порядок: системы, шприцы, ампулы. Он поймал себя на том, что помогает слишком охотно, как будто перед ним не незнакомец, а коллега по цеху, и это даёт ощущение нормальности.

- В райцентр не поедете? - спросил Илья.

Артём коротко усмехнулся, без радости.

- Мы уже поездили. - сказал он. - Нам нужна неделя. Две. Потом... посмотрим.

Он не договорил. В этом месте люди обычно говорят "потом будет трансплантация" или "потом будет чудо". Артём оставил пустоту. Жена стояла у двери, держась за косяк. От неё пахло лекарствами и чем-то сладким, больничным. Илья поймал себя на мысли, что сладкий запах здесь, рядом с болотом, звучит неправильно.

- Как зовут? - спросил он и тут же пожалел о вопросе.

Артём посмотрел на него внимательно, как на человека, который или знает правила, или сейчас совершит ошибку.

- Светлана. - сказал он тихо. - Света.

Женщина кивнула. Её взгляд метнулся к окну, будто она слышала что-то снаружи. Илья протянул ей стул.

- Сядьте. Сейчас сделаем.

Пока он искал вену, Артём стоял рядом и держал пакет с физраствором так аккуратно, словно держал чужое сердце. Пальцы у него дрожали, но он не отпускал.

- Вы местный? - спросил Артём, когда игла вошла.

- Родился здесь. Потом уехал. Вернулся. - сказал Илья.

Артём кивнул, как будто это было важнее, чем анализы.

- Здесь тихо. - сказал он. - Для неё это важно. И... - он замолчал, выбирая слова, - здесь говорят, что есть вещи, которые... помогают.

Илья поднял глаза.

- Кто говорит?

Артём пожал плечами, будто не хотел выдавать источник.

- Люди. - сказал он. - Я не суеверный. Но когда у тебя заканчиваются протоколы, ты начинаешь слушать всё.

Илья хотел сказать "не слушайте", хотел сказать "здесь не про помощь", но увидел Светлану: как она закрыла глаза и дышит через силу, будто каждое дыхание надо выпросить.

- Здесь есть болото. - сказал Илья вместо этого. - Оно не природное. Не торф. Не грязь. Если вам кто-то обещал чудо - не верьте.

Артём впервые посмотрел прямо.

- Вы видели? - спросил он.

Илья вспомнил чёрные следы на полу, нить на губах возвращённого, слова Веры: "не говори обещаю". Вспомнил номер брата, который звонил ночью, хотя брат мёртв.

- Видел. - сказал он.

Артём кивнул. В глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение: значит, не бред. Значит, есть куда бежать.

- Мне нужна проба. - сказал он тихо. - Не артефакт, не магия. Просто... вода, ил. Что угодно. Я найду, что в этом работает. Я не прошу вас вести. Мне сказали, здесь есть девушка, которая...

Он не произнёс имени. Илья это отметил.

- Вера. - сказал Илья сам и почувствовал, как кожа на затылке напряглась. - Она не водит просто так.

Артём посмотрел на Светлану и снова на Илью.

- Я заплачу. - сказал он. - Любые деньги.

Илья поймал себя на злости.

- Ты не первый, кто приходит сюда со "спасти". - сказал он. - Ты не видел, кого болото возвращает.

Деньги в этом месте звучали так же глупо, как зонтик в пожаре.

- Тут не так. - сказал Илья.

Артём хотел что-то ответить, но Светлана вдруг вздохнула глубже и сказала хрипло:

- Артём... не надо.

Слово "не надо" прозвучало так, будто оно было про всё сразу: и про болото, и про жизнь, и про то, что они сюда приехали. Она открыла глаза и посмотрела на Илью, будто просила не лекарства, а свидетеля.

- Я не боюсь умереть. - сказала она еле слышно. - Я боюсь, что ты уйдёшь туда и не вернёшься. Не делай из меня повод.

Артём наклонился к ней, поправил платок.

- Я рядом. - сказал он слишком мягко. - Я всё сделаю.

Он не сказал "обещаю". Он просто держал её ладонь, пока она не перестала дрожать. Илья услышал в этих словах опасную интонацию обещания и промолчал.

*****

Веру он нашёл не в доме и не в медпункте. Её нашли так же, как находят в деревне всё важное: по следу. На краю улицы, где огороды переходили в низину, стоял старый сарай, который все называли базой. Доски на нём были серые, но внизу, у земли, темнели влажные полосы, как будто сарай стоял не на сухом месте, а на дыхании.

Вера сидела на перевёрнутом ведре и чинила ремень на сумке. Рядом лежал пакет соли и моток верёвки. Она подняла голову, когда услышала шаги, и не улыбнулась. Артём подошёл осторожно, будто боялся наступить на чужую линию.

- Мне сказали, вы можете провести к опушке. - сказал он.

Вера посмотрела на его руки. Руки были слишком чистые.

- Кто сказал? - спросила она.

- Люди. - Артём попытался удержать голос ровным. - Я врач. Я не турист. Мне нужна проба. Жена умирает.

Он произнёс это вслух и сразу будто стал легче, как человек, который наконец признал диагноз. Вера не проявила сочувствия. Но взгляд у неё стал внимательнее.

- Врач. - повторила она. - Здесь много врачей уже было. Уезжали быстро. Кто успевал.

Артём сжал пальцы.

- Я заплачу. - сказал он и достал из кармана пачку денег. Не демонстративно, но так, чтобы Вера увидела: он действительно готов.

Вера не посмотрела на деньги.

- Тут не платят так. - сказала она. - Тут платят тем, что потом у тебя остаётся пустое.

Артём вдохнул. Во рту у него явно был тот же металлический привкус, что и у всех, кто подходил близко.

- Мне всё равно. - сказал он. - Я отдам что угодно.

Вера резко подняла руку.

- Не говори так. - сказала она. - Болото любит, когда "что угодно". Оно тогда само выбирает.

Артём моргнул. Он явно хотел возразить, но остановился. На секунду в нём мелькнуло уважение к чужому знанию.

- Ладно. - сказал он. - Сколько?

Вера усмехнулась одним уголком губ.

- Ты не понял. - сказала она. - Я не поведу. Ты хочешь привести туда людей без тропы, без нюха и без тишины. Ты их убьёшь. И себя тоже.

Вера помолчала, будто примеряясь к слову, которое можно сказать вслух.

- Марево поднимается тихо. В нём оно показывает то, ради чего ты сюда пришёл. И ты идёшь, даже если понимаешь. А жена всё равно...

Она не договорила, но Артём услышал продолжение. Сзади хрустнула ветка. Из-за забора вышел Павел. Участковый шёл быстро, как к драке. На лице - усталость, на шее - пот, в глазах - привычка держать всё в кулаке.

- Что за цирк? - спросил Павел.

Он посмотрел на деньги в руке Артёма, потом на Веру.

- Опять. - сказал он.

Вера не ответила. Артём повернулся к Павлу.

- Я никого не принуждаю. - сказал он. - Я взрослый человек. И...

- И ты не знаешь, куда приехал. - перебил Павел.

Он подошёл ближе. Пахло табаком и холодным потом.

- У нас тут зона. - сказал Павел. - Не официальная, но если ты полезешь, а потом начнут искать - мне опять писать бумаги. И мне опять слушать, как сверху спрашивают, почему у нас люди тонут на суше.

Артём сглотнул.

- Я не верю в мистику. - сказал он упрямо. - Мне нужно спасти жену.

Павел посмотрел на него так, будто слово "спасти" здесь уже звучало как вина.

- Здесь не про спасение. - сказал Павел. - Здесь про цену. Ты цену не знаешь.

Артём хотел сказать "я заплачу", но Вера снова подняла руку, и он осёкся. Павел посмотрел на Веру.

- Ты ему не веди. - сказал он.

Вера поднялась с ведра.

- Я и не веду. - сказала она. - Я ему говорю, чтобы он не лез.

Павел кивнул, будто это было решение. Артём сжал пачку денег так, что бумага хрустнула.

- Вы все тут... - начал он и замолчал.

Он не нашёл слова. "Сумасшедшие" - слишком просто. "Пугаете" - не то. "Привыкли" - ближе.

- Мы тут живём. - сказала Вера. - Ты приехал на неделю. Не путай.

Артём опустил деньги в карман. Лицо у него стало жёстким, как у человека, который принял решение не слушать никого.

- Хорошо. - сказал он. - Я пойду сам.

Павел сделал шаг, будто хотел схватить его за плечо, но Вера качнула головой.

- Не надо. - сказала она тихо. - Он всё равно пойдёт. Только если ты его тронешь, он скажет "я обещаю, я больше" - и будет хуже.

Артём уже ушёл по улице, не оглядываясь. Вера смотрела ему вслед и щурилась, будто вдалеке стоял туман, хотя было сухо.

*****

Ночью деревня не спала. Она делала вид, что спит. Окна светились квадратиками, потом гасли, потом снова загорались. Где-то хлопали двери, где-то тихо звякали ведра. Лай собак был короткий и тут же обрывался, словно кто-то прижимал ему пасть.

Илья вышел на крыльцо в футболке и сразу почувствовал, что воздух стал другим. Тепло осталось, но поверх него легла тонкая влажность, не дождь и не роса. В такой влажности всегда слышен плеск, даже если рядом нет воды. Телефон завибрировал в кармане. Номер был неизвестный.

- Серов? - прошептал женский голос.

Илья напрягся.

- Кто?

- Галя. - сказала она. - Они пошли.

Слово "пошли" в деревне всегда означало "в болото", даже если речь была о магазине.

- Кто они?

- Артём и ещё трое. С ним Витька с автосервиса - в промасленной спецовке и с налобным фонарём, Тамара Никитична со своей сумкой и нашатырём, и Колька Рыбаков, рыбацкий, с банкой соли. Они уехали на УАЗике к низине. Я видела из окна.

Илья представил Тамару Никитичну, учительницу труда на пенсии, с больными суставами и голосом, которым она могла остановить целый класс. Представил Кольку, который ловил рыбу у канавы и однажды сказал: "На низину ночью не хожу - там тишина не такая". И всё равно поехал. Представил Витьку, который смеялся матом и матерился шёпотом, будто это одно и то же.

И понял, что это именно те люди, которые пойдут за чужой надеждой, потому что своей у них давно нет.

- Павел знает? - спросил он.

- Павел уехал к мосту. - сказала Галя. - Он говорил, что перекроет. Но они всё равно... Илья, Вера сказала, что это плохо. Я не знаю, что делать.

Илья не сказал "я тоже". Он выдохнул.

- Сиди дома. - сказал он. - И никому не звони. И не говори имён, если станет тихо.

Он отключился и пошёл через улицу к дому Веры. Вера была уже на ногах. Она стояла у калитки, будто ждала.

- Слышал? - спросила она.

Илья кивнул.

- Ты пойдёшь? - спросил он.

Вера посмотрела в темноту за огородами.

- Я не поведу их. - сказала она. - Но если они там начнут орать, туман придёт сюда. И тогда у нас будет не трое пропавших. У нас будет деревня.

Она протянула ему пакет соли.

- Держи. - сказала она. - И фонарь не включай без нужды. Свет в тумане не помогает. Он только делает тебя видимым.

Илья взял соль, и руки у него стали холоднее.

- А Павел?

Вера усмехнулась.

- Павел будет писать бумаги, если мы не успеем. - сказала она. - Пошли.

*****

Они нашли УАЗик у самой низины. Машина стояла криво, одним колесом в траве. Двигатель был тёплый. Дверь хлопнула на ветру, хотя ветра не было.

Вера присела, потрогала капот, потом землю.

- Недалеко. - сказала она. - Они шли быстро. Они думали, что успеют до тумана.

Туман уже был. Он не стоял стеной, как бывает на рассвете. Он стелился низко и держался отдельными кусками, как грязная вата. Между кусками были просветы, и эти просветы пугали больше: там было слишком чёрно для ночи.

Вера высыпала соль на землю полосой и пошла первой. Илья шёл за ней, стараясь ставить ногу точно туда, куда ставила она. В таких местах нельзя идти рядом. Можно только в след.

Через сто метров запах железа стал сильнее. Илья почувствовал, как металлический привкус поднимается в горле, как от крови. Он сглотнул и услышал плеск. Плеск был тихий, будто кто-то ходил босыми ногами по мокрым доскам.

На траве лежала верёвка. Один конец был обмотан вокруг берёзы без тени, второй уходил в туман. Верёвку тянуло, и она дрожала, как живая. Вера взяла её двумя пальцами и сразу отпустила.

- Уже поздно. - сказала она.

Илья хотел спросить "почему", но в этот момент из тумана донёсся голос. Мужской, хриплый, знакомый.

- Вера... - сказал голос. - Помоги.

Вера не дрогнула. Только плечи у неё напряглись.

- Не отвечай. - сказала она Илье так тихо, что звук едва вышел. - Это не он.

Голос повторил, чуть ближе:

- Вера, я здесь.

Илья сделал шаг вперёд по инерции. Вера схватила его за рукав и дёрнула назад.

- Слышишь? - прошептала она. - Он тебя зовёт не по имени. Значит, ему не надо, чтобы ты пришёл. Ему надо, чтобы ты шагнул.

Илья замер. Сердце било быстро. Он понял, что у него в голове уже рисуется картинка: человек в тумане, мокрый, живой, который просит. Болото всегда сначала рисует картинку, а потом забирает за неё цену.

Вера высыпала соль ещё раз, на свой след, как запятая.

- Уходим. - сказала она.

- А они? - Илья услышал собственный голос и понял, что он звучит слишком громко.

Вера посмотрела на туман.

- Они уже в мареве. - сказала она.

Слово "марево" она произнесла не как "туман". Как имя. Илья хотел возразить, но в этот момент впереди, в чёрном просвете, что-то шевельнулось. Не человек. Не зверь. Как будто воздух там стал плотнее и начал дышать.

В просвете мелькнула белая ткань, как больничная простыня. Илья моргнул, и ткань исчезла. Вместо неё была вода - гладкая, без блика, стоящая там, где должна быть трава. Он почувствовал, что ноги сами тянутся туда, к воде, потому что вода выглядела спокойной и обещала облегчение. Это было самое страшное: облегчение.

Вера толкнула его в плечо.

- Назад. - сказала она.

Они отступили, не разворачиваясь, шаг за шагом, как от собаки, которая может прыгнуть, если покажешь спину. Когда они дошли до УАЗика, туман за ними не пошёл. Он просто смотрел, стоял в низине, как зверь, который уже поел и теперь ждёт следующего.

*****

Артём шёл впереди и держал фонарь выключенным, потому что Вера сказала ему это, и он цеплялся за любую чужую инструкцию, как за протокол. Протоколы кончились в городе, но здесь хотя бы были правила.

Светлана осталась в доме. Артём запретил ей вставать. Он оставил ей воду, таблетки, телефон. На прощание сказал только:

- Я скоро.

И ушёл, потому что иначе не мог: если он останется, он будет смотреть, как она уходит, и это убьёт его быстрее, чем болото. За спиной у него шли трое, и каждый нёс свою маленькую защиту. Витька с автосервиса шёл в промасленной спецовке и всё время тянулся к налобному фонарю, как к кнопке "сделать нормально". Он матерился шёпотом и улыбался так же, будто это одно и то же.

- Док, мы быстро, да? - спросил он, и в голосе было больше надежды, чем наглости.

Колька Рыбаков шёл молча, сжимая в руке банку с солью, как икону. Соль в банке влажнела и слеживалась, будто рядом была вода. Он дышал негромко, по-рыбацки, как у воды.

- Я на низину ночью не хожу. - сказал он наконец. - Ночью вода чужая.

Тамара Никитична дышала тяжело, но ровно. В одной руке у неё была сумка, в другой - маленький пузырёк с нашатырём.

- По одному. - сказала она тихо, как на уроке. - И без имён.

В низине воздух стал холоднее. Не ночной прохладой, а влажным холодом, который липнет к коже. Комары здесь звенели иначе: не вокруг ушей, а внутри тишины. Артём понял, что тишина - это не отсутствие звука. Это когда звук держат.

Тамара Никитична вдруг остановилась.

- Стоп. - сказала она и подняла ладонь, будто сейчас кто-то побежит.

- Слышите? - спросила она.

Она помолчала секунду и добавила, глухо, как про чужую ошибку:

- Я думала, это просто туман... А у него глаза.

Артём прислушался. Он услышал плеск. Плеск был как в палате интенсивной терапии, когда кто-то захлёбывается, и ты слышишь это через закрытую дверь.

- Это вода. - сказал Артём.

Он хотел, чтобы всё было просто водой. Колька поднял голову.

- Это не вода. - сказал он тихо. - Это зовёт. Док, назад бы.

Артём хотел сказать, что это просто вода, что у них стресс и ночь, но в этот момент из тумана слева донёсся голос Светланы.

- Артём... - позвала она.

Голос был её. Интонация была её. Даже дыхание в начале слова было её: слабое, чуть хриплое. Артём застыл. Кровь ударила в виски.

Он знал, что Светлана дома. Он сам закрывал дверь. Он не повернулся сразу. Он посмотрел на Витьку - тот замер и не шутил. На Кольку - тот сжал банку соли так, что стекло скрипнуло. На Тамару - она слушала, не дыша.

Артём выдохнул почти без звука:

- Я схожу с ума.

Голос повторил, будто ближе:

- Артём.

Тогда тело повернулось на голос раньше, чем успела включиться голова. В тумане, между берёзами, мелькнула её фигура. Белый платок, знакомая походка. Она стояла, держась за горло, и смотрела на него, как смотрела утром, когда ему казалось, что она не доживёт до вечера.

- Я здесь. - сказала она.

Витька выругался шёпотом.

- Это чё, блядь.

Артём не ответил. Он сделал шаг. Тамара Никитична схватила его за рукав.

- Не ходи. - сказала она. - Это не она.

Артём дёрнул рукой, и рукав выскользнул. Ему стало стыдно за этот жест, но стыд был слабее, чем надежда.

- Я должен. - сказал он.

Он сказал это не людям. Он сказал это в туман. Туман будто вздохнул. Светлана в тумане улыбнулась. Улыбка была слишком спокойная. У живого больного человека так не улыбаются.

Артём понял это и всё равно пошёл. Под ногой чавкнуло, хотя трава выглядела сухой. Чавкнуло не водой, а чем-то плотным, как мокрая тряпка. Он отдёрнул ногу и увидел, что подошва покрыта тёмной плёнкой. Плёнка была холодная, но рука от неё стала липкой, как от лекарственного геля.

Витька посветил фонарём, не выдержав. Луч ударил в туман и вместо того, чтобы разрезать его, сделал туман белее. В белом проявились силуэты - не люди, не деревья, как будто воздух складывался в фигуры и тут же забывал форму.

- Выключи. - резко сказал Колька.

Витька выключил, но было поздно: туман уже увидел свет. Слева, там, где стояла Светлана, фигура дрогнула. Белый платок поплыл вверх, как если бы его потянули за нитку. Под платком не было головы. Было марево, плотное, дрожащее, как жар над асфальтом. Только здесь не было жара.

Тамара Никитична вскрикнула и сразу зажала рот ладонью. Звук всё равно вырвался, тонкий, и в этот звук кто-то вложил чужую радость. Марево приблизилось. Не шагами. Оно просто стало ближе, как становится ближе сон, когда ты не проснулся вовремя.

Артём почувствовал запах. Не болото. Не тина. Хлорка и кровь. Больничная палата.

Он моргнул и увидел перед собой коридор. Длинный, серый, с лампами под потолком. Линолеум блестел от влажной уборки. Где-то в конце пищал монитор.

Он знал этот коридор. Он шёл по нему сто раз. Он знал, где на стене висит расписание процедур. И там, у стены, стояла Светлана. Без платка. С волосами. Молодая, как на старых фотографиях, которые он не смотрел, потому что они больно.

- Артём, ну где ты был. - сказала она легко, как до болезни. - Пойдём домой.

Слово "домой" ударило в него так, будто это было лекарство. Он сделал шаг к ней. Коридор под ногами был ровный. Не кочка, не трясина. Нормальность.

Колька схватил его за плечо.

- Док, стой. - сказал он. - Это не больница.

Артём резко обернулся.

- Не трогай! - сказал он громко.

И в эту секунду понял, что сказал слишком громко. В болоте громко нельзя. Громко - это крючок. Туман вокруг ответил. Не эхом. Шёпотом.

Шёпот произнёс:

- Артём...

И в этом имени было столько ласки, что у него задрожали колени. Он не помнил, кто впервые сказал ему, что в этом месте нельзя говорить имена. Он помнил только, что не послушал. Он сделал ещё шаг. Светлана протянула ему руку. Рука была тёплая. Настоящая.

Артём схватил её. Рука оказалась мокрой и холодной, как из воды. Пальцы были длиннее, чем должны быть, и кожа на них была не кожа, а тонкая плёнка, которая липла к его ладони. Он попытался отпустить, но пальцы не разжались. Они держали не его руку. Они держали его решение.

Сзади раздался плеск и короткий хрип. Витька успел сказать:

- Мама...

И исчез. Не утонул. Не упал. Просто провалился в туман, как в воду. Тамара Никитична дёрнулась к нему и увидела только пустоту и тёмный след на траве, как отпечаток тела.

Колька закричал без голоса, рот открылся, а звука не вышло. У него изо рта вылетел не воздух, а мокрый пар, и в этом паре мелькнула чёрная точка, как глаз.

Артём понял, что сейчас потеряет всех и себя, и вместо того, чтобы остановиться, сказал то, что сказал бы в палате, когда у пациента падает давление:

- Я сделаю всё. Я обещаю.

Слово "обещаю" было короткое, привычное, рабочее. Он произнёс его миллион раз в жизни, не думая, что слово может быть крючком. Марево улыбнулось. Не лицом. Сдвигом воздуха.

Рука отпустила его ладонь. Коридор исчез. Вместо него снова была низина, берёзы, мокрая трава и туман. Артём стоял один.

Кольки не было. Тамары Никитичны не было. Витьки не было. Только верёвка лежала на земле и уходила в чёрную воду, которой здесь не должно быть.

В тишине кто-то тихо сказал голосом Светланы:

- Спасибо.

Артём понял, что теперь это слово будет жить отдельно от неё. Как болезнь. Он опустился на колени и увидел перед собой лужу. Лужа была гладкая, чёрная, без блика. В ней не отражались берёзы. В ней отражалось что-то другое - светлая комната, белые стены, чистая кровать.

На кровати лежала Светлана. Спокойная. Тёплая. Без трубок.

Артём протянул руку к воде и почувствовал под пальцами не воду, а плотную глину, тёплую, как тело. Он вытащил комок. Комок был чёрный, влажный и пах не болотом, а лекарством, которое слишком долго держали в холодильнике. Артём положил его в пакет и в этот момент понял простую вещь: он принёс не глину. Он принёс "да".

*****

Утром Артём вышел на улицу, как выходят из больницы после тяжёлой ночи: пустой, но уверенный, что всё сделал правильно. Он шёл быстро, не оглядываясь. В руках у него был пакет, и пакет не шуршал, хотя должен был. На крыльце его дома стояла Светлана. Она была в платке, как вчера, но лицо у неё стало розовее. Глаза смотрели яснее. Она держалась за перила, но стояла.

- Ты где был? - спросила она.

Артём улыбнулся. Улыбка вышла слишком спокойной.

- Я нашёл. - сказал он. - Я принёс.

Светлана посмотрела на пакет и вздрогнула, хотя не знала, что там.

- Не надо. - сказала она снова, как вчера, и это "не надо" прозвучало уже не как просьба, а как память.

За её спиной, в комнате, было тихо. Слишком тихо для утра: ни мух, ни скрипа пола, ни голоса соседей. Тишина стояла густая, как вода. Артём шагнул через порог и почувствовал, как под ногой доска стала влажной. Он посмотрел вниз и увидел тёмный след босой ступни. След был не его. След был рядом с его.

Он моргнул, и след исчез. Но ощущение осталось: он пришёл не один. В дверях появился Илья. За ним - Вера.

Вера сразу посмотрела на руки Артёма. На запястьях проступили тонкие тёмные линии, как корни под кожей. Артём попытался спрятать руки в карманы, но Вера уже увидела.

- Где они? - спросила она.

Артём не понял сразу.

- Кто? - спросил он.

Илья услышал в этом вопросе искренность и испугался: значит, он действительно не знает, кого потерял.

- Люди. - сказала Вера. - С тобой. Тамара Никитична. Витька. Колька.

Артём моргнул. На секунду в его лице мелькнула пустота, как провал памяти.

- Я... - сказал он и осёкся. - Я думал...

Он посмотрел на Светлану, и в этом взгляде было оправдание, которое он хотел получить от неё. Светлана закрыла глаза, словно ей стало больно.

- Артём. - сказала она тихо. - Пожалуйста. Не уходи от меня.

Артём сжал пакет.

- Мне нужно только... - начал он и замолчал.

Вера шагнула ближе. Она смотрела на пакет так, будто он шевелится.

- Что ты взял? - спросила она.

Артём поднял подбородок.

- Лекарство. - сказал он.

Вера не ответила. Она смотрела ему в лицо - и не видела там страха. Только веру. А вера в таких местах - хуже, чем ложь.

Илья почувствовал, как внутри поднимается злость и страх одновременно. Лекарство в пакете, которое не шуршит, в доме, где слишком тихо - это звучало как плохая шутка, но здесь шуток не было. Вера высыпала на порог щепотку соли. Соль легла белой линией и сразу потемнела по краям, будто её лизнуло.

Артём посмотрел на линию и перешагнул. Перешагнул легко, даже не заметив. Илья понял: он уже "там", даже стоя здесь. Артём прошёл к столу, развернул пакет и вытащил комок чёрной глины. Глина блестела, как мокрая кожа. От неё шёл сладкий запах, тот самый, который Илья чувствовал у возвращённых.

- Это надо приложить. - сказал Артём быстро. - На грудь. На горло. Она... вытянет. Я видел.

Светлана сделала шаг назад.

- Не трогай меня. - сказала она неожиданно резко.

Артём замер. Он посмотрел на неё, и в глазах мелькнула обида ребёнка: он принёс, он старался, а ему говорят "не трогай".

- Ты что ей пообещал? - спросила Вера тихо. - Или не ей?

Артём открыл рот и закрыл. На секунду он вспомнил туман, голос, слово "спасибо".

- Ничего. - сказал он и понял, что врёт.

В комнате стало ещё тише. Илья услышал плеск. Плеск был совсем рядом, под полом, хотя под полом была земля. Светлана смотрела не на глину. Она смотрела куда-то в угол, где ничего не было. Глаза у неё расширились.

- Артём... - прошептала она. - Там кто-то есть.

Артём обернулся. В углу действительно была тень. Но тень была слишком плотная для угла. Она не лежала на стене. Она стояла.

Илья почувствовал во рту металл. Вера высыпала ещё соль, но соль уже не белела, а серела, как пепел. Артём взял глину и прижал к своей ладони, будто хотел убедить себя, что это просто вещь. Она не была холодной. Она была живой - чуть подрагивающей, как если бы внутри пульсировала крошечная вена.

- Всё будет хорошо. - сказал он.

И в эту секунду из тишины, не из угла и не из пола, прозвучал второй голос. Тихий, мокрый, очень ласковый.

- Обещаю.

Я живу в самой глуши Западной Виргинии – одинокий фермерский дом стоит среди акров бескрайних пастбищ. Я живу здесь один уже почти четыре года – если не считать редких бездомных котов, заглядывающих ко мне за ломтиком ветчины.

Ко мне никто не приходит. Ни гости, ни коммивояжеры, ни Свидетели Иеговы, ни мормоны с их магическими кальсонами.

Никто не приходил – до прошлого четверга.

Я сидел, как обычно, перед старым пузатым телевизором и смотрел один из тех немногих каналов, которые еще ловит антенна. Меня трудно заставить оторваться от кресла, но стук в кухонную дверь просто подбросил меня на месте. Я осторожно выглянул через арку, ведущую в кухню.

Ее силуэт за мутным дверным стеклом заставил меня замереть.

Сквозь тонкую белую занавеску я видел, как она смотрит прямо на меня.

Она снова постучала, стекло жалобно звякнуло.

Ну вот. Придется открывать.

Я взглянул на часы на деревянной стене. 22:17.

Вздохнул и поплелся к двери.

Скривился – в нос ударил тошнотворный запах ириски и перечной мази, просачивавшийся сквозь щели в раме.

Латунная ручка казалась странно холодной на ощупь – как предупреждение.

Но я все же открыл дверь на дюйм.

В кухню хлынул влажный ночной воздух – и ее смрад.

Передо мной стояла старуха, согнутая в три погибели, будто должна передвигаться только с тростью или ходунками. Но ни того, ни другого не оказалось.

Я сжал зубы, глядя в белесые безжизненные глаза, с отвисшими нижними веками.  И выпалил:

– Ты как сюда забралась?

Ее дрожащие руки разглаживали грязь, плотно запятнавшую цветастое платье. Под грибковыми ногтями – земля и занозы, будто она ползла ко мне на холм.

Она ответила голосом, приторно-сладким, как запах ириски:

– Пришла пешком.

Я глянул через ее плечо вниз по длинной грунтовке, уходящей в темноту на мили.

– Вот уж нет. Возвращайся туда, откуда пришла.

И захлопнул дверь перед ее лицом.

Не самый достойный поступок.

Я не отрывал от старухи взгляда сквозь стекло, щелкая замком и выключая свет на кухне.

Она больше не стучала.

Остаток ночи прошел обычно – я сидел в кресле и смотрел старые серии “Дымка из ствола”, пока не потянуло ко сну.

***

На следующий день я и не вспомнил про старуху.

Мой распорядок прост: черный кофе за кухонным столом, потом – на крыльцо, смотреть на коров и горох. Жизнь не для всех, но если бы вам достался старый фермерский дом и наследство от бабушки с дедушкой, вы бы наверняка не жаловались.

В августе солнце заходит около половины девятого.

Я стоял напротив окна над раковиной: небо стало темно-синим, за горами тлея остатками желтого. Тем вечером решил испечь хлеб – занятие приятное, простое, и делает меня толстым и довольным.

Посыпал мукой скалку, раскатывал тесто на столешнице…

Когда вокруг так тихо, глаза сами блуждают – я все время поглядывал в окно.

Всегда любил смотреть, как телята прижимаются к матерям на ночь.

И в тот вечер – тоже.

Пока не заметил одну странную корову – короткую, неуклюжую, двигавшуюся скорее как раненая собака, чем как телка.

Я перестал катать тесто и прищурился.

Остальные коровы мычали от ужаса и разбегались от нее. Все мои коровы – черные ангусы. А у той была белая голова. Чужая. Может, сбежала с соседнего ранчо за несколько миль отсюда…

Я решил разобраться сней утром – пока не услышал, как она «мычит».

Этот звук был неправильным.

Слишком высоким.

Слишком влажным.

Слишком… ирисковым.

Я схватил ружье, стоявшее у старой дровяной печи, и выскочил на крыльцо. Теперь «телка» стояла на двух ногах и смотрела на меня.

Хотя нет – это была не телка.

Старуха.

В темноте я различал ее сморщенную кожу и пустые глаза. И длинное черное платье, волочившееся по мокрой траве.

Не раздумывая, я крикнул:

– Лучше тебе, старая, убраться отсюда к чертовой матери!

Она склонила голову, как плохо обученная собака.

А потом встала на четвереньки – и рванула ко мне.

Она приблизилась почти вплотную быстрее, чем я успел моргнуть.

Я должен был выстрелить.

Но сердце ушло в пятки, и единственное, что я смог – это броситься в дом.

Я захлопнул дверь, задвинул засов и уставился в узкое окно.

Она стояла прямо по ту сторону, прижав потную ладонь к окошку.

Из ее рта вырывалось тяжелое, хриплое дыхание, осевшее облачком на стекле.

Мне понадобился час, чтобы прийти в себя.

И я даже теперь не могу понять, что тогда произошло.

В ту ночь я заклеил окно двери мусорным пакетом, проверил замки на всех окнах и на двери в погреб.

Спал с ружьем, прислоненным к вычурным цветочным обоям спальни.

Сами обои напоминали платье этой ведьмы – от одного взгляда хотелось зажмуриться и молиться о сне.

***

Утром я, признаюсь, дрожал.

В зеркале комода – отразились тяжелые тени под глазами.

Я все тер лицо ладонями, надеясь стереть хоть немного безумия бессонной ночи.

Та старуха не была человеком.

Я невольно думал – что было бы, догони она меня тогда.

Молился, чтобы она ушла, но был готов к возвращению.

Я спустился вниз, заставил себя приготовить яичницу.  Налил в старый термос «Стэнли» крепкий кофе. Открыл ящик и достал дедов ржавый нож. Осторожно приоткрыл кухонную дверь и выглянул на крыльцо.

Старухи не было.

Даже странно – при дневном свете она, пожалуй, не выглядела бы столь страшной.

Я решил проверить скот и вышел наружу.

Поднялся на холм, проходя мимо коров, – все на месте, пасутся, немного раздраженные моим вниманием.

Но, дойдя до вершины, понял – не все были целы.

На боку лежал бык. Мертвый. Над ним уже жужжали мухи.

Вокруг его шеи чернело кружевное платье, затянутое, как удавка.

Я похолодел, осмотрелся – не следит ли ведьма.

Потом наклонился, поднял голову быка – и услышал хруст сломанной шеи.

Я заставил себя не думать об этом.

Не думать о том, как старуха смогла сломать быку шею платьем.

И не думать о голой бабке, бегающей по моим полям.

Весь вечер ушел на то, чтобы отвезти тушу в яму для падали.

Я сбросил быка поверх костей его предшественников, посыпал его известью – чтобы не тянуло смрадом на мили.

Потом сел на крыльце в качалку. Цикады орали как сумасшедшие.

Я пил сладкий чай, будто крепкий виски, и смотрел на зелень и первое золото августовских деревьев.

Август – медленная смерть. Моргни – и листья исчезнут. Придет осень. Все своим чередом.

Остаток дня прошел спокойно.

Я, впрочем, все время прислушивался.

***

Наступила ночь.

23:49.

Старуха не стучала.

Может, сдалась.

Я лег, натянул бабушкины колючие вязаные одеяла и уставился в потолок запятнанный разводами воды.

Было не по себе.

Я знал почему – просто не хотел признавать.

Глаза слипались, но разум не позволял.

Я смотрел по сторонам – на худо сделанные чучела, на оленьи рога, на свадебные фото бабушки и дедушки шестидесятых годов.

На крюк в углу, где висел бабушкин бархатный халат.

На стену, увешанную крестами всех форм и размеров.

В этом доме нет почти ничего моего – только ящик с одеждой.

Он все еще принадлежит им.

Пахнет лосьоном дедушки.

Сохранил энергию бабушки.

Каждый раз, входя на кухню, я полусознательно жду увидеть ее у плиты, мешающую подливу.

Я уже начал дремать, когда снаружи раздался громкий удар.

Я вскочил, сбросил одеяла, босые ноги коснулись холодного пола.

Схватил ружье и вышел в коридор.

Спускался осторожно, стараясь не скрипнуть половицами, не задеть семейные портреты.

Внизу желтел ковер гостиной.

Все спокойно.

Вентилятор гудит.

Кресла пусты.

Телевизор выключен.

Стакан молока на столике – нетронут.

Тишина.

Я подняв ружье, крался к арке, ведущей на кухню.

Резко выглянул…

Пусто.

Стекло на двери заклеено.

Тьма.

Но меня не проведешь.

Не в доме – не значит, не рядом.

Я посмотрел в окно над раковиной. Пустые холмы. Ни следа скота.

Прислонил ружье к шкафу, поддел мусорный пакет и выглянул наружу.

Крыльцо – пусто.

Я стоял так, слушая, минут двадцать.

Потом решил – можно спать.

***

Дышать ночью было тяжело. Словно кто-то сидел у меня на груди, выжимая воздух из легких.

Я заставил себя дышать ровно. И только тогда понял – в комнате два дыхания.

Собачье прерывистое дыхание из темного угла.

Сердце застучало в горле, кровь отхлынула лица.

Я думал притвориться спящим. Не смог.

Приоткрыл глаза.

Угол был черным.

Дыхание стало громче.

Возбужденное. Голодное.

Зрение привыкло к темноте, и я различил желтые зубы и мутные глаза.

Она смотрела прямо на меня.

Я вцепился в одеяло, будто в спасательный круг.

Взгляд сам метнулся к стене, туда, где должно было стоять ружье.

Должно было.

Но оно осталось внизу.

Меня трясло так, что зубы стучали.

Минут через тридцать я все же смог выдавить:

– Ч-чего ты хочешь от меня?..

Она не ответила.

Не шевельнулась.

Только дыхание стало ровнее. Почти… довольным.

Кукушка куковала каждый час.

Двенадцать. Час. Два. Три. Четыре.

Я не спал. Все смотрел на нее.

В шесть утра улыбка сползла с ее лица. Оно стало пустым.

Старуха поднялась, вышла из комнаты, заскрипев ступеньками, словно собственными костями.

Не стыжусь признаться – я заплакал.

Слезы, которые сдерживал всю ночь, хлынули наружу. Я так боялся, что громкий звук заставит ее броситься на меня.

Я с трудом встал, оделся, снял со стены крест и сжал его в руке, спускаясь вниз.

Но это не помогло.

***

Она сидела за моим кухонным столом и ела сухие хлопья, о существовании которых я и не знал. Старуха не могла как следует закрыть рот – молоко вытекало сквозь щели между зубами и капало обратно в миску.

Аппетит я потерял мгновенно.

Полчаса смотрел, как она хлюпает одним и тем же молоком.

Она чувствовала себя как дома: растопила дровяную печь так, что кухня превратилась в ад. Потом забралась в дедовское кресло и просидела там весь день.

Я пытался говорить. Просил уйти. Умолял.

Бесполезно.

Я решил – убью ее.

Нужно было только сделать это.

Вечером, после ужина, она рылась в старых газетах. Облизывала пальцы, листая страницы. Долго сидела над некрологами, потом – над кроссвордом. Застряла на «6 по вертикали»: восьмибуквенное слово, означающее «бесконечность».

Я знал ответ, но не смог произнести.

Потом она взяла ручку и обвела объявления о работе – в похоронных бюро, на мясокомбинатах, в бойнях. Подняла мутные глаза, встретившись с моими, и пододвинула газету ко мне.

Это стало последней каплей.

Я отодвинул стул, резко встал.

Дошел до ружья.

Заряжено.

Прижал к плечу, снял с предохранителя.

Сейчас или никогда.

Навел ствол на ее затылок.

Нажал курок.

Выстрел.

Эхо заполнило кухню.

Я положил ружье на стол и подошел ближе.

Осколки черепа и мозги забрызгали столешницу. Она лежала лицом вниз, раскинув руки. Кровь медленно вытекала из дыры в затылке.

Я сломался. Опустился в гостиной на диван, закрыл глаза и заплакал…

А беспорядок уберу потом.

***

Но все это не самое худшее.

Худшее то, что через час она была снова… жива.

Стояла у плиты и мешала грибной суп.

На лбу – слабый след от пули, исчезающий с каждой секундой.

***

Я не был честен с вами до этого момента.

Я боюсь ее не потому, что она вошла в мой дом.

А потому, что она вообще жива.

И говорю с уверенностью: я уже хоронил эту старую ведьму.

1 августа.

Я помню.

Тогда она впервые поднялась по моей дороге. Я сидел на крыльце и наблюдал за бредущей фигурой. Может, у нее деменция, старуха потерялась… Она села в мое кресло-качалку, будто у себя дома. Мы молчали минут десять.

Пока она не сказала:

– Айрин и Харлан жили здесь.

Это были имена моих бабушки и дедушки.

Я нахмурился:

– Жили. А тебе-то что?

Она впервые посмотрела прямо на меня. В глазах – ни жизни, ни тепла.

– Ты был не слишком добр к ним.

Я усмехнулся:

– Я ухаживал за ними годами, пока остальные хотели сдать стариков в дом престарелых.

Старуха откинулась назад, вынула из кармана кусочек клубничной конфеты и задумчиво пожевала.

– Как они умерли? – спросила она.

Пот выступил у меня на лбу. Я прищурился.

– Дед Харлан не вынес, когда бабушке диагностировали рак. У него сердце не выдержало.

Старуха задумчиво помусолила конфетку во рту, чавкая так, что у меня мороз по коже пошел. Потом сказала:

– Странно, что у них не было похорон.

Я ощутил неловкость и пробормотал, что-то про нехватку средств.

– Их кремировали, – добавил я.

Старуха развела руками, глядя на дом и землю вокруг, и произнесла:

– А ты много нажил на их смерти.

Мне надоело ее это слушать.

– Слушай, я устал и не люблю гостей. Не знаю, как ты сюда попала и зачем, но лучше уходи. Если нужно позвонить с домашнего – не проблема. А так – убирайся.

Ее отвисшая челюсть опустилась еще ниже. Ломанно,она подняла себя из кресла и, покачиваясь, встала. Подошла ко мне, произнесла нейтрально:

– Хорошего дня.

Я вздохнул с облегчением, потянул за дверную ручку... И тут она вдруг бросила то, что приковало все мое внимание и сбило дыхание:

– Я бы их под тем старым дубом не закопала.

Я обернулся, пораженный.

– Что ты сказала?

Ее губы, дряблые и липкие, шевелились, как червяки:

– Айрин и Харлан заслуживали лучшей участи. Не такой.

Кровь ударила мне в лицо.

– Ты старая чертова треснувшая погремушка. Ты не знаешь, о чем говоришь. Уходи, сейчас же.

Она улыбнулась зловеще, показав слишком много зубов:

– Когда-нибудь это будет мой дом. Мне здесь нравится.

Ее взгляд вызвал во мне какую-то бешеную ярость и одновременно тошноту. Я помню, как холодный металл ножа моего деда обжег мне бок. И больше я ничего не помню.

Не могу объяснить, что на меня нашло. Я не маньяк. Но вот она была мертва. А я – весь в ее крови. Я похоронил ее под полом. Оторвал отвратительный желтый ковер, пробился через фанеру до старого деревянного пола, копал ветошь голыми руками, пока не добрался до земли, и вырыл ей неглубокую могилку.

Я посыпал тело известью. На ферме ее хватает – никто не хочет нюхать тухлятину.

Когда она сказала, что это будет ее дом, я не понял, о чем речь. Может, это была божественная кара, а может – жестокое наказание. Тогда, в ту первую встречу, она все болтала. Теперь молчит – и это сводит меня с ума.

Она мучает меня по-разному. В доме теперь всегда жарко – она постоянно топит печь. Печь всегда топил дед, я – нет… теперь она не гасит ее никогда. Мне жарко, но тело не дает потеть – я горю изнутри и не могу охладиться. Стою в доме, задыхаясь при попытке выйти на крыльцо: будто невидимые руки давят мне на горло и легкие, не дают вынырнуть. Я возвращаюсь в дом и включаю телевизор – пусть Джеймс Арнесс снова кого-то пристрелит. Она крадет пульт, убавляет звук так, что я уже почти не слышу.

Еда исчезает из шкафов – она все съедает, а у меня ощущение, что ее порции не уменьшаются. Я теряю аппетит, пока голод не превращается в онемение в животе. Таю, словно привидение; каждый мой орган угасает и гаснет.

Вчера я не вынес и вышел, чтобы отдаться удушью. Страх был невыносимый – ни на что не похожий страх смерти. Я думал, вот он, конец, как у деда и бабушки под дубом. Я помню черную пустоту, которая окутывала меня, как теплая река. Потом… ничего. Мне казалось, что это мирный конец. Но утром я очнулся под полом, выплевывая комья теплой августовской земли и кишащих червей. Над полом шипел телевизор, слышался хруст конфетной обертки – и старуха что-то жевала.

Я пытался раскопать землю, но она все сыпалась сверху. С каждым ударом паника разрывала сердце…

Наконец, я выломал пол и заполз в кресло весь в грязи. Она не взглянула в мою сторону – только крутила во рту конфету и смотрела в телевизор.

С течением времени старуха устраивалась у меня в доме все основательнее. Однажды я лег в постель, попробовал погрузиться в беспробудный сон – и услышал ее шаги. Легкий топот до самой кровати. Матрас прогнулся, она медленно, расчетливо села рядом, затем перебросила ноги через край и толкнула меня на спину. Я только с дрожью втянул воздух. Старуха прижалась к моему телу, обвив меня дряхлой рукой. Кожа ее была холодна, покрыта пятнами цвета печени, и я ощущал запах тухлой коровы. Тонкие, жесткие волоски торчали по всей поверхности ее рук. Она хрипела– ее дыхание липко блуждало по мне. Я не мог вдохнуть. Она лежала, смотрела на меня, и храп – влажный и громкий – вырывался из ее горла. Старуха спала с открытыми глазами.

Я вылез из кровати и сидел на диване до рассвета. Пусть она забирает постель – мне она не нужна. Мне уже не надо спать.

В шесть утра я пытался убить ее снова. Обмотал полотенцем шею. Она хрипела, корчилась. Я не отпускал, пока не услышал щелчок – ее трахея лопнула. Я стащил ее труп вниз и выбросил за порог. Было глупо думать, что это решит дело.

Через несколько часов я услышал ее прерывистое дыхание в спальне. Нашел старуху на коленях, вываливающей мои вещи из единственного ящика. Я ничего не мог поделать. Она положила свои цветастые платья и парочку коллекционных солонок, аккуратно завернутых в газетную бумагу, в мой ящик.

Дни сменялись неделями. Я отмечал каждый из них маркером. Наконец настало 31 августа. Я просидел весь день у стола, уставившись в календарь на холодильнике. Я трясся. Раньше бы грыз ногти – но теперь они не растут.

Старуха была чем-то занята наверху, бродила и чем-то грохотала – но меня это не трогало. Я сидел и ждал темноты, слушая шум холодильника и потрескивание печи.

Мое зрение сузилось до белого квадратика календаря. Время приближалось.

23:59.

Я молился, сжав челюсти.

Пока старики не умерли, я никогда не молился. Теперь молюсь, чтобы она меня отпустила.

5…

4…

3…

2…

1

Получилось? Август позади? И тут вся электроника дома погасла. Я оказался в кромешной тьме, холодильник замолчал, телевизор потух. Горячий воздух вонью ударил в лицо. Я не шелохнулся, не сводя глаз с календаря.

Через минуту мигнула лампочка.

Отметки с календаря исчезли. Снова первый день месяца.

1 августа. Опять.

Я, содрогаясь, засунул ружье в рот и нажал на курок.

***

Темнота накрыла меня, как прилив. Казалось, это должно было успокоить. Я проснулся с зияющей дырой во рту. Волосы и кожа головы двигались сами по себе, будто череп зашивали, кусок за куском. Боли не было. Никакой боли.

Август растянулся в вечность, и я застрял в нем. Я понял, что боюсь не самой старухи – я боюсь этой вечности. И теперь живу в доме с запахом нафталина и ириски, где по телевизору вечные вестерны, где пледы пахнут смертью. Я не могу жить и не могу умереть. Это моя вечность.

Поэтому, прошу вас: будьте осторожны. Никогда не открывайте дверь старой женщине, постучавшей в вашу дверь.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.