Я стоял внизу, у начала длинного переулка, смотрел вверх, на далекую цель своего пути, и думал, что этот дом кажется мне таким, наверное, из-за недавнего разрыва. Мы ведь собирались учиться в Праге вдвоем. А вместо этого я стоял один под сухим летним ветром и разглядывал долгий проулок, что с древней ленцой вгрызался в крутой холм.

Мне не терпелось двигаться хоть куда-нибудь, лишь бы не думать, — и я отмахнулся от первой тревоги и нырнул в тесное ущелье, откуда начинался этот извилистый переулок. Идти было тихо, тяжело и одиноко, но дорога прошла незаметно, в тумане сожалений и воспоминаний. Я был в чужой стране, но прежнюю еще не оставил позади.

Я выбрался из узкой тени, потный и злой, и жилище на макушке холма встретило меня новым приступом тревоги. Когда-то этот высокий дом был барским; он стоял наособицу и возвышался над округой, как стареющий патриарх с усталой спиной. Четвертый, самый верхний этаж заметно и опасно клонился к обрыву, которым кончался этот последний участок земли, — обман зрения, решил я, все дело в крутизне холма и в выветренных прожилках камня. От резких карнизов текли тени, разбрасывая невнятные узоры по пустырю потрескавшейся средневековой мостовой, которая всюду еще сверкала на солнце под сухим ветром.

Я был не единственным студентом в доме Моравцов, и хозяйка, последняя из семьи, принимала у себя учащихся далеко не первый год, — и все-таки мне пришлось себя заставить подойти к дому. Меня удерживало необъяснимое отвращение, оно словно предостерегало: не ходи, — но никакой настоящей причины бросить все и вернуться на родину я в себе не находил.

И она была там, дома. Тревожно мне или нет, а возвращаться я не мог.

Я тихонько постучал в широкую деревянную дверь.

Сухой ветерок донес до меня вздох. Я оглянулся на мощеный переулок, но в полуденном солнце и узорчатой тени не было ничего — только пустота да редкий сорняк, приплясывающий на ветру.

Дверь распахнулась, и я, застигнутый врасплох, смущенно обернулся.

На пороге стояла седая женщина и приветливо улыбалась. Она чуть горбилась — совсем как сам этот усталый дом, — но ясные голубые глаза светились особенной силой. Спокойный, доброжелательный голос, лишь чуть тронутый акцентом:

— Наш последний студент! Приехал!

— Пани Моравец, — отозвался я, как советовал мне мой научный руководитель. Странно было обращаться к человеку так, будто он из благородного сословия: передо мной стояла женщина в джинсах и выцветшей оранжевой рубашке, какие носили десятилетия назад. Это была не старуха — это была женщина, которой случилось состариться.

Ее изрезанное морщинами лицо сморщилось от искреннего смеха.

— Милый мой, ну что ты. Зови меня Анета. — Она достала мобильник и вбила мое имя и данные. — Чтобы не забыть, — объяснила она и сунула телефон обратно в карман.

Я вошел следом и сразу поежился: в доме было холодно.

Пока она вела меня по дому, я почти сразу понял, зачем ей записывать, кто я такой. В длинной столовой сидели еще одиннадцать студентов. Обед кончился час назад, не меньше, но тарелки так и стояли на столе, а за столом сталкивались культуры и завязывалась дружба.

Знакомиться мне не хотелось, и Анета, кажется, это заметила. Она не стала меня никому представлять, а повела наверх по неожиданно узкой каменной лестнице — не иначе как для прислуги, решил я, для тех времен, когда в доме держали прислугу.

Чем выше мы поднимались, тем становилось холоднее.

— Вы теперь здесь одна? — спросил я, поправляя рюкзак и съеживаясь от холода.

Она не остановилась, только улыбнулась через плечо:

— Если вам зябко, я дам вам свитер.

— Нет, все хорошо, — соврал я.

Сперва я думал, что холодно от старой кладки, но мы прошли мимо вентиляционной решетки — и от ледяного воздуха меня передернуло. В передней я заметил следы нынешнего ремонта; и здесь было то же самое.

Мы поднялись на верхнюю площадку, и я заморгал от резкой перемены.

Здесь все было белое. Длинный узкий коридор сверкал чистотой, и стояли в нем только один-два декоративных столика с пластмассовыми цветами в маленьких вазочках. Я сразу подумал: ледник, — до того больно тянуло стужей навстречу и до того жестко не хватало красок.

Я подавил дрожь в зубах, выдавил улыбку и пошел за ней в свою комнату. Она отвела мне самую дальнюю, в конце длинного коридора, потому что я приехал последним. Что ж, справедливо, но я уже прикидывал, что путь обратно к лестнице — целый поход, который придется терпеть всякий раз, когда уходишь и когда возвращаешься.

Комната была простая, спартанская, пригодная для жизни. Вентиляции в ней не было, поэтому было теплее, а все вокруг было коричневым. Радуясь, что ушел от ледяной белизны, я нырнул внутрь и бросил рюкзак на пол.

Через минуту я спохватился, что надо бы поблагодарить хозяйку, и высунул голову за дверь.

Она уже оставила меня в покое, но ушла не совсем. Я увидел, как она открывает почти невидимую белую дверцу чулана, достает пылесос и принимается подчищать ту жалкую пыль, что осталась от моих ботинок.

Наверное, иначе гладкий, белый, как алебастр, деревянный пол чистым и не удержишь, — но что-то в ее движениях и повадке было слишком уж сосредоточенное, чуть ли не исступленное.

Стараясь не шуметь, я прикрыл дверь и стал осматривать свое новое жилье.

Единственное окно было из толстого двойного стекла. За ним открывалась чуть не вся Прага — и не видно было того извилистого переулка, по которому я поднимался. Значит, окно смотрело в сторону обрыва; я поглядел вниз, на головокружительно крутой скат крыш, которые как попало сбегали в море домов далеко внизу.

Мне захотелось разглядеть получше, и я попробовал открыть окно, но оно оказалось наглухо вделано в стену. Оно не просто не открывалось — его нарочно сделали так, чтобы не открывалось.

Наверное, иначе гости стали бы вываливаться наружу.

Но воздух в комнате не двигался вовсе, и я подумал: не станет ли мне здесь за семестр тесно до удушья?

Впрочем, решил я, тут и не предполагается сидеть подолгу. Дом раскинулся широко, и уединения хватит уже по одной его величине.

Я стряхнул с себя не отпускавшую меня тревогу и вышел обратно в ледяные коридоры.

Я, конечно, видел узкую лестницу вниз, к входу, но посмотрел и в другую сторону.

Коридор упирался в перекресток, и там на стене висел нарядный портрет. Я подошел ближе и стал разглядывать пожилого почтенного господина. Тяжелые глаза вечно смотрели куда-то вдаль, и я сразу понял, кто это: Роста Моравец, хозяин дома, покойный муж Анеты.

Мне велели о нем не заговаривать.

Я стоял перед портретом и рылся в телефоне, отыскивая все, что мог, про этого человека.

Почтенный портрет оказался сплошным враньем: абзац за абзацем я читал о скандалах его жизни. Ходили слухи об игре, о темных, но удачных делишках, которыми он вернул семье богатство, о бесконечных женщинах.

К статье прилагался снимок женщины, которую я узнал. Это была Анета, только на несколько десятков лет моложе — и от этого настоящая красавица. Она стояла рядом с мужем и улыбалась все той же особенной, светлой улыбкой.

Я смотрел не отрываясь — сначала потому, что глаз от нее было не оторвать, а потом потому, что меня словно ударило током. На снимке рубашка была ярче и куда меньше поношена, но узор я узнал.

На ней была та самая оранжевая рубашка.

Их сняли вдвоем, еще до всех скандалов. Наверное, эта рубашка что-то для нее значит, подумал я.

До моего слуха донесся еле слышный вздох. Я поднял голову в недоумении. Тот же самый звук, что и на улице?

Взревел пылесос, я вздрогнул и поспешно спрятал телефон: быстрые, ловкие движения приближали Анету ко мне. Она не сводила глаз со следов, которые я оставил на безупречно белом полу.

— Спуститесь, пожалуйста, к остальным.

Я послушался, но по дороге все думал: не послышалась ли мне в ее голосе злость?

Студенты приняли меня в свой круг с первой же минуты, требуя рассказов и дружбы, и я дал им все, что мог. Ребята были славные, но мысли мои были заняты девушкой, с которой, я знал, мне больше никогда не заговорить.

И еще — странностями этого дома и его единственной хозяйки.

Начались занятия, и думать об этом стало некогда, но, кроме меня, никто и не находил странным, что она изо дня в день ходит все в той же оранжевой рубашке. Рубашка была безупречно чиста — как и весь дом, — и остальные решили, что у старушки просто свои привычки.

За следующие три месяца я слышал этот непонятный вздох еще дважды, но убеждал себя, что это вентиляция.

Сидеть в своей комнате и заниматься чем-нибудь путным было невозможно, поэтому я часто бродил по дому и в конце концов набрел на библиотеку. Кроме уймы первых изданий классиков, там нашелся целый отдел медицинских книг. Каждую перелистали самым внимательным образом и исписали с толком. Пометки уродовали чуть ли не все поля. Книги были староваты, но не так уж далеки от нынешних.

Я собирался расспросить о них Анету — пока не изменился характер пометок.

сволочь

Я забредал в пыльную, никому не нужную библиотеку, наверное, уже в десятый раз, а те медицинские книги смотрел в третий, — и мне пришлось замереть на минуту, пока до меня дошло, что я вижу. Сверху кто-то выписал вопросы и тут же на них ответил; снизу кто-то отметил важные места. А между…

ты от меня не уйдешь

я узнаю, кто она

я узнаю, кто они все

Я проглотил вернувшуюся тревогу — ту самую, с первого дня, — и осторожно поставил книги на место, как они и стояли.

Некоторое время я держал свои мысли при себе и подбирался к делу окольными путями.

Мы, все двенадцать, кончили ужинать, и было выпито несколько бокалов вина — любезность отсутствующей хозяйки. Я знал, кто разговорится охотнее всех. Райт был американец, и хмель у него всякий раз шел прямиком в язык.

Улучив минуту, я наклонился к нему:

— Слушай, ты не знаешь, отчего умер Роста?

По его глупой ухмылке я понял, что попал в самую точку. Он зашептал мне заговорщицким шепотом, который, я уверен, слышала вся комната; спасло меня только то, что все были поглощены собственными пьяными разговорами.

— Роста Моравец! — Райт фыркнул и внушительно закивал. — Исчез.

— Исчез? — переспросил я, и меня охватило страшное подозрение.

— В Википедии такого не сыщешь, а? Мне местная девчонка рассказала, я с ней в первую же неделю тут спутался. Об этом только местные и знают. Шепчутся, понимаешь.

Я постарался, чтобы вышло небрежно:

— И давно он исчез?

— Лет десять, кажется, — ответил он и вскочил. — Так, мне в сортир!

Он исчез в одно мгновение, но после него осталась тяжелая тьма.

Я откланялся и ушел к себе — пусть там и тесно. Я сидел меж тесных коричневых стен и смотрел на свое запаянное окно. Что же сделала Анета? Сам того не замечая, я обгрыз себе один ноготь за другим и решил, что должен копать дальше.

Главная сложность была очевидна: пани Моравец никогда не выходила из дому. Она любила этот дом и держала его в холоде, строгости и умопомрачительной чистоте.

Отсюда мне и пришла мысль.

В другой вечер, когда все опять пили, я сделал Райту анонимный подарок — цветок в горшке, который почему-то показался ему уморительно смешным, — и он, как я и рассчитывал, почти сразу споткнулся и разбил горшок.

Анета примчалась неведомо откуда и в панике принялась за уборку.

Я тихонько улизнул.

Ее комната была в самой глубине дома, и я поспешил туда босиком, в одних носках, чтобы не оставить на голых полах ни следа.

Дверь со скрипом отворилась, и в лицо ударило ледяным воздухом. Я приготовился к самому холодному помещению в доме и прокрался внутрь.

Все внутри было белое.

Кровать и все белье на ней — белое.

Стол — белый.

Окна не было вовсе.

Я и раньше замечал многое, но теперь знал наверняка: в пани Моравец таится своя мера безумия. Так просто не бывает.

Ящики стола открылись без сопротивления, и я перелистал несколько белых тетрадей, что нашел внутри.

он меня любит

как я счастлива, что мой Роста со мной

Я заглянул в типографские выходные данные на первой странице: тетради было всего два года.

Либо Анета совершенно сошла с ума… либо…

И когда вздох в пятый раз с моего приезда дошел до моего слуха, я наконец расслышал его как он есть: далекий, слабый, безнадежный стон.

Правда ударила меня в грудь чуть ли не физически.

Роста Моравец все еще в доме.

Открытие точно пропустило через меня ток, и я стал озираться зорче. Как и в коридорах, в стены здесь были врезаны почти невидимые белые дверцы. Они были высоко, вровень с рукой, и слишком малы, чтобы вести в соседнюю комнату, но любопытство меня грызло смертельно. Я подошел к одной и раздвинул чистые белые деревянные створки.

За ними был пустой кубик пространства, тоже ярко-белый… если не считать одного-единственного багрового пятнышка. В этом шкафчике лежала капля крови — и она еще не успела свернуться.

Она была свежая.

Где-то вдалеке скрипнуло, я торопливо закрыл шкафчик, поправил все на столе и выскользнул вон.

Дом был устроен как лабиринт, и путей отступления у меня нашлась дюжина. Я добрался до своей комнаты, обулся и как ни в чем не бывало вернулся к столу. Никто ничего не заподозрил. А если бы кто и задумался, я сказал бы, что выходил в уборную.

Я смеялся их шуткам и слушал их байки, но думал об одном: в этом доме десять лет творится что-то страшное, и это несомненно. Роста заперт где-то здесь? Анета его мучает?

Под тяжестью своих чудовищных догадок я чувствовал себя совсем один. Здесь должна была быть та, кого я любил, — она бы помогла. Она бы знала, что делать. Она была светлая, сильная, умная. Я так и не понял, почему у нас все кончилось, и даже спустя месяцы не мог с этим справиться.

А близилась зима, и дома я проводил все больше времени. Каждую свободную минуту я устраивал в доме беспорядок, чтобы получить возможность обшарить комнату за комнатой. Если Роста в доме, значит, его можно найти. Просто позвонить в полицию я не мог: десять лет назад ее, судя по всему, уже вызывали, и она не нашла ничего. А без доказательств я показался бы сумасшедшим.

Поиски завели меня в самое нутро дома, а больше всего — в мою же комнату. Через несколько дней работы я ухитрился снять со стены панель, ничего не сломав. За ней тянулось множество проводов, трубок и прочего. Все это я и ожидал увидеть. Одно только оказалось неожиданным: несколько стеклянных трубочек шли откуда-то из глубины стены куда-то еще вглубь стены. Внутри каждой лежали тончайшие волокна. Я разглядывал их несколько дней, даже купил лупу, но видел одно: грязно-желтое с красными прожилками.

Какие тонкие волокна бывают желтые с красным? Я искал в справочниках про провода, про производство, про домашнюю технику… ничего похожего.

Но эти трубки были уликой. Я взялся за многочисленные скрытые панели по всему дому. В стенах трубки во многих местах расходились ветвями и кончались сотнями совсем крохотных стеклянных трубочек. Что же это такое? Я по-прежнему понятия не имел. Тогда я пошел в обратную сторону — и увидел, что чем ближе к сердцу дома Моравцов, тем их меньше и тем они толще.

К тому времени я привык к вечному холоду до костей и сросся с ним. В этом доме, в этом воздухе жило унылое безумие, и я знал, что заразился им. Анета была одержима желанием удержать мужа-бабника, а я стал одержим желанием его от нее освободить… лишь бы не думать о том, чего мне самому не хватало в жизни.

Перелом наступил в конце декабря. Последний месяц я не ходил на занятия: время нужно было мне для поисков. И слава богу, потому что как раз в тот час, когда меня в доме быть не должно было, я и нашел наконец нечто важное.

Это был чулан внутри чулана, а в нем — спрятанный аппарат, который качал воздух туда-сюда, точно легкое. Толстеющие трубки подходили прямо к нему, и я сумел выяснить, что эта система воздуха не связана с ледяными вентиляционными решетками.

Первое, что я подумал: она держит Росту где-то в отдельном месте, с собственным воздухом. Так удалось бы избежать многих неприятностей, которые иначе выдали бы его присутствие в доме.

Она была умна. Я догадывался об этом еще по ее штудиям в медицинских книгах, а теперь знал наверняка. За этими лихорадочно яркими голубыми глазами прятался острейший расчет. И еще я знал: она меня раскусила. Я себя не выдал, я не сделал ни единой ошибки, но она как-то это во мне разглядела. Безумие узнает безумие?

Против меня она пока ничего не предпринимала.

Несколько дней я со страху выжидал, а потом снова взялся за поиски — другого выхода я не видел. Я вычертил весь дом и не нашел ни одного пропавшего угла. Дом Моравцов был у меня в тайных записях весь, и лишних комнат в нем не было. Я даже взял напрокат эхолот и прошел в подвале каждый дюйм…

И вот этот-то чертеж и открыл мне весь ужас того, что я все это время наносил на бумагу. Я смотрел на него и обостренно чувствовал все, что вокруг: моя коричневая комната тихо гудела механизмами, за окном падал снег, а у меня в руках был рисунок того, что я узнал.

Играть дальше было ни к чему. Трясясь от бешенства, я пронесся по стылым белым коридорам прямо к комнате Анеты.

Она сидела и писала в своей белой тетради. Она подняла глаза с ледяной твердостью:

— По твоим глазам вижу, что ты понял.

Меня трясло от усилия сдержать себя.

— Покажите.

Горб ее исчез: она выпрямилась легко и грациозно. Притворство; еще одна ложь. Она подошла к шкафчикам в стене спальни и открыла тот самый, где я нашел каплю крови.

— Ты уверен?

Я ответил тихо, но яростно:

— Покажите!

Она нажала потайную кнопку, и кубик пространства поехал вверх — это всегда был потайной кухонный подъемник. Мне и в голову не пришло заглянуть в него поглубже: он был слишком мал для человека. Зато он был как раз впору для головы стареющего патриарха-бабника.

Стеклянные трубки двинулись вместе с поднимающимся механическим коробом. Теперь я понял, что здесь сделали.

Анета обернулась и улыбнулась:

— Он никогда от меня не уйдет.

Так я и подозревал. Трубки, которые я наносил на карту, расходились, как кровеносная система, и я нашел легкие. Роста никогда не был ни в одной из комнат этого дома. Он был в самом доме — распластан по каждой стене, по каждому полу. В трубках были его артерии и вены… а в этом ящике была его голова. Одного я не ждал: что вся система и вправду работает.

Роста Моравец был жив.

Он смотрел на меня и изо всех сил пытался прошептать: помогите.

Пани Моравец разглядывала меня блестящими глазами.

— Пойдешь в полицию?

Меня передернуло.

— Я обязан… это чудовищно. Это безумие. Анета, вы понимаете, что вы сделали?

Она медленно кивнула.

— Он никогда не уйдет ни от меня, ни из этого дома. У меня есть все, чего я хочу. — Она шагнула ближе. — Прежде чем ты кому-нибудь скажешь, я тебе вот что сообщу… Я пригласила твою бывшую — ту самую, о которой ты все время говоришь. Она приедет сюда в следующем семестре. А ты мог бы просто промолчать… и остаться. Этому дому понадобится кто-то, кто будет о нем заботиться, когда меня не станет. А до тех пор я могла бы тебе помочь… научиться.

Я оцепенел, пытаясь понять, что она мне предлагает. У нее ведь тоже был человек, который ее разочаровал и хотел уйти… только она устранила это разочарование — наукой и безумием.

Я молчал, и тогда Анета подошла к столу, достала медицинский учебник и протянула его мне.

Хотелось бы мне сказать, что я отказался.

Оригинал: As a student studying abroad in Prague, I stayed at a house that held a terrible secret, u/M59Gar

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Очень напомнило социальную рекламу на тему, тебя ждут дома, не кипишуй и.т.п. а детки ну прямо вылитая кукла из фильма "невеста Чаки"

Да больной, да ублюдок, лечится не собираюсь.

Отдел. Культ. Глава 7

Отдел. Культ. Глава 8

Отдел. Культ. Глава 9

Отдел. Культ. Глава 10

Отдел. Культ. Глава 11

Тихвин внимательно слушал рассказ Чернова. Их петербургские коллеги скучали в микроавтобусе, Михаил и вовсе дремал, растянувшись в салоне. Пока ехали до гостиницы он много говорил, что эта дверь его вымотала так, как не могла никакая другая. Анна же не сводила с москвичей глаз, но дистанция позволяла не нервничать о конфиденциальности разговора.

-Иванесенс. Ты, как бы помягче сказать, головой повредился?

-План беспроигрышный. Ты как часто встречаешь людей, которые шарят в целых пластах времени? Прикинь, сколько всякого он может рассказать?

-План - говно. Ты будешь первым в списке подозреваемых. Головой то подумай, ты у своих воровать собрался.

-Были бы они свои, для начала. Ты пойми, он им не нужен. Вообще. Его в расход пустят, а нам подспорье какое, а?

-Какое? Это буквально голова в банке. Ты ее поездом повезешь?

-Проблемы надо решать по мере поступления.

-Уже поступила. Ты собрался спиздить говорящую мертвую голову.

-Так, заебал. Ты в деле? Если нет, сам справлюсь. Но действовать надо уже сегодня. Завтра Вилли пиздец.

-Ты его по имени уже называешь, вот это пиздец. Я подумаю. К вечеру скажу. Но я против воровства, в любом случае. Надо Вайсу запрос сделать, может удастся забрать твоего нового друга спокойно и официально.

Иван картинно прикрыл глаза рукой.

-Блять, какой же ты невыносимый ебаклак. Они не будут делиться, просто убьют его и все.

-Слышь, ебанько, он уже мёртвый, для начала. А второе, нам и положено такие угрозы устранять, ибо они противоестественны.

Иван закатил глаза, метнул бычок в урну.

-Иди нахуй, Коль. Просто иди нахуй.

-Сам иди. Но сначала рассказывай, чё Вайс у тебя во сне делал.

-Да нихуя. Шли куда-то, через парк. Потом башню увидели, он сказал что там выход, я дверь открыл и все.

-У меня карты были. Я подобрал колоду, а потом недостающую. Сто процентов Джокер. Не спрашивай, почему. -Николай улыбался, вспоминая одеяние начальника.

-Значит есть связь с позывными. Надо будет вникнуть в эту тему. Не просто так они нам достались.

-В точку. Мозговая деятельность таки присутствует в твоей головушке.

Чернов презрительно взглянул на него, прикурил ещё одну сигарету. Продолжать разговор он не стал, Анна вышла из авто, нарочито громко хлопнув дверью и двинулась в сторону Ивана и Николая. Оба пялились на нее, будто нашкодившие дети на мать, ожидая, что она выпишет им по первое число, при этом понимая, что слышать она их не могла.

-Ну что, туристы, Седов будет через десять минут. Подводим итоги дня и думаем, что принесет нам завтрашний.

Николай глянул на Ивана, но тот, как и ожидалось от него, тупо смотрел на девушку, даже не делая попыток затянуться или ответить.

-Ожидаем. -Коротко ответил Тихвин. Надежд на напарника все равно не было.

-Судя по твоему эмоциональному фону, Шут, ты взволнован. Интересно, чем?

Николай заморгал, снова глянул на напарника. Тот смотрел на него с выражением лица полного дебила. Едва не разорвавшись от смеха он снова перевёл взгляд на Анну.

-Естественно. Мы задержали двух культистов, а значит скоро, буквально завтра-послезавтра накроем всю ячейку.

-Это верно. Надеюсь, скоро вы сможете отбыть к себе. Думаю рутинных дел за эти дни вам перепало немало.

-Рутина не рутина, а делать её кто-то должен. -Вмешался Иван. -Может у вас потому и проблем дохрена, что вы тут эмоции читаете и о двери третесь до потери пульса?

Анна недобро зыркнула на Чернова.

-Наши дела вам только снятся.

-Да, именно поэтому нас и прислали, ага, так и запишем. -Язвил Чернов со всех сил.

Николай никак не мог уловить мотив его поведения. Напарник мог как просто с ровного места начать катить бочку, так и просто отгонять потенциального свидетеля их замыслов. Выглядело все это со стороны крайне странно.

-Товарищ Башня, вы б подзавалили ебало. Не умаляю ваших заслуг, но грань переходить не стоит.

-Обязательно. Шли бы вы, товарищ Анна, вместе со своими нюансами поведения и взаимоотношений с коллегами, козе в трещину. Там же и стрельбу отработайте.

Анна окончательно переменилась в лице. Её глаза бегали по лицу Чернова, видимо в попытке считать его эмоциональный фон и судя по судорожности движений - тщетно. Николай задумался. Как его напарник смог закрыться от девушки? Ему это умение показалось крайне полезным, как и умение Михаила чувствовать ловушки и арканы. Николай задался вполне логичной целью, постичь все, до чего сможет дотянуться, а помочь в этом мог тот самый "колобок", новый знакомый Ивана. Хотел он того или нет, но вопрос кражи головы придется рассматривать серьезно. Тем временем, Анна уже удалялась от них быстрым, но уверенным шагом. Походка намекала, что в ругани взята пауза, но она далеко не закончена. Чернов отправил очередной окурок в урну.

-Как ты это сделал? -Николай вопросительно пялился на напарника.

-Как нахуй её послал? Ты меня удивляешь.

-Нет, как закрылся?

-Колясик, я в душе не ебу. Честное пионерское. -Иван сделал характерное движение рукой. -Знал бы, сказал. Полезная штука.

-Безусловно. Хоть и подозрения к ним отпали, но ведут они себя странно.

-Вот-вот. Занимательные ребятки. Были бы культистами, нам сегодня пришла бы… -Иван замолчал и потряс рукой в воздухе, подбирая слово. -Да пизда бы нам пришла.

-Изречение достойное того, чтобы его увековечить на стене общественного сортира. Но да, что ты уши развесил, что я. -Николай скрестил руки на груди.

-Жизнь, как коробка шоколадных конфет...

-А?

-Забей. Так, чё спрашивать то будем?

-У задержанных? Хуй его знает. Не думаю, что нас вообще допустят до допроса. А учитывая, что тебе Анна рассказала...

-Ну не думаю, что там пиздец какой-то будет. Он все же в структуре, не отбитый ренегат.

-Да, конечно, конечнооо... Помнишь полгода назад?

-Не начинай, Носов сам виноват. Нехуй было раскол устраивать.

-Сам, не сам, похуй вообще. Главное - методы.

-В любом случае, будем надеяться на присутствие, но пул вопросов я бы подготовил, на твоем месте.

-На моем? -Тихвин удивленно поднял брови. -А ты что будешь делать? Пожинать плоды моего труда?

-Угадал. Я собираюсь кайфовать и пиздеть про "проклятых федералов". У меня не будет столько времени.

-С чего ты взял, что я откажусь? Подумаю, Вань, по-ду-ма-ю.

-А если поискать пропажу отправят вот её? -Чернов кивнул в сторону чёрного микроавтобуса. -Анна тебя спалит тут же. Она Марбаса нашла по следу на пепелище.

Николай задумчиво почесал подбородок. Признавать, что Иван прав ему не хотелось, но выхода не было. Мысль была очевидной, но ему в голову, все же, не пришла.

-Ладно, допустим. Отговаривать тебя нет смысла, дурака учить только портить.

-Был бы сам мудрец, может и научил чему.

Ответа Чернов так и не дождался, напарники стояли молча, думая о своем, ожидая приезда врио главы Питерского филиала. Иван гонял мысли о будущем "дельце", Тихвин уже думал над допросом.

Действовать Чернов решил ночью, как и любой начинающий вор, нацеленный на крупную поживу. Такому уникальному артефакту, как Виллим Монс просто нельзя было дать пропасть. Любого ушедшего на Ту Сторону бытия вернуть было невозможно, это знал любой сотрудник Московского отдела, однако Виллим был живым воплощением того, что их непосредственный начальник, в лице Петра Вайса, а также обучающая литература им явно врали. Хотя, в целом, такое сплетенье слов, способное вернуть душу и разум с того света могло быть просто утеряно. Времени прошло чудовищно много с того момента, когда его вернули в назидание Екатерине. Чернов улыбнулся. Да, юморок у Петра был специфический, даже скорее черный. Но с другой стороны, Иван вспомнил фразу из сериала "сопрано", произнесённую главным героем: "Есть старая итальянская поговорка - один проеб, два зуба нахуй." Спорить с ней было сложно. В любом случае, голова знала слишком много и терять эти знания Иван не хотел вовсе. Это касалось и культа, и самого по себе питерского филиала. Чернову хотелось знать больше, чем ему могли рассказать коллеги по специфике местных дел.

Тихвин же гонял в голове вопросы для задержанных, скрупулезно подбирая слова и формулировки, дабы не упасть в грязь лицом перед коллегами с севера. Допросы в Москве проводили стандартно, за исключением случаев, когда человек владел силой Слова. В эти моменты подключался лично Пётр Александрович. Он раскручивал задержанного ментально, заставляя сначала погрузиться в сон, а после пяти минут манипуляций с разумом злодея, тот рассказывал все сам. Культисты словами пользоваться явно не умели, иначе от Ивана и Анны не осталось бы и мокрого места, а значит все пройдет в лучших традициях сыскного дела. В первую очередь нужно было выстроить иерархию внутри культа, какое место занимали эти двое и кто был над ними, а кто был им властен. Второй вопрос, количество самих культистов. Их может быть как десяток, так и два. С таким количество ещё можно соблюдать хоть какую-то конспирацию, будь их больше - спалились бы гораздо раньше. Дальше только вопросы о целях их работы и самой идее. Мысли роились в голове Николая хаотично, нужно было максимально их упорядочить, желательно на бумаге.

Внушительный, но видавший виды "Гранд Чероки" вальяжно вполз на парковку. Мощная грязевая резина, кенгурятник, лебёдка. Капот находился чуть ниже плеча Ивана. С пассажирского бодро выпрыгнул Седов. На лице его сияла улыбка, а в глазах светился азарт. Ивану этот взгляд был знаком. Взгляд охотника, наконец-то взявшего желанный трофей.

-Прекрасный вечер, а, бойцы?

-Да, вполне. -Иван старался держать как можно более ровную интонацию, чтобы еще больше не подстегивать настрой Седова.

Анна и Михаил уже спешили к ним. Их шеф от нетерпения слегка притопывал на месте.

-Итак. Что мы имеем на данный момент, коллеги. Благодаря усилиям Анны и Ивана у нас двое задержанных, допрос которых мы будем проводить завтра, это первое. Второе, мы наконец приблизились к их цели, благодаря работе Николая и Михаила. Инсценировка исторических событий, чтобы истончить барьеры между нами и Той Стороной, а? Звучит как план, что скажете?

Все четверо переглянулись. Николай заговорил первым.

-Если учитывать, что девочку, Женю, использовали как проводник, то версия рабочая.

-Отлично. Значит есть шанс поймать их на горячем. К слову, о горячем. Тот человек, который запер вас в театре...

-Анатолий.

-Да. Его обнаружили мёртвым. Повешен, внутренности выпущены из брюшной полости. -Фёдор повернулся на Ивана. -Стены расписаны на манер надписей в квартире мастера по шрамированию.

-Висит, бдит, негодяй?

-Да, именно так.

-Марбас, когда мы с ним общались, обронил, мол, "Негодяй разберется".

-Значит, этот самый Негодяй стоит выше, чем он. -Заключила Анна. -Интересно, с чего такой странный выбор имени?

-Это не настоящее имя, само собой. Скорее кличка. Зовут его Вудан, он же Вотан, он же Один. Он верит в магию настоящего имени, вот и представляется негодяем. Спорим, он выбрал вилку? -Иван оскалился в улыбке.

Седов внезапно засмеялся. Его поведение, мягко говоря, не внушало доверия. То холодный и безэмоциональный, то хохочет и лыбится, как душевнобольной. Что же будет завтра? На допросе?

-Неплохая шутка и версия. Улики, найденные в квартире Анатолия уже доставили к нам, сейчас этим занимаются аналитики. Куча заговоренных ключей.

-Так он и наложил заговор на дверь. -Догадался Михаил. -Сам он такой сложный алгоритм не воспроизвёл бы.

-Забавно, что снаружи дверь можно было открыть беспрепятственно. Цели убивать не было, хотел просто удержать вас внутри.

-А мог и убить, есть и такие ключики в его арсенале. В целом, по итогу этого дня все молодцы, всеми доволен. Особенно вами двумя, -Фёдор кивнул в сторону Ивана и Анны. Целых двух языков взяли. Скоро все кончится, а пока отдыхайте, орлы. Завтра за вами заедут, машину думаю запомнили. -Фёдор похлопал рукой по капоту.

-Запомнили. Тогда до завтра?

Николай потянул руку для прощания. Фёдор пожал её, улыбаясь.

-Да, завтра к десяти утра.

Компания разбрелась, как только "чероки" покинул парковку. Иван задержался у урны, докуривая и зацепился взглядом за Анну. Она пялилась на него без тени стеснения. Чернов вопросительно кивнул, но в ответ получил только закатившиеся глаза. Девушка поспешила за руль. "Альфард" Со свистом резины скрылся из виду.

-Хорошенькая, а какая то... Ебанутая.

Уже в номере Иван позволил себе немного расслабиться. Искупавшись он лёг на кровать и прикрыл глаза. Будильник уже был заведен на одиннадцать вечера. Украсть голову нужно было до разведения мостов, иначе придется делать слишком большой крюк.

-И почему сразу "план говно"? План идеален. Зашел-вышел, приключений на пять минут, дай бог.

Разумеется, Иван не продумывал деталей. Да и зачем? Планировку он запомнил сходу, охраны там наверняка минимум. Единственное, что его напрягало, это поведение Анны. Как бы не вышло чего. С этими мыслями Чернов и заснул. Во сне, куда бы он не глядел, его сверлили чёрные, волчьи глаза. Ни скрыться, ни отмахнуться от них не выходило. Будильник вырвал его в реальность. На удивление он чувствовал себя отдохнувшим, бодрым и полным сил.

-Приснится же, блять, такое.

Быстро собравшись, он выскочил на улицу и тут же тормознул первую попавшуюся машину. Армянин средних лет открыл окно, чтобы уже начать костерить выскочившего на дорогу дурака, но рыжая "пятерка" быстро привела его в самое что ни на есть дружелюбное расположение духа.

-Отец, до Васьки закинешь?

-Садис, дарагой! Куда тебя?

-Да прямо на стрелку.

-С ветерком доедем!

Солярис цвета папируса рвал асфальт и холодный питерский вечер. Водила всю дорогу сетовал, что ушла старая культура такси, а тут такое погружение в прошлое. Ещё бы, думал Чернов, за пятёрку я бы и сам кого хочешь на другой конец города увёз. Долетели и вправду с ветерком. Тучи закрыли небо, лишь кое где пробивался белый, ночной свод небес. "Соляра" На последок поморгав аварийной скрылась в потоке таких же кредитотошноток. Иван прикурил, глядя на город.

-Красота. Перебраться сюда что-ли?

Он бодро шагнул в сторону Кунсткамеры. Подсветка делала своё дело, здание выглядело ещё более величественно, чем днем. Света в окнах не было, значит пробираться тайком ему было вовсе необязательно. Вальяжно подойдя к двери он дернул ручку. Заперто, естественно. С легкой ухмылкой, не убирая руки с ручки он произнёс:

-Откройся.

Легкий звон в ушах, но дверь ответила ему тишиной. Щелчка замка не последовало. Иван пять секунд тупо пялился на дверь.

-Блять, ну конечно. Отворись!

В этот раз в ушах уже был слышен ровный, но тяжёлый бой сердца. На лбу выступила испарина. Сила Слов вещь крайне специфическая, но хорошо поддающаяся тренировкам. Человечество знакомо с ними настолько давно, что никто и не помнит, когда впервые невинная фраза возымела огромную силу. На Руси это все естественно приписывалось к колдовству или народной медицине. Все эти "как бабка отшептала" или заговоры на больной зуб, ухо, ячмень на глазу - именно от Слов и берут своё начало. Механизм работы не был понятен до конца, но воспользоваться этой силой мог практически любой, было бы желание и силы. У обывателя, зачастую, есть только один из двух перечисленных пунктов. Пожелание смерти, безденежья и прочие "чтоб ты провалился" Иногда действительно работали. Вайс на лекциях называл это простейшим проявлением связи человека и Той Стороны. Говоривший Слово черпал либо свои силы, либо из мест, где грань между сторонами была тоньше, чем везде и тогда заговор срабатывал. Если с внутренней силой все было плюс минус понятно, то вот с местами все работало не самым очевидным образом. Грань тоньше всего там, где были массовые людские волнения, проявления эмоций. Например на местах былинных битв или шествий. В СНГ было несколько мест, где произносить Слова было категорически запрещено: Красная площадь, Ходынка, Куликово поле, Орша и Мамаев курган. Из ближайшего зарубежья первым в списке стояла Брестская крепость. Любые Слова произнесенные с умыслом работали там моментально. Глаза, естественно, закрывали, если слово было положительным, остальное же было под строгим надзором. Радовало только одно, что обывателю было не до проклятий в этих местах. Дверь послушно поддалась и Иван вошёл внутрь музея. Темно, прохладно и тихо. Чернов накинул капюшон худи, закрыл лицо воротником майки и зашагал по знакомому маршруту в полный рост, не таясь. Он не ждал увидеть тут хоть кого-нибудь, пока свет фонаря на разрезал тьму в следующем перед ним зале. Деваться было некуда. Он быстро подошёл к проему, прижался к стене правее него и присел, замерев и дыша неполной грудью. Шаркающие шаги приближались, а вслед за ними приближалось и ворчание.

-И чё тут смотреть то. Уроды да золото, тьфу. Сталина на вас нету.

Пожилой охранник вошёл в его зал и прошаркал мимо Ивана не обратив на того никакого внимания. Старику было просто все равно, он работал на отъебись, как и многие в подобных местах. Кого он только не поносил, пока шёл по залу, начальство, власть, врачей. Он продолжал бухтеть и в следующем зале. Чернов аккуратно поднялся, щелкнув коленями ровно в тот момент, когда бубнеж снова набрал силу.

-Понаберут по объявлению... -Бросил он шепотом. Иван вошёл в зал с Виллимом уже через несколько минут, банка была на месте, но накрыта какой-то ветошью. Чернов моментально выхватил оружие. Остотрожно подойдя к постаменту он стянул тряпку. Голова тупо пялилась перед собой.

-Ну и выдержка у тебя, Виллим. Я бы не смог не глянуть, кто тут такой любопытный. Кто тебя накрыл?

Голова скосила глаза и даже чуть улыбнулась.

-О! Мой junger freund! Я ждал Вас! Весь извелся за день! Это Ефимыч, будь он неладен! Я никогда ему не нравился.

-Юнер фроенд значит, как мило. Подозреваю не нравился ты ему не просто так?

-Зыркнул в его сторону пару раз, каюсь! Но он мог быть несколько менее... менее... Уебком?

-Ну, он у вас уже немолодой, ему положено быть сварливым. Поэтому не будем грубить, не всем суждено быть вечно молодым, знаешь? -Чернов подмигнул ему.

-А, юмор. Понимаю, понимаю.

-Это хорошо, а теперь - валим. Пока что все слишком хорошо идет.

-Я только за!

Иван подхватил банку и тут же чуть не выронил ее, выругавшись громким шепотом.

-Будь у меня сердце и пятки, мой друг...

Голове этот манёвр явно был не по душе. Чернов глянул на ветошь, поставил банку на неё и плотно замотал, завязав на два узла.

-Так надежнее, да?

-Вполне, но я совсем ничего не вижу!

-А тебе и нехуй там смотреть. Пошли уже отсюда.

Чернов кошкой отправился на выход, вслушиваясь в каждый шорох. Свободными кусками ветоши он протирал за собой каждую дверную ручку. Пропажи, естественно, хватятся. К делу подключатся полицейские, а чуть позже, узнав о предмете кражи - отдел. Значит нужно будет сделать красиво, чтобы не вызывать лишних подозрений. Иван как раз зашел в зал скифского золота. Естественно, присваивать он ничего не хотел, планируя на выходе поднять тревогу и трагически "выронить" добычу, но едва он подошёл к витрине, дверь в зал открылась и луч фонаря уперся прямо в него.

-Стоять! -Скрипучий голос Ефимыча разразился в тишине музея. -Кто таков?! Руки подними! Я при оружии.

Блефует, само собой. Иван принялся развязывать ветошь. Голос Виллима раздался в голове.

-Что ты делаешь! Нам конец!

-Виллим, нашему другу нужно знать, что с нами не шутят!

Импровизацию Иван считал своей сильной стороной. На ходу он состряпал план похищения Монса культом. Как только с узлами было покончено он выставил банку перед собой, а голова бешено закричала внутри. Он даже не подозревал, что Вилли может издавать звуки без лёгких и от неожиданности снова чуть не выронил банку. Эффект был замечательный. Выдохнув испуганное "Бля", охранник рухнул на пол. Чернов с банкой наперевес кинулся к нему и тут же проверил пульс.

-Он жив? Он конечно засраньец, но убивать я бы никого не хотьел. -От волнения у Вилли прорезался акцент, что почему то рассмешило Ивана.

-Я-я, этот старикашка живь, натюрлих! -Говорил он похрюкивая, от сдерживаемого смеха, -Но скорую все равно вызову. Вдруг инфаркт какой? Пульс правда ровный, но лучше перебдеть.

-Верно, но могу я просить больше не пародировать меня? Я же волнуюсь.

-Ладно-ладно, постараюсь, но не обещаю.

Банка снова была упрятана в ветошь, а прямо на выходе Иван локтем нажал на тревожную кнопку, припустив со всех ног с места преступления. Бежал долго, петляя по дворам и улочкам. Лишь через десяток минут он позволил себе остановиться и отдышаться.

-Блять... Вилли...

-Прости, мой новый друг, я не в силах понять сколько сил ты истратил, но я благодарен! От макушки до шеи благодарен!

-Верю. Отдохну немного и домой.

-Конечно. Могу я просить тебя чуть приоткрыть мешок? Я не видел мира за пределами здания так долго...

Чернлв осмотрелся. Двор как двор, но ему и это будет развлекухой. Откинув кусок тряпки Иван поставил банку на лавочку и уселся рядом. Виллим лишь водил глазами.

-Не думал, что ты орать умеешь.

-Я и говорить так могу. Но неразборчиво и неприятно из-за жидкости, сам понимаешь.

-А если тебя достать из неё?

-Через пару дней начнется гниение. Я бы не хотел сгнить, мой юный друг.

-Ясен хуй. Главное чтобы мы по итогу вместе где-нибудь за городом не сгнили.

Виллим молчал, Чернов курил. Только сейчас он стал согласен с Николаем. Авантюра и вправду была идиотской. Окажись там больше охраны... Да и в целом, лезть туда без разведки была так себе идейка. Те же культисты могли посетить Вилли в очередной раз.

-И снова действуя на дурака все получилось.

-Не переживай. У тебя шансов лишиться головы кратно меньше, чем у меня, но впредь, лучше не рискуй необдуманно. Особенно в опочивальне императрицы. Чернов улыбнулся и принялся вызывать такси. Через десяток минут они уже мчались в сторону гостиницы. Время от времени Иван поднимал голову к окну, показывая Вилли ночной Санкт-Петербург. Голова восхищалась каждый раз, то на русском, то на немецком, то просто говоря ёмкое "ахуеть". В гостинице было тихо, девушка на ресепшене дремала, Михаила на посту не было. Лифт поднял на этаж моментально. Разместив голову на окне, Иван тяжело опустился на кровать.

-Весёлый выдался вечерок, а?

-У меня таких сотню лет не случалось. Хочешь о чем-то поговорить прямо сейчас?

Чернов задумался.

-Нет, пожалуй нет. Отдохнуть надо, завтра будет тяжёлый день. Допросы, все дела.

-Вы схватили кого-то из этих мерзавцев?

-Мерзавцев? Ты с ними готов был поработать, дорогой друг. -Иван язвил.

-А пообещай тебе новое тело, стал бы отказываться?

-Конечно нет. Но все же.

-Понимаю твое недоверие и постараюсь его завоевать.

- Увидим, Виллим. Ты кстати как, спишь вообще?

-Если это можно так назвать. Просто закрываю глаза.

-Рекомендую так и сделать. Как вернусь завтра - будет долгий разговор.

Голова не ответила. Чернов разделся и улегся, накрывшись одеялом. Мысли напоминали сонных мух, лениво летали в голове. В итоге неприглядная тьма коснулась его, погружая в сон. Будильник разразился трелями. Чернов откладывал один за одним, пока голос Вилли не привёл его в чувство.

-Дорогой друг, проснись. Я уже не могу слушать эту ужасную музыку.

Иван вскочил как ужаленный, спросонья не поняв, кто говорит прямо внутри его головы, но быстро успокоился.

-Угу. Встаю встаю.

-Если тебя не затруднит, поверни меня немного левее.

Чернов помог голове с углом обзора.

-Почему ты не хочешь меня по имени, Вилли?

-Признаться, я его забыл. Прошу прощения покорнейше...

-Иван. Не забывай, кто тебя спас от страшной смерти и все такое.

-Не забуду!

Иван скинул с себя исподнее, нашел в сумке свежее белье.

-Если будет много интересного в нашем разговоре - замочу тебя в шампанском, как договаривались.

-О, я расскажу тебе все, что знаю Иван!

Голос заметно приободрился.

-Не скучай особо.

Двадцать минут на утренний моцион и Иван уже был готов к новому рабочему дню. "Интересно, подготовил ли Николай вопросы? Зная его, пол ночи не спал, готовил."

Тихвин стоял в курилке, от него жутко разило перегаром.

-Николай! Нихуя себе! Ты чего, наебашился что-ли?

Тихвин поднял глаза, тяжело вздохнул.

-Я с девочками в бар сходил...

Иван в голос рассмеялся.

-Удачно?

-Иди на хуй. Я в тильте.

-Я то пойду, но ты тогда один вопросики задавать будешь. Придумал чего?

-Придумал. А ты? Спас Колобка?

-Спас. Вечером посмотришь.

"Чероки" Вполз на парковку чуть позже назначенного времени. Поэтому напарники успели сбегать за минералкой и легким перекусом в алкомаркет. Через десять минут внедорожник уже тащил их через город. Водитель представился Саввой и больше не проронил ни слова.

Навигатор вёл за город, на север. Финальная точка стояла посреди леса.

Продолженте следует.

В тг главки выходят раньше https://t.me/chernoe_na_belom

*Записано со слов сталкера по прозвищу Тихий. У костра на Свалке, в ночь после Выброса, когда всё равно никто не спит.*

---

Ты спрашиваешь, откуда они берутся. Все спрашивают — рано или поздно, обычно после того, как псевдогигант размажет по бетону кого-нибудь знакомого. Кровосос — понятно, слепой пёс — понятно, эти хоть щенятся где-то в норах, их находили, их видели. А эта туша в шесть тонн, с ногами как опоры ЛЭП, — она что, тоже когда-то была маленькой?

Была.

Я видел ясли.

---

Это было в позапрошлую осень, когда болота под Янтарём подсохли и открылась старая насыпь — та, которую обычно не пройти, потому что она уходит под воду и там, в воде, стоят «кисели». Мутная жижа, ржавая ряска, и если присмотреться — слои пузырьков, ползущих не вверх, а вбок. Пузырьки в Зоне вообще редко ведут себя как положено.

Со мной шёл человек по кличке Тавр. Долговец, из тех, кто носит устав не на рукаве, а в позвоночнике. Тяжёлый, коротко стриженный, с лицом, будто вырубленным топором из бруса и потом небрежно отшлифованным. Он нанял меня не проводником — проводников у Долга своих хватает, — а как человека, который знает, где смотреть. Так он это сформулировал. Формулировать он умел.

— Мне нужно место, откуда они приходят, — сказал он на «Ста рентгенах», не садясь. Он вообще не садился, когда говорил о деле. — За полгода семь исходов. Семь. Дуплетом из РПГ — и оно встаёт. Мы бьём по хвостам. Я хочу по корню.

— Корня может не быть, — сказал я. — Зона не дерево.

— Тогда я хочу увидеть, что есть.

Я посмотрел на него чуть дольше, чем нужно, — есть у меня такая скверная привычка, от неё люди нервничают. Он держал в кармане что-то маленькое и гладкое, и трогал его большим пальцем, не замечая. Не артефакт. Жетон. И имя на жетоне было не его.

Я не стал говорить про имя. Я редко говорю про то, что вижу. Это никого не делает счастливее.

— Пойдём, — сказал я.

---

Дорога заняла полтора суток.

Сначала — рыжая полоса вдоль болота, где деревья стоят мёртвые уже двадцать лет и всё не падают, потому что падать некуда: они держат друг друга ветками, как пьяные в очереди. Там тихо. Там настолько тихо, что слышно, как собственная кровь идёт в ушах, и ты начинаешь подозревать, что это не кровь.

Потом — насыпь. Шпалы, вросшие в торф, рельсы, съеденные до бурой трухи. «Кисели» по сторонам дышали: ряска то втягивалась воронкой, то разглаживалась. Мы шли по осевой, гуськом, и Тавр каждые двадцать шагов бросал болт. Хороший инстинкт. Бесполезный на этом отрезке, но хороший.

— Ты болты не переводи, — сказал я. — Тут гарь начнётся километра через два, вот там пригодятся.

— А здесь?

— Здесь не поможет. Здесь надо просто не сворачивать.

Он не спросил почему. Долг вообще редко спрашивает почему — это их сила и их беда.

Гарь началась ровно через два километра: выжженная плешь, чёрная земля, спёкшаяся в стеклянистую корку, и над ней — дрожь, будто над раскалённым асфальтом, только воздух был ледяной. Три «жарки» стояли треугольником, почти правильным. Я всегда ненавидел правильные фигуры в Зоне. Случайность успокаивает. Симметрия — нет.

Мы прошли по краю. Тавр бросил болт, болт долетел до середины и вспыхнул белым, как магниевая вспышка, и от него не осталось ничего — даже капли металла на земле. Тавр посмотрел на это и сказал:

— Красиво.

Первое человеческое, что я от него услышал.

---

Комплекс мы нашли к вечеру второго дня.

Он не был похож на объект. Из земли торчала бетонная гребёнка вентиляционных выходов — восемь коротких труб, расставленных дугой, поросших рыжим лишайником, — и рядом наклонная аппарель, ведущая вниз, в темноту, заваленную сверху лиственной трухой. Никаких заборов, никаких «колючек», никаких табличек «Стой, запретная зона». Только на бетонном откосе, у самого входа, кто-то давным-давно вывел краской по трафарету: Я-2.

Тавр провёл пальцем по букве.

— Лаборатория?

— Скорее хозяйство. Лаборатория — это где думают. Здесь, по-моему, растили.

— Что растили?

Я не ответил, потому что уже слышал.

Звук шёл из-под земли и был не звуком, а давлением. Низкое, ритмичное: раз... раз... раз... с промежутком в три-четыре секунды. Оно отдавалось в коленях, в стыках бронепластин, в пломбах. Знаешь, как бывает: стоишь у железной дороги, и состав ещё за поворотом, но рельс уже поёт. Вот так.

Тавр поднял голову. У него дёрнулась щека.

— Сколько их?

— Считаю.

Я стоял с закрытыми глазами, наверное, с полминуты. Он не торопил — к его чести.

— Восемь взрослых, — сказал я наконец. — Может, девять. И... что-то ещё. Мелкое. Много.

— Много — это сколько?

— Много.

---

Внутрь мы спустились по аппарели, потом по лестнице, потом ещё по одной. Стены были сухие, что странно: в Зоне под землёй всегда мокро. Здесь — сухо и тепло, градусов двадцать, и от этого делалось хуже, чем от сырости. Тепло значит, что кто-то греет.

На втором подземном горизонте пошли двери — тяжёлые, гермеческие, с маховиками. Все настежь. Не взломаны, не сорваны — открыты изнутри и закреплены стопорами, аккуратно, как в больнице, где не хотят, чтобы двери хлопали.

— Кто-то здесь живёт, — прошептал Тавр.

— Нет. Кто-то здесь работает.

Он не понял. Я и сам не до конца понимал.

Коридор вывел на балкон — узкую галерею с проржавевшими перилами, метрах в шести над полом. Тавр по привычке дёрнулся присесть, вжаться, и я положил ему руку на плечо. Не потому что был уверен в безопасности. Потому что резкие движения — это разговор, а нам не надо было начинать разговор.

Внизу был зал.

Огромный. Метров восемьдесят в длину, перекрытый бетонными арками, освещённый снизу желтоватым, больным светом — светились полосы в полу, длинные стеклянные ленты, как посадочные огни, только цвет был не тот, цвет был как у остывающего металла. Пол засыпан слоем... не соломы. Волокна, светлые, сухие, похожие на измочаленную древесину. И везде — куполами, холмами, гнёздами — лежали они.

Взрослые.

Их было девять. Они лежали на боку, подобрав под себя эти свои чудовищные колонны-ноги, и в лежачем виде были похожи не на зверя, а на осевшие валуны, на брошенную технику, на что угодно, кроме живого. Серо-бурая кожа в буграх и рубцах, складками наплывающая на плечи; крохотная — по сравнению с телом — голова, вдавленная в грудь; и грудная клетка, которая поднималась и опускалась медленно, как кузнечные мехи.

А между ними ходил молодняк.

Вот тогда меня и повело — единственный раз за все эти годы, когда мне захотелось отвернуться. Не от страха. От чего-то другого, чему я до сих пор не подобрал слова.

Они были размером с телёнка. С крупную собаку. С кошку — самые мелкие. Пропорции те же: широченные тумбы-ноги, покатая спина, вдавленная голова. Они ходили неуклюже, вперевалку, оскальзывались на волокне, падали на бок и барахтались, пока не переворачивались. Один тыкался мордой в складку на боку лежащего взрослого — искал, не находил, тыкался снова. Взрослый не шевелился. Только грудная клетка — вверх, вниз.

А ритм, то самое давление, шёл от дальнего конца зала. Там стоял один — единственный на ногах. Он стоял неподвижно, опустив передние конечности, и через равные промежутки поднимал правую ногу и опускал её на бетон. Не бил. Ставил. Тяжело, полной массой.

Раз... раз... раз...

И при каждом ударе весь молодняк на секунду замирал и приседал. Все разом. Как при команде.

— Господи, — сказал Тавр.

— Тише.

— Он их дрессирует?

— Он их укладывает, — сказал я.

Я сам не знал, откуда взял это слово. Но оно было правильное. Через несколько минут малыши начали опускаться на бетон — там, где стояли, — и сворачиваться, насколько позволяли их тела. Ходячий продолжал мерно ставить ногу, пока не улёгся последний. Потом сделал ещё десяток ударов — уже в пустоту, для порядка, — и замолчал.

И стало так тихо, что я услышал, как Тавр сглотнул.

---

Он достал из подсумка первый заряд.

— Их тут полсотни, — сказал он, и голос был ровный, рабочий. — Через год это полсотни таких, как тот, что срезал мне... — Он оборвал фразу. Он всегда обрывал эту фразу. — Проходы узкие. Два фугаса на арки, обрушим свод. Помоги с расчётом.

Я смотрел вниз и не отвечал.

— Тихий.

— Подожди, — сказал я. — Тут что-то не сходится.

— Что не сходится?

— Их кто-то кормит.

Я показал. Вдоль левой стены, на высоте метра, шёл конвейерный лоток — стальное корыто с направляющими. Оно было чистое. В зале, где полсотни тварей ели, спали и гадили, оно было вылизано до блеска. А в конце лотка, у стены, стоял бункер-накопитель и рядом с ним — панель с щитком.

Мы спустились по технической лестнице. Тавр шёл за мной с расстёгнутой кобурой, и я чувствовал его спиной: он был готов начать стрелять в любую секунду и понимал, что это бесполезно, и от этого ему было ещё хуже.

Ни один из взрослых не поднял головы. Ближайший лежал в пяти метрах — я мог бы бросить в него камешком. Он дышал. От него пахло горячим камнем и мокрой псиной, и ещё чем-то аптечным, старым, вроде формалина.

Щиток был мёртв лет двадцать. Краска на кнопках облупилась, стекло индикатора помутнело, к клеммам никаких проводов — обрезаны под корень, аккуратно, кусачками.

Я приложил ладонь.

...Ты хочешь, чтобы я объяснил. Я не могу объяснить. Я в таких случаях просто кладу руку и жду, и иногда ничего не происходит, а иногда происходит вот это. Мне самому не нравится. Мне это не даётся как подарок, и я не чувствую себя сильным. Я чувствую себя дверью, в которую вошли, не постучав.

Под стеклом дёрнулась и загорелась зелёная строка.

Тавр отшатнулся на полшага.

— Тут же нет питания.

— Нет.

— Тогда как...

— Не знаю, — сказал я. И это была правда, и он почему-то сразу поверил.

Строка моргнула и поползла. Я читал вслух — не ему, себе:

**ЦИКЛ 41. ДЕНЬ 212.**

**ПОГОЛОВЬЕ ГРУППЫ «В»: 9. НОРМА 9.**

**ПОГОЛОВЬЕ ГРУППЫ «М»: 47. НОРМА 50.**

**УБЫЛЬ ЗА ЦИКЛ: 3. ЕСТЕСТВЕННАЯ.**

**ПОСТУПЛЕНИЕ БИОМАТЕРИАЛА: 14 СУТ. НАЗАД. ОБЪЁМ 380 КГ. ИСТОЧНИК: ВНЕШНИЙ.**

**СЛЕДУЮЩЕЕ ПОСТУПЛЕНИЕ: ПО ГРАФИКУ.**

Я дочитал и замолчал.

— Сорок один цикл, — сказал Тавр медленно. — Это сколько?

— Если цикл — год, то больше, чем стоит Зона.

— А поступление?

— А поступление — четырнадцать суток назад.

Он понял. Я видел, как он понял: у него отвалилась нижняя челюсть, буквально, по-детски, и он снова стал похож на человека, а не на устав.

— Им сюда кто-то привозит жратву, — прошептал он. — Сейчас. В этом году. По графику.

— Нет, — сказал я. — Не жратву. Материал.

— Какая разница?

— Большая.

Строка внизу моргнула ещё раз и сменилась. Я успел прочитать раньше, чем она погасла:

**ОПЕРАТОР В ЗОНЕ КОНТРОЛЯ. СМЕНА ПРИНЯТА.**

Экран потух. Я убрал руку. Ладонь была холодная.

— Что это значит? — спросил Тавр.

— Сбой, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Он был тупой солдафон только для тех, кто с ним не разговаривал.

— Ты врёшь.

— Да, — согласился я. — Пойдём отсюда.

---

Мы уходили тем же путём. Никто нас не тронул. Один малыш — самый мелкий, размером с ведро, с ещё мягкими на вид складками на боках — проковылял за нами метров двадцать, пока его не догнал и не оттеснил боком взрослый. Оттеснил мягко. Как овчарка оттесняет ягнёнка от дороги.

Тавр всю дорогу наверх молчал. Уже у аппарели, на воздухе, где серело утро и с рыжих сосен капало, он остановился и сказал:

— Я не смогу это доложить.

— Не докладывай.

— Меня отправят с ротой и огнемётами.

— Возможно.

— А ты бы — сжёг?

Я подумал. Честно подумал, не для ответа.

— Я бы хотел сначала узнать, кто возит биоматериал, — сказал я. — Триста восемьдесят килограммов раз в две недели — это не мешок комбикорма. Это грузовик, дорога и люди. В Зоне, где нет ни дорог, ни людей.

— Монолит?

— Монолит не кормит зверей.

— Тогда кто?

Я показал ему.

У подножия аппарели, сбоку, там, где мы вчера прошли в темноте и не заметили, лежала волокуша. Обычная самодельная волокуша из листа дюраля, с верёвочной петлёй. Пустая. Вымытая дождём. И к петле был привязан кусок брезента, а на брезенте — не надпись, нет. Восемь параллельных полос, продавленных чем-то тупым, и девятая, короткая, поперёк.

Тавр смотрел на это долго.

— Это счёт, — сказал он наконец.

— Это счёт, — согласился я.

— Кто-то считает их для себя. Сколько выросло.

— Или сколько осталось.

Он сел прямо на мокрую землю, спиной к бетону, и достал из кармана то гладкое, что тёр всю дорогу большим пальцем. Посмотрел на жетон. Я отвернулся, потому что есть вещи, на которые нельзя смотреть даже краем глаза, — а я, к сожалению, смотрю не глазами.

— Знаешь, что хуже всего? — сказал он в землю. — Я шёл убивать монстров. А там детский сад. Там воспитатель ногой топает, чтоб уложить.

— Одно другому не мешает, — сказал я. — Через год они выйдут наверх и будут делать ровно то, из-за чего ты сюда пришёл. Ничего не отменилось. Просто добавилось.

— Легче не стало.

— Легче и не должно.

---

Вот и вся история.

Нет, не сожгли. Тавр доложил, что объект не найден, координаты ложные, проводник — шарлатан. Его понизили. Через четыре месяца он ушёл из Долга, а куда — я не знаю, и это единственный человек за много лет, про которого я действительно не знаю.

Я вернулся туда через полгода. Один.

Всё было так же: гребёнка вентиляции, аппарель, сухое тепло, восемь дверей на стопорах, желтоватый свет в полу. Зал. Взрослые лежали. Молодняк бродил. Тот, что укладывает, стоял в дальнем конце и мерно ставил ногу на бетон.

Щиток я больше не трогал.

А волокуша у входа лежала другая. Новая. И на брезенте было продавлено девять полос и одна поперёк.

Так что кто-то приходил. Кто-то возил. Кто-то считал. И кто-то — я почти уверен — оставлял двери открытыми на стопорах, чтобы тем, кто внутри, было куда выйти, если однажды свет в полу погаснет.

Ты спрашивал, откуда они берутся. Я тебе ответил: их растят. Ты теперь хочешь спросить — кто.

Не спрашивай меня. Я в ту ночь смотрел на пустую волокушу и думал совсем о другом: что в Зоне нет ничего страшнее исправно работающего расписания. Аномалия — она дура, она просто есть. Мутант голоден, и это честно. А вот когда кто-то двадцать лет подряд, в срок, без благодарности и без свидетелей возит по болотам триста восемьдесят килограммов, чтобы у чудовищ рос молодняк, — это уже не Зона. Это чья-то служба.

И вот чего я тебе не скажу, хотя ты уже почти сложил.

Когда я снял руку со щитка, он погас. Совсем. И больше не загорался — ни в тот раз, ни в следующий.

Но пол в том зале до сих пор светится.

Я только не знаю — от чего.

Начну с того, что я обожаю хорроры. До сих пор с теплом вспоминаю, как подростком не спал по выходным до поздней ночи: заберешься под плед с огромной миской попкорна и сидишь, не отрывая взгляда от экрана.

Пластический грим, кровища, саундтрек… всего этого хватило, чтобы я подсел на ужастики до конца своих дней.

В прежние времена каждую пятницу после школы я отправлялся на поиски очередной дозы в местный видеопрокат. Назывался он «Dead End Video» и был моим вторым домом: паршивое освещение, невероятный выбор сладостей и полки с VHS-кассетами и DVD-дисками, забитые от стены до стены до самого потолка.

К сожалению, мир пошел дальше, оставив «Dead End Video» позади. Место, которое когда-то было моим личным убежищем, со временем превратилось в вейп-шоп.

За те годы, что прокат закрылся, я успел вырасти, влюбиться, так же быстро разочароваться, отпахать на изматывающей душу работе и в конце концов вернуться в родные края ради «нового старта».

Так я обычно объяснял все людям. На деле же я просто топтался на месте, упрямо цепляясь за прошлое. Забавно, но именно поэтому новый видеопрокат вообще привлек мое внимание.

Сама точка притаилась между пустующей пончиковой и конторой налоговых консультантов «H&R Block». Вывеска в форме ножа горела ярко-красным неоном: «Final Cut Video».

Сперва я решил, что это шутка. Кто в здравом уме открывает видеопрокат в 2025 году?

Окна заведения были наглухо тонированы, а на штендере у входа красовалась надпись:

МЫ ОТКРЫЛИСЬ! ТОЛЬКО ФИЛЬМЫ УЖАСОВ! У НАС ЕСТЬ ТО, ЧТО ВЫ ЖАЖДЕТЕ УВИДЕТЬ!

– Ну, сейчас проверим, – буркнул я и потянул на себя дверь.

В вопросах хоррор-жанра я всегда был своего рода пуристом. Пока весь мир пересаживался на стриминг, я оставался верен VHS. Было что-то в этих полосах трекинга, искаженных цветах и зернистости. Вопреки всем недостаткам, они делали просмотр настоящим. Смотреть кино на кассете – это как наблюдать за разложением картинки в реальном времени, оно дает то неповторимое ощущение реальности, которого нет на других носителях.

За годы я собрал приличную коллекцию: редкие слэшеры, малоизвестный зарубежный артхаус – штуки, которые так и не вышли на DVD. Во времена «дикого запада» в интернете я вовсю менялся дисками с другими коллекционерами на различных форумах. Я охотился за всем, на чем стояли метки «без цензуры», «режиссерская версия» или «запрещено к показу». И не ради шок-контента, а ради поиска той самой правды в ужасах, которая казалась слишком сырой и грубой, чтобы быть фальшивкой.

Интерьер «Final Cut Video» выглядел как влажный сон любого фаната хорроров. В воздухе висел стойкий аромат попкорна, а на стеллажах ровными рядами теснились классика и культовые хиты, разбитые по поджанрам: «Слэшеры», «Паранормальное», «Монстры», «Психологические триллеры», «Псевдодокументалистика» и далее по списку.

«Слипэвэй Кэмп», «1408» и «[REC]» – лишь малая часть названий, за которые зацепился мой взгляд, пока я осматривался. Черт, среди мейнстримовых фильмов попадался даже откровенный пиратский самопал с отксерокопированными обложками.

Стены украшали плакаты культовых картин, которые я узнал с ходу: «Челюсти», «Техасская резня бензопилой», «Сияние», «Гробницы слепых мертвецов» и «Давайте испугаем Джессику до смерти». Но висели и постеры фильмов, которые, судя по виду, выпускались сразу на кассетах. Картинка на них была кривой и жутко зернистой. На них не было броских рекламных слоганов – только названия вроде «Варварские зверства некроканнибала», «Бойня у кладбища» и «Трое на крюке для мяса».

Бродя между рядами, я заметил еще пару покупателей.

У полок с зарубежными хоррорами отирался мужчина в длинном плаще. Каждый раз, когда я косился в его сторону, он резко выпрямлялся и делал вид, будто безумно увлечен разглядыванием обложки. Но я спиной чуял, что его глаза ни на секунду не отрывались от меня.

Чуть дальше на корточках сидела женщина, перебирая стопку пиратских дисков на нижней полке. Она казалась полностью поглощенной своим делом, но время от времени ее взгляд задерживался на мне, и снова возвращался к дискам.

В глубине одного из проходов стоял парень-подросток в белом худи. Он привалился к стеллажу, уставившись на плакат «Сияние». Стоило мне поравняться с ним, как он начал смещаться ровно настолько, чтобы я всегда находился в поле его зрения.

Я не спеша двинулся к прилавку. За кассой стоял высокий, худощавый тип с выбеленными волосами и татуировкой в виде глазного яблока на шее. На вид ему было около тридцати пяти. Выражение лица застыло на грани между скучающим и фанатичным. На нем была футболка с застиранным принтом к «Детским играм 2», а на бейджике значилось: Фульчи.

– Добрый вечер! – бодро выдал он при моем приближении. – Впервые у нас?

– Ага, я недавно вернулся в город. Если честно, не думал, что подобные места еще существуют, – ответил я.

Фульчи коротко хохотнул:

– Мы работаем по спецпрофилю. Только хорроры, ничего лишнего. Хорошие, плохие и откровенно… мерзкие.

Он выдержал паузу, словно ожидал, что сейчас на заднем плане врубится закадровый смех из ситкомов девяностых.

– Круто, – протянул я, сглаживая неловкую заминку в разговоре. – Любопытно глянуть, что у вас тут есть.

Он едва заметно улыбнулся и продемонстрировал мне две кассеты: «Куски» и «Пленки из Покипси».

– Ладно, блиц-опрос. Одно – шедевр, другое – мусор. Посмотрим, угадаешь ли ты.

– Вопрос с подвохом. Мусор и то, и другое. Разница лишь в том, что одно из них – гениальный мусор, – ответил я без секундного колебания.

– И что же у нас гениальный мусор?

– «Пленки из Покипси», очевидно.

Он нырнул под прилавок и тут же вынырнул, держа в руках следующую пару кассет:

– Ладно. «Ночь живых мертвецов» или «Зомби»? Что из этого вызывает у тебя больше уважения?

– Фильм Ромеро – это классика, которая породила жанр зомби-хоррора в том виде, в каком мы его знаем. Но «Зомби» – это… прекрасный хаос с каноничным мясным гримом. Пожалуй, отдам голос Ромеро, хотя творчество Фульчи я безмерно люблю.

От моего ответа он буквально расцвел в улыбке:

– Достойное мнение. Эй, Хупер! Рот! А ну дуйте сюда, к нам заглянул человек со вкусом.

Я обернулся и увидел, как к прилавку подходят еще два работника. Тот, у кого на бейджике значилось “Рот”, был невысоким, плотным парнем с короткой стрижкой-ежиком. Он был одет в поеденное молью худи с символикой Iron Maiden Powerslave.

Второй работник, который до этого дотошно раскладывал стопку кассет без маркировки, оказалась худой как вешалка девчонкой. Ее неровная, обрубленная челка выглядела так, словно она сама выстригла ее ножом. Огромный кардиган висел на ней мешком – явно с чужого, куда более крупного плеча. На приколотом к ткани бейджике едва читалось: Хупер – буквы совсем выцвели, будто их слишком усердно терли щеткой.

Фульчи прокашлялся.

– Ну, раз такое дело, ответь: какой фильм Дарио Ардженто лучше? «Суспирия» или «Преисподняя»?

– «Суспирия» – единственный правильный ответ. Ардженто сотворил настоящий шедевр, а «Преисподняя», хоть и любопытна, стилистически превратилась в кашу.

– А это смело, – констатировал Фульчи, пока Хупер и Рот одобрительно кивали головами.

– Можно мне спросить? – вклинился Рот, переглянувшись с Фульчи, и тот кивком разрешил. – Ладно, что выберешь: «Ад каннибалов» или «Зеленый ад»?

– Хм-м-м… – я замялся, взвешивая ответ, чтобы выдать максимально точное мнение. – «Ад каннибалов». Он… во многом неправильный, но сам подход и подача там честные, что ли. А «Зеленый ад», как по мне, слишком сильно тужится.

В глазах Рота промелькнуло легкое разочарование, но он уважительно кивнул, после чего Фульчи восхищенно свистнул.

– Интересно, реальная жесть тебя не пугает. Полезно знать, потому что не у каждого желудок такое выдержит. Ладно… финальный вопрос. Какой фильм напугал тебя сильнее всего – чисто по внутренним ощущениям?

Я задумался на секунду под пристальным, изучающим взглядом Хупер.

– Однозначно «Нечто», без вариантов. И дело даже не в мясных спецэффектах монстра, а в паранойе, изоляции, удушающем страхе и том, как фильм заставляет тебя сомневаться абсолютно во всем вокруг.

Он откинулся назад с довольной ухмылкой, затягивая неловкую паузу.

– Отлично! Думаю, это проясняет все, что мне нужно знать. Ты ценишь хорроры и видишь в них не просто развлечение… для тебя это опыт. Ты гоняешься за сырым, малоизвестным, запретным и всем, что между ними, – он подался ближе, уперся локтями в прилавок и понизил голос, словно мы обсуждали криминал. – Ты не похож на остальных здешних посетителей, которым нужно просто поорать от скримеров. Тебе нужен экстрим, я прав?

Я вежливо хохотнул, мысленно оценив его как чудика, который слишком серьезно относится к своей копеечной работе. И все же в Фульчи что-то было. Не то чтобы он пугал – скорее вел себя как врач, который старается не огорошить пациента раньше времени перед объявлением диагноза.

Я пожал плечами, не зная, что ответить.

– Наверное, мне нравится то, с чем большинство возиться не станет.

Он постучал пальцем по прилавку, его оскал стал острее.

– Похоже, ты любишь сворачивать с протоптанной дорожки. Какого рода хоррор ты предпочитаешь: тот, что выворачивает мозг наизнанку, или тот, от которого не можешь прийти в себя еще долго после финальных титров?

– Скорее те, что умудряются пролезть под кожу. Люблю психологические вещи, но и от кровища не отвернусь, если она оправдана сюжетом, – признался я, не понимая, к чему ведет этот допрос.

– А люди на экране… ты сочувствуешь им, сострадаешь? Или тебе нравится наблюдать и видеть, на что человек способен на самом деле?

– Я… не знаю, если честно. Я просто смотрю кино и пытаюсь понять, что режиссер хотел донести своей работой. Я ведь никогда не стану воплощать в жизнь то, что вижу на экране.

– Но именно здесь и начинается самое веселое, – его глаза блеснули в полумраке. – Мысленный эксперимент, когда ты ставишь себя на место жертвы… или даже примеряешь роль того, кто творит эти не самые чистоплотные вещи. Большинство от такой мысли передергивает, но ты, думаю, не из их числа. У тебя работает фантазия, и это о многом мне говорит.

– Не уверен, что хочу знать, о какой из ролей ты сам думаешь чаще, – отшутился я, пытаясь разрядить обстановку.

– Если тебе от этого легче – пятьдесят на пятьдесят, – хмыкнул Фульчи и откинулся назад, обводя взглядом магазин. – Ну а теперь скажи: как далеко ты готов зайти ради идеального хоррор-опыта? Ради истории, которая кажется… реальной?

– Я… не знаю. Мне нравятся страшные фильмы, которые остаются фильмами. Жуткая реальность мне не нужна, если ты к этому клонишь.

– Грань между вымыслом и реальностью тоньше, чем принято думать, – тихо, почти созерцательно обронил Фульчи. – Одни гоняются за монстрами на экране, пока другие ищут правду, которая этих монстров создает…

– Так ты покажешь мне кино или как? От этих разговоров уже становится не по себе, – эта мысль сама вырвалась у меня изо рта.

Фульчи прищурился. Похоже, ему не понравилось, что его перебили на полуслове.

– То, что я собираюсь тебе показать, мы обычно клиентам не демонстрируем, – он дважды стукнул по прилавку и кивнул в сторону задней комнаты. Рот молча развернулся и ушел туда.

Хупер не двинулась с места. Она пристально наблюдала за мной, выжидая, как я отреагирую на заявление Фульчи.

– У нас есть закрытая коллекция, – продолжил Фульчи. – Вещи, которых нет на полках. У них нет обложек и страниц на IMDb. Технически этих фильмов официально не существует.

– В сообществах коллекционеров ты их тоже не найдешь, – подала голос Хупер, и в ее тоне прозвучал явный вызов.

Я скептически вскинул бровь.

– Вы про пиратские копии? Что у вас там, оригинальный рабочий заголовок «Порожденного»?

– Ну, типа того. Пиратские копии… давай остановимся на этом варианте.

Из подсобки вернулся Рот. Он выложил на прилавок десяток потрепанных черных пластиковых боксов. Никаких картинок на обложках – абсолютно чистые, без опознавательных знаков и наклеек.

Некоторые боксы были исцарапаны, у других оплавились края возле катушки, а один был грубо скреплен скотчем – словно кассета когда-то взорвалась внутри видика, и кто-то собрал ее ошметки из чистого упрямства.

Что их все объединяло – так это белые наклейки посередине кассет с небрежным, написанным от руки текстом. Что-то вроде: «Пока не увидишь глаза», «Джереми Вейн уже был в багажнике» и «Жертвы, вырезанные на коре».

Фульчи взял парочку из них и держал очень осторожно – словно в руках у него были бомбы, а не кассеты.

– Эти пленки – бесценная часть коллекции «Финального монтажа», – произнес он с благоговением. – Каждая из них существует в единственном экземпляре. Копий нет. Они уникальны во многих смыслах. Они не заканчиваются, когда догорает пленка.

– Эффектная реплика, – ухмыльнулся я, пока Хупер подавалась ближе со своего места.

– Нет, он серьезно, – она удерживала мой взгляд на долю секунды дольше положенного, а затем отвернулась.

Я кивнул и продолжил разглядывать ассортимент на прилавке. Мой взор быстро зацепился за пластиковый бокс, который выглядел так, будто слишком долго пролежал на солнце.

Кто-то нацарапал название на торце – похоже, обычной иголкой:

«Происшествие в лесу Саммербрук»

– А это что такое? – спросил я, беря кассету в руки, чтобы изучить.

Фульчи выдержал паузу перед ответом:

– Эту, мягко говоря, тяжело смотреть. Большинство говорили, что для них это слишком висцерально. У них просто не хватило желудка доползти до финальных титров.

– Вы все ведете себя так, будто это проклятая кассета из «Звонка», – съязвил я, но шутка оваций не снискала. – Ладно, я не против вызова. Она что, проклята или типа того?

– «Проклята» – это просто маркетинговый термин. Более точным описанием было бы «почти документалка». А еще это любимый фильм Рота.

– Серьезно? – повернулся я к Роту. Тот лишь один раз кивнул и уставился на меня, точно непись из игры.

Я перевел взгляд на Хупер.

– Можешь взять ее, – тихо проговорила она, – но ты обязан досмотреть ее до самого конца.

– Ладно, убедили. Это будет мое кино на вечер, – ответил я, окончательно определяясь с выбором.

Хупер и Рот переглянулись и улыбнулись так, словно только что выиграли пари. Фульчи рассчитал меня на старой, покрытой пылью кассе, которая со звоном распахнулась при оплате.

Он аккуратно опустил кассету в помятый коричневый бумажный пакет без каких-либо логотипов. Когда он протягивал его мне, его пальцы задержались на моих на долю секунды дольше, чем нужно.

– Просто помни: кто-то пролил кровь, чтобы сотворить каждую из них.

Я выдавил неловкую улыбку:

– Точно… Я, эм, верну ее завтра.

Я попрощался с троицей и через минуту шагнул в ночную темноту, прижав бумажный пакет к боку. Не оборачиваясь сел в машину и уехал домой.

***

Позже вечером я заказал пиццу в «Папа Джонс», достал из холодильника ледяную банку «Доктор Пеппер» и втолкнул кассету в дешевый моноблок из видика и телика, который держал дома исключительно ради ностальгии.

Видеомагнитофон захрипел, как заядлый курильщик на пятой пачке сигарет за день, и кино на экране ожило.

Первое, что бросилось в глаза – эстетика грайндхауса семидесятых. Фильм начался вообще без титров: сразу пошел кадр с ручной камеры, запечатлевший шестерых подростков, которые пили пиво и хохотали у костра.

Никакой музыки не было, а единственным источником света служило само пламя, трещавшее в кромешной тьме. Было полное ощущение, что я смотрю чье-то домашнее видео, которое до этого пылилось в заброшенном контейнере на складе.

Голоса подростков были едва различимы; я толком не мог разобрать, о чем они треплются. Один из них постоянно косился на деревья в сторону камеры – так, словно что-то услышал. Зрелище было неуютным, но в остальном все выглядело как завязка для типичного копеечного слэшера.

Мне стало интересно, когда же начнется само «кино», потому что первые минут десять трясущийся объектив просто преследовал подростков из-за кромки леса. Из-за кадра доносилось тяжелое дыхание и тихое хмыканье, пока одна из девчонок не отделилась от группы. Кажется, она сказала, что ей нужно отойти в туалет за дерево.

Камера следовала за ней издалека, под ногами оператора шуршала листва и трещали ветки. По мере того как человек с камерой приближался к девушке, я услышал отчетливый звук вытаскиваемого из ножен ножа.

Девчонку повалили на лесную подстилку, камера рухнула на землю. Крупный мужчина подмял ее под себя и глубоко вогнал лезвие ей прямо в горло. Она умерла не сразу, из ее шеи доносился натужный, хриплый свист, пока она пыталась столкнуть его с себя, а кровь хлестала фонтаном.

Объектив даже не дрогнул: она захлебывалась собственной кровью, а ее конечности обмякали. Это не выглядело как постановка с участием актрисы или каскадера. Все это казалось… реальным.

Я нажал на паузу и какое-то время просто сидел, уставившись на искаженную картинку, застывшую на экране. Я не мог понять: то ли это самая жуткая вещь, которую я видел в жизни, то ли просто чертовски убедительный фильм ужасов.

Мозг судорожно пытался найти оправдание: «Это просто андеграундное кино. Собрались ребята с ручной камерой и талантом к эпатажу».

В конце концов я нервно усмехнулся и пообещал себе не нагнетать драму. Видал я вещи и похуже, верно? Это просто кино, обычное невинное развлечение. Эту мантру я повторял про себя, снова нажимая «Play».

Я смотрел, как сцена сменилась: остальную группу вокруг костра уже связали. Их запястья перемотали скотчем, а на головы натянули холщовые мешки.

Двигались они вяло, камера – которую теперь просто поставили на землю – едва улавливала глухие рыдания из-под ткани.

Послышался звук свинчиваемой крышки объектива. Чужая тень качнулась почти за краем кадра – рука оператора, передающая кому-то пистолет.

– Кто из твоих друзей будет первым? – в голосе, задавшем вопрос, явственно читалась улыбка.

Человек, державший пушку, наконец сделал шаг вперед, его лицо наполовину осветил догорающий костер. Он выглядел знакомым, но я никак не мог сообразить, откуда его знаю. Дыхание у него было громким и прерывистым – парень явно паниковал перед тем, что собирался сделать. Он оглядел замершие у огня фигуры, навел дрожащую руку с пистолетом на одну из них и спустил курок.

БАХ.

Первый выстрел грохнул в ночи как петарда. Голова несчастного дернулась назад, и тело завалилось, боком рухнув на землю. Следующие два выстрела последовали гораздо быстрее и с меньшим колебанием. БАХ. БАХ.

Верхушки холщовых мешков мгновенно потемнели – кровь пропитала ткань и потекла густыми струями прямо в грязь.

Камера даже не дрогнула перед лицом совершенного зверства; ни драматичной музыки, ни хитрых монтажных склеек, которые могли бы сгладить увиденное. Ветер шелестел листвой на деревьях, воздух наполнялся чужим хохотом.

А затем, без каких-либо титров, знаменующих финал, кассета щелкнула, и экран телевизора затянуло шипящим статическим шумом . Я долго сидел перед экраном, не понимая, что вообще должен чувствовать после увиденного.

Я вынул кассету, но так и остался сидеть, сжимая ее в ладони. Все твердил себе, что глупо так реагировать, но липкая тревога уже въелась под кожу.

Что это за фильм? Этот вопрос я задавал себе без конца, пока выключал телевизор, убирал кассету в бокс и ложился в постель.

Я ворочался с боку на бок, убеждая себя, что это просто очень качественно сделанный артхаус. Наверняка какая-нибудь дичь из Восточной Европы, которая так и не выбралась за пределы фанатских форумов по обмену кассетами. Мне очень хотелось в это верить, но какая-то часть меня… отказывалась принимать эту ложь.

Я уже начал проваливаться в сон, когда снаружи послышался тихий шорох шагов. Я поднялся, отодвинул занавеску, и у меня внутри все похолодело.

Из окна я увидел добрый десяток людей. Они просто стояли на улице – абсолютно неподвижно – и гипнотизировали мой дом взглядом.

Лиц было не разглядеть, но все они, похоже, были одеты в одинаковую темную одежду. Запрокинув головы, они смотрели в упор прямо на меня.

Целую вечность никто не шевелился. Но затем один медленно поднял руку и указал пальцем прямо на мое окно.

Я отпрянул от стекла, обезумев от страха. Когда же через минуту решился выглянуть туда снова, улица была абсолютно пуста.

Я выбрался из постели, дошел до входной двери и распахнул ее, втайне надеясь застать каких-нибудь малолетних шутников, удирающих в темноту. Но крыльцо пустовало. На улице стояла абсолютная тишина, если не считать едва уловимого шепота, доносившегося откуда-то неподалеку.

Я различал множество голосов. Все они, точно ритуальное заклинание, монотонно твердили одни и те же слова:

– Ты посмотрел? Ты посмотрел?

Шелест голосов нарастал, превращаясь в хаотичное крещендо, а хруст гравия возвестил о приближающихся шагах.

Я с силой захлопнул дверь и повернул замок. Дважды, трижды перепроверил, заперто ли, и только потом вырубил в доме весь свет. Я попятился вглубь прихожей, отчаянно пытаясь убедить себя, что мне все это просто чудится.

И тут… раздался стук. Сперва это были тихие, аккуратные щелчки – тук-тук-тук, но постепенно они переросли в яростные удары кулаков по дереву.

– Ты посмотрел?

Голоса звучали прямо у порога, накладываясь друг на друга и сливаясь в безумный, сводящий с ума рефрен. Сквозь этот хор я расслышал отчетливый скрежет ногтей по дверному косяку. В узкой щели под дверью заметались, задергались в бешеной пляске рваные тени.

Я отступил в коридор. Дверная ручка агрессивно заходила ходуном. Я рванул в спальню и схватил бейсбольную биту.

– Оставьте меня в покое! – заорал я, выставив биту вперед в попытке выглядеть грозно.

Ответом стал единственный шепот, прозвучавший у самой двери:

– Ты посмотрел?

А затем все прекратилось – так же внезапно, как и началось. Дверная ручка замерла. Было ощущение, что весь мир затаил дыхание.

Я простоял на месте добрый час, вслушиваясь в тишину в надежде поймать звук шагов или новый шепот, и только потом рискнул заглянуть в глазок.

Никого. Улица снова казалась пустой. Я прошел в гостиную и сел на диван, положив биту на колени. Я твердо вознамерился дождаться рассвета.

В 3:13 ночи на столе завибрировал телефон. Я и забыл, что оставил его здесь. Звонили с неизвестного номера.

Я ответил на звонок и услышал знакомый голос:

– Ты посмотрел?

– Фульчи? Это ты? Откуда у тебя мой номер? Какого черта ты звонишь мне в такое время?

– Ты и сам знаешь, зачем я звоню.

– Да, я посмотрел. Что вообще происходит?! У меня ощущение, что я схожу с ума, и мне нужны ответы.

– Это еще не все. Мы поговорим позже.

В трубке раздались гудки. Сразу после этого я начал записывать все это, потому что нужно было кому-то рассказать свою историю.

Что мне делать? Меня все это очень пугает. Может, я пересмотрел ужастиков, но не могу избавиться от чувства, что происходит что-то странное. Я собираюсь во всем этом разобраться.

У меня предчувствие, что этот видеопрокат скрывает в себе нечто большее.

Буду держать вас в курсе.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Поднесите ладони на уровень лица, держа их примерно в десяти сантиметрах от него. Растопырьте пальцы. Затем расфокусируйте взгляд и сосредоточьте внимание на уголках глаз. По возможности не моргайте. После того, как картинка перед глазами «поплывёт», осмотрите окружающее пространство, плавно поворачивая голову и глядя сквозь промежутки между пальцами. Взгляд при этом должен оставаться расфокусированным, избегайте смотреть прямо перед собой, ориентируйтесь на боковое зрение. Если в процессе вы заметите какое-либо движение на периферии обзора — игнорируйте его. Оглядевшись вокруг себя таким образом, завершите эксперимент и читайте дальше.

Готово? Ну что ж, теперь я могу продолжить свою историю. Хотелось бы сказать что-то вроде «пожалуйста, не считайте меня сумасшедшим», но вполне возможно, что в действительности я уже давно такой и есть, поэтому не забивайте голову лишний раз и просто следите за повествованием — вскоре вы узнаете, зачем это было нужно.

Всё началось около пятнадцати лет назад, в конце далёких теперь уже нулевых годов. Тогда мне только-только исполнилось восемнадцать, я как раз закончил школу, не с медалью, конечно, но с весьма неплохим аттестатом, планировал поступить в университет на биофак и в будущем заниматься наукой, но в последний момент мне не хватило проходного балла. Это известие основательно выбило меня из колеи, я совершенно не представлял, что делать дальше, а перспектива идти устраиваться на работу и жить взрослой самостоятельной жизнью пугала. Именно тогда, в один из вечеров, когда я мрачно накачивался пивом в компании бывших одноклассников, которые, в отличие от меня, успешно поступили и теперь отмечали это событие, мне в самый неожиданный момент позвонила мама и дрожащим, то и дело срывающимся на плач голосом сообщила, что умерла моя бабушка.

Настроение и так было подавленным, а внезапная кончина в общем-то ещё не старой и довольно крепкой бабули, которую я очень любил, и вовсе вогнала меня в шок. Мама пребывала в ничуть не лучшем состоянии, ей требовалась помощь, поэтому пришлось срочно отложить все свои дела, которых у меня, впрочем, сейчас особо не было, и ехать на похороны.

Бабушка, Лидия Дмитриевна, жила в деревне где-то под Нижним Тагилом, куда я, будучи школьником, регулярно приезжал на отдых почти каждое лето. Там у нас была своя компания, состоявшая из таких же «понаехавших» из близлежащих городов пацанов и девчонок примерно одного возраста. Будучи предоставлены сами себе, мы предавались типичным для подобной публики развлечениям — бегали купаться на речку, собирали грибы в лесу, играли в войнушку, жгли костры в овраге по ночам и рассказывали друг другу страшные истории про встающих из могил мертвецов. Это было хорошее время, до сих пор вызывающее тёплые воспоминания, однако шли годы, и с каждым сезоном нас становилось всё меньше и меньше — приятели росли, взрослели, у всех находились более интересные дела и желающих проводить каникулы в сельской глуши оставалось немного. В конце концов пару лет назад перестал наведываться в деревню и я, погрузился в обычную городскую жизнь старшеклассника. И то правда, делать в деревне стало нечего, от старой компании к тому времени уже никого не осталось, а с местными отношения как-то не складывались, да среди них и не с кем было особо общаться — либо малышня, либо алкашня, едва ли не с колыбели заливающая в себя всё, что горит, и к двадцати годам выглядящая на все тридцать пять. А потом случилось то, что случилось, и волей судьбы мне снова пришлось оказаться там.

Про сами похороны рассказывать не буду — к моей истории это не имеет непосредственного отношения, да и к тому же, если честно, вспоминать о том дне до сих пор тяжело. Скажу лишь, что после них нам с мамой пришлось задержаться в деревне до самого конца лета — требовалось уладить много дел. Точнее, делами в основном занималась она, а я присутствовал главным образом в качестве моральной поддержки, так что свободного времени у меня было предостаточно, занять его практически нечем, а как-то отвлечься от переживаний очень хотелось. Смартфоны с доступом в интернет тогда были ещё очень дорогой роскошью, компьютера в бабушкином доме, конечно, не имелось, смотреть телевизор я перестал ещё в детстве, да и всё равно он показывал тут только один канал. Так что у меня оставалось всего два варианта досуга: либо бухать, не просыхая — не просто выпивать, а именно бухать, жёстко, по-чёрному, как это делали здесь добрые две трети населения, либо ходить на рыбалку — клёв на ближайшей реке всегда был отменным. Пьянство не слишком вдохновляло, поэтому я выбрал второе, благо удочки и рыбацкие снасти, оставшиеся ещё от давно покойного деда, так и пылились до сих пор в сарае. Я по несколько часов просиживал на берегу каждое утро, а иногда приходил и на вечернюю зорьку. Именно в один из таких вечеров, когда оранжево-красное солнце уже клонилось к закату, собираясь вскоре скрыться за кромкой чернеющего вдалеке леса, над зеркально неподвижной поверхностью тихой речной заводи, где не было течения, во множестве толклись комары, а ярко-жёлтый поплавок солдатиком замер среди их стаек в ожидании поклёвки, ко мне и подошёл Женька.

Женька был местным, на несколько лет младше, в тот момент ему было, наверное, что-то около четырнадцати или пятнадцати. В нашу компанию он не входил, мы с ним были едва знакомы, да и с другими деревенскими его тоже можно было увидеть достаточно редко. Большую часть времени он проводил в одиночестве — бродил по окрестностям, по лесной опушке, по деревенскому кладбищу, лазил по заброшенным избам, часто говорил сам с собой, а иногда внезапно застывал в неестественных позах, уставившись в одну точку, или наоборот, принимался бегать по кругу и размахивать руками. За Женькой давно и прочно закрепилась репутация деревенского дурачка, которую он постоянно подтверждал своим странным поведением, и от издевательств со стороны соседских пацанов его спасало только наличие старшего брата, здоровенного детины, нёсшего на лице явные признаки умственной отсталости, но обладавшего пудовыми кулаками и вспыльчивым характером. Родители у них, конечно, пили, отец регулярно распускал руки, жена и младший сын то и дело появлялись на улице с синяками, старшего же батя, по всей видимости, боялся трогать даже по пьяни.

— Здарова! Я уж думал, вообще больше не приедешь, — сказал неожиданный визитёр и уселся рядом на траву. Он будто рос вместе со своей одеждой, точнее одежда с ним, начиная с младших классов — всё та же замызганная футболка с логотипом какой-то группы, джинсы, обрезанные выше колена и теперь именовавшиеся шортами, и грязные кроссовки, нос которых явно просил каши не первый год, а шнурков не было вовсе. Волосы отливали сальным блеском и почти не шевелились, даже будучи растрепанными на ветру, испачканную в пыли щеку пересекала свежая царапина с запёкшейся кровью, а левое запястье почему-то было сплошь исчеркано синей ручкой. Одно слово — дурачок.

— Привет, — удивлённо кивнул я. Чтобы этот парень сам первым подошёл и с кем-то заговорил, тем более с городским — это было что-то сверхъестественное. Хотя кто знает, может, за прошедшие годы его привычки и поменялись, переходный возраст и всё такое.

Мы обменялись несколькими дежурными фразами, поинтересовались, как друг у друга дела, Женька неловко посочувствовал мне по поводу смерти бабушки, и на этом наша беседа иссякла. Не о чем было разговаривать. Он ковырял землю рваным носком кроссовка и задумчиво вертел какой-то ключ на веревочке, я же вернулся к своему занятию и вновь уставился на поплавок, погружаясь обратно в медитативную пучину собственных мыслей.

— А хочешь на чертей посмотреть? — спросил вдруг Женька.

Вынырнув из транса, я недоумённо уставился на собеседника. Тот почесал нос, громко шмыгнул им и повторил:

— Говорю, чертей хочешь увидеть?

— К Егорычу сходить предлагаешь, что ли? — усмехнулся я, — А тебе не рано пить-то ещё?

Дед Егорыч был известен на всю деревню как производитель и продавец самого убийственного во всех смыслах самогона, в который он, по слухам, добавлял для крепости дурман, белену и мухоморы. Не проходило и года, чтобы его пойлом не травился насмерть кто-нибудь из здешних алкоголиков, но их выжившие коллеги всё равно продолжали его покупать, мотивируя тем, что оно дешевле водки и хорошо даёт в голову, да к тому же дед стабильно наливал в долг.

— Не, — мотнул Женька вихрастой башкой, в красноватом свете закатного солнца со своей стоящей торчком шевелюрой сам похожий на беса со средневековых гравюр, — Настоящих чертей, они разные бывают. Я покажу, если не боишься. Пойдём, тут недалеко!

Вздохнув, я поднялся с травы и начал сматывать снасти:

— Ну идем, только удочку домой занесу.

Не знаю, почему я согласился — то ли из любопытства, то ли меня задело это «если не боишься». Наверное, скорее второе — признаюсь, взять меня на слабо в то время было довольно просто, а уж прослыть трусом перед кем-то младше себя и вовсе казалось недопустимым. Так или иначе, клёва этим вечером всё равно почти не было, так что вскоре я уже топал следом за своим чумазым проводником по извилистой собачьей тропе сквозь бурьян. На все мои вопросы Женька либо отмалчивался, либо отвечал в духе — сейчас, мол, сам всё увидишь, и в голову уже начали закрадываться мысли о том, что не подослала ли его окрестная шпана, решившая шутки ради заманить чужака в тихое место, избить и отобрать деньги. Впрочем, скорее всего, те не стали бы изобретать такую сложную комбинацию и просто подкараулили бы где-нибудь по дороге.

Выбравшись из зарослей, мы очутились перед расположившимся на отшибе старым бревенчатым домом, построенным на сибирский манер с крытым двором, так, что и сама изба, и хлев со скотиной, и сеновал, и все надворные постройки находились под одной крышей — очень удобно суровыми северными зимами, чтобы не приходилось постоянно расчищать метровые сугробы. Не помню, кому это жилище принадлежало в прежние годы, но сейчас оно явно стояло заброшенным — окна были заколочены досками, ворота покосились, в щелях меж брёвен виднелся разросшийся мох, а высоченные кусты крапивы и осота недвусмысленно говорили о том, что парадным входом уже давно никто не пользовался. Поманив меня за собой, Женька ломанулся прямо через жгучие джунгли. Меня аж передёрнуло — я-то ладно, в штанах и ветровке, а ему в шортах каково?

За воротами царил полумрак — двор был огорожен сплошным дощатым забором высотой в полтора человеческих роста, и скудные вечерние отблески света пробивались лишь через небольшой промежуток между ним и плоской односкатной крышей. Когда-то здесь, должно быть, присутствовало искусственное освещение, но сейчас, конечно, не горела ни одна лампочка. Слева расположилась глухая стена избы, справа — пустое пространство, заваленное всяким хламом вроде поломанной мебели и огромных тракторных покрышек, а впереди меж стен протянулся длинный широкий коридор с многочисленными дверными проёмами, ведущими в сени, загоны для скота и подсобные помещения. Перед этим коридором мой спутник и остановился.

— Здесь, — тихо сказал он, нервно подёргав себя за рукав, — Тут дед Архип раньше жил, он колдун был, с чертями знался. Баба Фрося у магазина говорила, что ходят тут всякие, я и проверил — дед-то в позапрошлом году помер, а черти его остались, всё бродят и бродят по двору, да выйти не могут.

— Ну, и где они? — скептически фыркнул я, оглядываясь по сторонам и чувствуя, что несмотря на внешнюю браваду, где-то под рёбрами у меня начинает шевелиться скользкая давящая тревога — это мёртвое место, когда-то принадлежавшее людям, а теперь стоящее опустевшим и всеми забытым, само по себе вызывало напряжение.

— Просто так их не увидишь, это уголками глаз надо смотреть, — почти прошептал Женька шуршащим, словно лапки ползающих по оконному стеклу насекомых, голосом, — Но у тебя, наверное, с непривычки не получится, ты вот так попробуй.

Он вытащил из кармана тот самый ключ, который недавно теребил на берегу, и поднёс его к лицу:

— Вот, через ушко́ погляди.

Последовав совету, я взял ключ из рук парня, и зажмурив один глаз, прижал его ко второму, попытавшись осмотреть окружающее пространство через маленькое отверстие. Вышло так себе — стало только темнее, различить почти ничего не удавалось, по углам шевелились какие-то чёрные тени, но это были обычные для такого плохого освещения оптические эффекты, никаких чертей я не заметил, о чём недовольно и сообщил Женьке.

— Хм… — задумался тот и провел грязной рукой по волосам, пригнувшимся и тут же выпрямившимся обратно, — А если так?

Он повернулся спиной к коридору, широко расставил ноги и наклонился вниз головой, словно пытаясь дотянуться макушкой до земли:

— Вот так стой и смотри между ног, так их хорошо видно, они ж перевёрнутые.

— Ты, блин, акробат хренов, а раком тебе не встать? — буркнул я, принимая указанную позу и чувствуя себя последним идиотом. К голове немедленно прилила кровь, в ушах зашумело, перед глазами замелькали точки, но заявленные в программе черти по-прежнему никак не выдавали себя.

— Ну ладно, повеселились и хватит, — возвращаясь в вертикальное положение, ответил я на немой вопрос спутника, — Давай, пока, пойду домой, что ли. Если вдруг порыбачить сгонять захочешь, заходи, только без охотников за привидениями, окей?

Среди разбросанного у стены хлама вдруг что-то зашевелилось, послышался лёгкий шорох, звякнула откатившаяся в сторону дырявая крышка от кастрюли и в пятне падавшего сверху света мелькнул на фоне мусорных завалов чей-то искажённый мохнатый силуэт. Я вздрогнул было, но тут же успокоился — источником шума оказался толстый полосатый кот, выбравшийся из какого-то закутка и пытающийся теперь незамеченным прокрасться мимо нас, совершенно по-человечески бросая исподлобья недовольные взгляды на нежданных нарушителей спокойствия.

— О, то, что нужно! — моментально среагировал Женька, и прежде, чем я успел что-то сказать, ловко сграбастал кошака в охапку.

— Эй, эй, ты чего задумал? — воскликнул я, решив почему-то, что доморощенный любитель паранормальщины собирается прямо сейчас принести животное в жертву или что-то вроде того. Но тот лишь протянул на удивление спокойного и даже не пытающегося вырываться четвероногого бродягу мне:

— Между ушей ему посмотри. Самый верный способ, так сто пудов разглядишь.

Хмыкнув, я осторожно взял на руки довольно увесистое пушистое тело, успокаивающе погладил кота по спине, от чего тот немедленно заурчал, поднял его на уровень лица, почти прижавшись носом к кошачьему затылку, и через пространство меж его острых треугольных ушей пристально уставился в сумрак. И тогда я увидел.

Воздух заметно колыхнулся, словно в жаркую погоду над раскалённым солнечными лучами асфальтом, и из его колебаний в одно мгновение соткались чудовищные контуры... Этого. По коридору медленно и абсолютно беззвучно двигалось бесформенное серое нечто, состоящее из пульсирующих и постоянно видоизменяющихся сгустков пыли, клубков шерсти, пучков соломы, частей тел животных и ещё каких-то невообразимых субстанций. Оно то собиралось в почти идеальный шар размером с арбуз, то расплывалось в полупрозрачное облако, занимавшее собой едва ли не всё пространство коридора, то отращивало себе сразу десяток конечностей, среди которых были одновременно собачьи, козлиные и птичьи, вытягивало их во все стороны под неестественно искривлёнными углами и цеплялось ими за стены. Ничего похожего на лицо или морду у него не было, но периодически то тут, то там открывались и закрывались огромные вертикальные пасти с раздвоенными языками и множеством иглоподобных зубов. Манера движения тоже всё время менялась, существо могло плыть по воздуху, потом скользить по полу, а потом подняться к потолочным балкам и ползти по ним на манер паука. Конкретной цели оно, похоже, не имело, просто хаотично перемещалось из стороны в сторону, время от времени скрываясь в соседних помещениях и появляясь снова.

После очередного его исчезновения в каком-то покосившемся дверном проёме прошло около минуты, и я уже думал было отпустить кота, но в следующее мгновение пространство в метре от меня разошлось вибрирующей рябью. Тварь возникла из пустоты так же внезапно, как и при первом своём появлении. На этот раз из туши торчали кости, хаотично перемотанные узлы кишечника, из дрожащей серой мяши вытягивались какие-то дополнительные отростки, а еще… Еще появились глаза — на первый взгляд вполне человеческие, но стоило какому-то из них моргнуть, как зрачок в нём менялся на горизонтальный. С каждым колыханием массы глаз становилось всё больше, они вращались, вспыхивали и гасли, исчезали в толще омерзительного тела и появлялись снова, и при каждом их движении казалось, что когда очередной глаз моргнет, то непременно уставится на меня, и тогда сама суть реальности, само моё «я» исчезнет навсегда, растворившись в бездне, которой не должно существовать.

— Не бойся, он нас не видит, — откуда-то издалека, словно из-под воды послышался приглушённый голос Женьки, вернувший меня к действительности. Мои пальцы разжались, кот выскользнул из рук, мягко приземлился на лапы, недовольно мяукнул и убежал куда-то в темноту. Без него чудовище тут же пропало, в одну секунду погаснув, как изображение на выключенном мониторе.

— Это что за херня? — сдавленно прохрипел я, — Ты тоже это видел?

— Чёрт это, — спокойно пожал плечами парень, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся, — А я и сейчас вижу, я вот так ещё могу.

Он поднёс к лицу ладонь с растопыренными пальцами, глядя сквозь них:

— Вон он, по стене ползёт, сейчас в кляксу какую-то превратился с лапками. О, а теперь слез, снова летает. Тут, кстати, другие ещё есть, хочешь их тоже посмотреть?

— Да нет… Что-то, пожалуй, с меня хватит, — пробормотал я, продолжая, впрочем, пялиться в безмолвную пустоту двора. В какой-то момент мне показалось, что даже без кошачьих ушей и прочих ухищрений я заметил краем глаза какое-то движение, но стоило только повернуться в ту сторону, как всё исчезло.

— Ну ладно, пойдём тогда, — кивнул Женька и направился к выходу. Я последовал за ним, с трудом подавляя желание оглянуться, но почему-то чувствуя твёрдую уверенность в том, что делать этого ни в коем случае нельзя.

Покинув заброшенную усадьбу, мы молча разошлись каждый в свою сторону, едва кивнув друг другу на прощание. До дома я добирался долго, нарезая круги по пустынным вечерним улицам и пытаясь собраться с мыслями. Что это было — галлюцинация? Одинаковая сразу у обоих — сомнительно, даже если бы мы надышались там какой-нибудь плесенью и у нас поехала крыша, то видели бы мы наверняка разное. Разве что предположить, что я окончательно сошёл с ума и мой спутник тоже был плодом воображения. В таком случае для полного соответствия канонам жанра не хватало только встретить сейчас какого-нибудь знакомого, который рассказал бы мне, что на самом деле Женька умер три года назад или его вообще никогда не существовало, ха-ха. Что ещё могло быть — розыгрыш, какая-нибудь голограмма? Да скорее уж можно поверить в чертей, чем в то, что в глухой спивающейся деревне, где до сих пор не все ещё знают, что такое компьютер, кто-то сумел бы организовать подобное.

Забегая вперёд, скажу, что это не было ни розыгрышем, ни голограммой — существа, которых Женька называл чертями, оказались вполне реальны. Страх вскоре отошёл на задний план, уступая место любопытству — как-никак, я лицом к лицу столкнулся с чем-то неизвестным науке и не поддающимся никакому рациональному объяснению, и мне захотелось более подробно изучить это явление, тем более что тяга к естествознанию и жажда открытий у меня присутствовали всегда. Так что уже через два дня я решил поговорить с Женькой снова, благо знал, где он живёт. Правда, застать его дома не удалось, и я имел сомнительное удовольствие пообщаться с его дебильным братом, который подумал, что «гомосек городской» явился драться с кем-то из них, но так или иначе это недоразумение было вскоре улажено и мы смогли встретиться.

Нелюдимый парень, совершенно не имевший друзей, искренне обрадовался моему интересу. Он рассказал, что начал видеть «чертей» ещё в раннем детстве, случайно посмотрев между ушей дворового пса на деревенском кладбище во время похорон своего прадеда, куда его, пятилетнего, зачем-то притащили родственники, и с тех пор сталкивался с ними постоянно, придумав ещё множество способов рассматривать обычно невидимых человеческому глазу существ — вроде переворачивания вниз головой или растопыренных пальцев. Несколько раз он пытался показывать их соседской ребятне, но те либо ничего не видели, либо сразу пугались и убегали — я оказался первым, кто осмелился на повторение эксперимента.

Вместе с Женькой мы за остаток лета облазили все окрестности в поисках объектов для исследования. Рыбалка была заброшена, и я с головой погрузился в новое увлечение — в конце концов, что в этом такого, кто-то наблюдает за птицами, кто-то за подводными обитателями с помощью хитроумных устройств вроде акваскопа, а мы наблюдали за выходцами из иных миров. Выглядели они, прямо скажем, жутко, но никакого внимания на нас не обращали, а мой новый приятель утверждал, что видеть нас они не могут — они, мол, видят только колдунов и ведьм, которые специально их призывают, так что после нескольких таких встреч я почти перестал их бояться. Необходимость каждый раз ловить котов или подманивать собак тоже со временем отпала и постепенно я научился, как Женька, замечать их через любые маленькие отверстия, через поднесённые к лицу пальцы, из перевёрнутого положения, да и просто боковым зрением — в общем, в любой ситуации, когда смотрел на окружающий мир не совсем обычным образом и мой взгляд был расфокусирован.

Эти существа были весьма разнообразны — одни представляли из себя ещё более фантасмагоричное зрелище, нежели то первое, увиденное мною в заброшенном доме покойного деда Архипа, и вызывали ассоциации с творчеством Босха и Гигера, другие же почти не отличались от людей. Встречались они тоже в самых различных местах — помимо нежилых зданий, им нравилось кладбище, пустырь за околицей на краю леса, старый полуразвалившийся мост через реку, перекрёстки дорог, также они часто бродили вдоль заборов или стояли у чьих-нибудь ворот. Иногда их можно было увидеть и посреди людной улицы, и даже у себя во дворе, но гораздо реже. А вот глубоко в лесной чаще они практически не попадались — там, по словам Женьки, обитала некая Козлиная Мать, куда более могущественная, которая изгоняла со своей территории конкурентов. От попыток посмотреть на эту «мать» таким же способом он меня категорически отговаривал, да и в целом заметно напрягался при упоминании о ней и быстро сворачивал беседу.

Однако хоть я и упомянул, что они перестали вызывать у меня тот первоначальный испуг, тем не менее были случаи, которые оставили ощущение если не панического ужаса, то чего-то близкого к этому. Например, однажды поздно вечером я зашёл, не помню уже по какому делу, в одну из комнат просторного бабушкиного дома. Эта комната обычно стояла закрытой, потому что именно в ней старушка и умерла, и там же до самых похорон лежало её тело — с тех пор там всё оставалось нетронутым и мы с мамой старались лишний раз не входить туда. Едва отворив дверь и не успев ещё включить свет, я сразу же заметил краем глаза какое-то движение на застеленной белым покрывалом бабушкиной кровати. Уже по опыту зная, что это значит, я вздрогнул от неожиданности — никак не предполагал, что такие вещи могут происходить прямо в доме. Притащив с кухни спавшего там старого кота Ваську, с которым играл когда-то, ещё будучи мальцом, я посмотрел на пустую комнату через его уши и увидел, как по постели, ставшей смертным одром для бабы Лиды, бегают и прыгают маленькие, ростом с новорождённого младенца, тощие чёрные человечки. Различить их черты не удавалось, они казались плоскими силуэтами, вырезанными из чёрной бархатной бумаги, у них не было ни лиц, ни глаз, только одна сплошная темнота и стоящие дыбом волосы на крошечных головах. Они были очень подвижными и скакали по кровати, как кенгуру, пританцовывая, топая ногами и размахивая руками — было странно наблюдать это в полной тишине. Иногда кто-нибудь из них вставал на четвереньки и прижимался тем, что у него находилось на месте лица, к одеялу, словно пытаясь что-то высосать из него.

Обычно меланхоличный Васька вдруг забеспокоился, начал громко мяукать и вырываться, оцарапав мне руку до крови. Я выпустил его, кот тут же выгнул спину и зашипел, а потом опрометью бросился прочь. Человечки пропали, а вместе с ними пропало и моё желание находиться здесь, это зрелище оставило крайне неприятные впечатления, будто от вида копошащихся в гниющем трупе опарышей, так что я вышел из комнаты, запер её на ключ и с тех пор больше не заглядывал туда даже днём.

Ещё одна странность приключилась во дворе у Женьки. Он рассказал, что начал в последнее время иногда замечать там что-то странное, но никак не мог рассмотреть это «что-то» более детально, оно каждый раз ускользало, поэтому мы решили устроить засаду. Выбрав момент, когда его отец и брат куда-то ушли, мы забрались на чердак, улеглись на пыльные перекрытия, подстелив одеяла, и провели так часа два, вглядываясь в происходящее на дворе сквозь узкие щели между досками. Ничего интересного за всё это время заметить не удалось, снаружи царила самая обычная для жаркого летнего дня сельская идиллия — гудели шмели, копошились в песке куры, спал в тени у забора рыжий пёс по кличке Ушан, да время от времени то туда, то сюда проходила по каким-то своим делам тётя Люба, Женькина мать. От лежания на жёстком дереве у меня затекло всё тело, напарник чувствовал себя не лучше, и мы уже хотели было спускаться, разочаровавшись в затее, как вдруг снаружи послышался громкий скрежет открывающихся ворот — должно быть, вернулся кто-то из домочадцев. Кто именно пришёл, с чердака было не видно, но так или иначе ни с батей-алкашом, ни с братцем-придурком мне встречаться совершенно не хотелось — вдруг привяжутся, да и Женьке могло влететь. Он, видимо, подумал о том же самом, потому что тут же приложил палец к губам и зашептал:

— Т-с-с, подожди, пока в избу зайдёт, потом слезем. Ну его…

Мы затаились, стараясь не издавать лишних звуков, и от нечего делать продолжили пялиться на залитый полуденным солнцем двор, где снова появилась всё та же тётя Люба, почему-то с пустым коромыслом на плечах. В этот раз она никуда не шла, просто стояла на одном месте, уставившись в сторону огорода и не обращая никакого внимания на вошедшего. А тот, в свою очередь, гулко протопал по пересохшей от долгой засухи земле, с натужным кряхтением сбросил с плеч что-то тяжёлое, лязгнувшее металлом и плеснувшее водой, неразборчиво выругался полушёпотом и наконец оказался в поле зрения.

Это был не отец и не брат моего приятеля. Это была его мать. Ещё одна.

Тяжело дыша, она остановилась буквально в паре шагов от своей точной копии и при этом даже бровью не повела в её сторону. Две тёти Любы выглядели словно отражения в зеркале, были одеты в одну и ту же одежду, я разглядел даже абсолютно одинаковые неровные заплатки на их замызганных цветастых халатах, только у одной аляповатый кусок ткани красовался на правом рукаве, а у другой на левом. Это, да ещё коромысло — вот и всё, что отличало их друг от друга.

— Женька, паразит! — во всю глотку завопила та, что пришла с улицы, — Ты где шляешься?! Мать тут с вёдрами горбатится, на колонку таскается за тридевять земель, а он по задворкам в бирюльки играет, как дитё малое, нет бы помочь!

Вздрогнув всем телом, словно через него пропустили электрический разряд, Женька повернулся ко мне. Этот парень всегда был безбашенным, сколько я его помнил — вызвать у него страх мог разве что отцовский ремень с тяжёлой латунной пряжкой, а «чертей» он воспринимал исключительно с любопытством, как экзотических жуков или необычного вида многоножек, жутковатых, но совершенно безобидных. Теперь же я впервые видел его по-настоящему напуганным, побелевшим как снег, выпучившим глаза и истерично дёргающим нижней губой, словно загнанный в ловушку заяц.

— Там… Мама… Она не настоящая! — сдавленно прохрипел он, — Это как вообще, а?

Я и сам был изрядно шокирован неожиданным явлением, но всё же сохранил способность мыслить трезво, благо к самым разнообразным обликам потусторонних существ, способных мимикрировать под что угодно, уже вполне успел привыкнуть. Конечно, если бы моя собственная мама вдруг неожиданно разделилась надвое, я бы, скорее всего, чувствовал себя ничуть не лучше, а так, честно говоря, никаких особенных эмоций не испытал, хотя всё равно чувство какой-то неправильности происходящего вызывало осязаемую тревогу. Но в любом случае нужно было спускаться, а Женька категорически не хотел этого делать и всячески упирался, стуча зубами и цепляясь за потолочную балку, так что мне пришлось едва ли не силой стаскивать его вниз.

Когда мы выбрались наружу, настороженно оглядываясь по сторонам и нервными дёргаными движениями отряхиваясь от чердачной пыли, во дворе уже была только одна тётя Люба, выглядевшая злее любого чёрта. Мне она ничего не сказала, лишь устало махнула рукой — мол, иди уже, а вот сыну досталось изрядно. Ковыляя в сторону дома, я ещё долго слышал доносившиеся из-за забора крики рассерженной матери и неразборчивое бубнение оправдывающегося Женьки, но напрягла меня не эта тривиальная семейная сцена, а то, что перед тем, как выйти за ворота, я всё-таки не удержался и на секунду обернулся, поднеся к лицу ладонь и мазнув взглядом между пальцев. Женщин по-прежнему было две, причём вторая, стоявшая поодаль, теперь повернулась в мою сторону и улыбалась во весь рот какой-то приклеенной пластмассовой улыбкой, а глаза её блестели карикатурно-яркой желтизной.

Было и ещё несколько неприятных историй, но все они показались мелочью по сравнению со случаем, который произошёл накануне моего отъезда и был связан с соседским пьяницей Саней Брылько́вым, жившим через забор от нас — в ходе очередной неудачной попытки выйти из запоя он словил белую горячку. В этот день я был дома, по просьбе матери копал картошку в огороде — не пропадать же урожаю. Старательно пересыпая очередное ведро клубней в мешок, я вдруг услышал громкий шум с соседнего участка — неразборчивые крики, треск, звуки ударов, а потом во двор выбежала растрёпанная брыльковская жена в засаленном халате, прижимающая к лицу окровавленную тряпку. Под глазом у неё наливался свежий фиолетовый фингал.

— Лю-у-ди! Помогите, убивают! Милиция! — заголосила она и кинулась к калитке.

Семейные разборки с рукоприкладством и визитами участкового у этой четы были в порядке вещей ещё и в прежние годы, так что я лишь глубоко вздохнул — ну вот, время идёт, а в деревне ничего не меняется. Только на всякий случай перехватил лопату поудобнее — мало ли что. Санина супруга, конечно, стоила своего мужа и пила не меньше него, а после каждой склоки они неизменно мирились за следующей бутылкой, но всё-таки дело уже дошло до крови, нехорошо… Кто знает, что в следующий момент выкинет буйный алкоголик?

Брыльков, однако, преследовать женщину не стал. Вместо этого он выскочил из дома на пустынную улицу через окно, с грохотом разбив стекло, и не обращая внимания на порезы от осколков, заметался из стороны в сторону, размахивая в воздухе ножкой от табуретки:

— Уйди, мразь! Пошла вон, скотина драная, все клешни тебе переломаю нахер! — кричал он, отбиваясь от незримого противника и выводя своим оружием такие пируэты, которые сделали бы честь опытному фехтовальщику. Взгляд его был остекленевшим и пустым, на губах пузырилась пена вперемешку с кровавой кашей, а по небритому подбородку стекала слюна, ещё больше дополняя сходство с берсерком в боевой ярости. Создавалось полное ощущение, что безумец действительно насмерть бьётся с кем-то агрессивным и опасным, но на изрытой колёсами грузовиков дороге, кроме него, никого не было. Это, наверное, могло бы выглядеть довольно комично, если не учитывать тот факт, что он явно был полностью невменяем, уже поранил свою жену и вполне мог наброситься и на меня, а ведь нас разделяла лишь хлипкая дощатая ограда и ничего больше.

Желания идти утихомиривать разбушевавшегося алкаша у меня не было, да и бесполезно — все симптомы белки налицо, тут только вызывать скорую и ментов, скручивать и везти в дурку. По-хорошему стоило бы запереться в избе и позвонить куда следует, однако что-то удержало меня от этого. В голове промелькнула мысль, что если сумасшедший действительно кого-то видит, то этот кто-то может существовать не только в его воображении — уж я-то знал, как это бывает. Выудив из кармана треников ключ от дома, я прижал его к глазу и осторожно приблизился к забору, пристально вглядываясь в происходящее за ним.

И нападавший действительно был не просто галлюцинацией отравленного алкоголем разума — сквозь отверстие в ушке ключа я увидел, как пьяницу атакует жуткая химера, состоящая, казалось, из сшитых между собой фрагментов отдельных тел. Существо перемещалось на четырёх искривлённых конечностях, заканчивающихся ладонями с очень длинными узловатыми пальцами, его сегментированное тело было покрыто редкими крупными волосками, как у паука-птицееда, сзади выписывал круги похожий на плеть голый хвост, а на плечах возвышались сразу две человеческие головы на тонких шеях, абсолютно лысые, с растянутыми до ушей ртами, полными жёлтых зубов, и широкими плоскими носами. Его движения были резкими, быстрыми, периодически оно прижималось к земле, как разъярённая кошка, а потом прыгало вперёд, но не долетев до своей жертвы буквально несколько сантиметров, прямо в полёте меняло траекторию и уходило в сторону. Не похоже, чтобы его пугала импровизированная дубина в руках Брылькова и его нелепые попытки ударить, которые в сравнении со сверхъестественной скоростью твари смотрелись как конвульсии умирающего — оно скорее играло с ним, развлекалось, в любой момент имея возможность поставить окончательную точку, но не делая этого просто потому что ему пока не хочется.

Внезапно Саня из глухой обороны решил перейти в наступление. Раскрутив обломок мебели над головой, он проорал что-то невнятное и бросился на чудовище, как раз готовившееся к очередному прыжку. Оно не стало уворачиваться, а напротив, дождавшись, когда противник приблизиться, метнулось вперёд и впилось тому в бедро сразу обеими пастями. Пьяница истошно закричал, выронил палку и неуклюже опрокинулся на спину, колотя по земле руками и царапая ногтями дорожную пыль.

— Твою же мать… — ошарашенно пробормотал я, не в силах оторвать взгляд от ужасающей картины. На моих глазах происходило что-то невероятное — «чёрт» не только видел человека, но и был для него более чем осязаемым и мог причинить ему физический вред. Это совершенно не вписывалось в сформировавшуюся у меня за прошедшие два месяца картину мира, хотя стоило ли удивляться — ведь само существование подобных монстров уже и так нарушало все возможные законы нашей реальности.

Тварь вдруг отпустила корчащуюся в грязи добычу и медленно отползла, широко расставляя согнутые в нескольких местах руки-лапы. Её головы склонились к земле, и без того широкие ноздри расширились ещё больше и затрепетали — она принюхивалась. Похоже, что-то заинтересовало её больше, чем воющий от боли распластавшийся на дороге Брыльков. Существо повело головами, слепо таращась своими белёсыми буркалами в окружающее пространство, а потом сделало шаг в мою сторону. И ещё один. И ещё. Из обеих её глоток синхронно вырвался низкий гортанный рык, в котором сквозил голод, злоба и чистая рафинированная ненависть. Никогда раньше мне не доводилось слышать, чтобы они издавали какие-то звуки.

Я в страхе отшвырнул ключ в сторону, словно мерзкое насекомое, и отступил назад. Тварь пропала, но не сразу — ещё целую секунду я невооружённым глазом видел её прямо перед собой, и она, я в этом уверен, в тот миг тоже увидела меня. Вместо того, чтобы броситься бежать, я впал в какой-то ступор, не в силах пошевелиться и ожидая, что вот-вот на моей ноге, руке или шее сомкнутся бесплотные зубы, но этого не произошло. Прошла минута, другая, а существо никак не проявляло себя, лишь стонал на земле несчастный сумасшедший, безуспешно силясь подняться. Бросив затравленный взгляд в его сторону, я не заметил на нём никаких признаков крови и ранений, даже штаны вроде как были целыми, но укушенная чудовищем нога, в отличие от остальных конечностей, которыми он весьма активно дрыгал, растянулась на дороге безжизненным неподвижным бревном, словно больше не принадлежала своему хозяину и была лишь бутафорской деталью костюма.

Саня так и остался частично парализованным — когда приехавшая через два часа скорая грузила его в машину, он по-прежнему не мог пошевелить этой ногой, правая рука к тому времени тоже стала отниматься, да и в сознание больной не пришёл, только мычал и пускал пузыри. Врач сказал — инсульт на фоне алкогольного делирия. Что стало с ним дальше — не знаю, через несколько дней я уехал из деревни и больше никогда туда не возвращался, о судьбе Женьки мне тоже ничего не известно. Но в тот вечер я впервые задумался — если мы, люди, или по крайней мере некоторые из людей, можем без особых затруднений видеть этих существ с помощью таких простейших приёмов, даже без использования каких-то сложных технологических устройств или магических ритуалов, то что мешает и им тоже придумать свои способы увидеть нас? И что они в таком случае будут с нами делать? В их дружелюбии после всего произошедшего были большие сомнения.

Так или иначе, вскоре я сложил в рюкзак свои скромные пожитки и сообщил матери, что возвращаюсь в Екатеринбург. После этого случая оставаться здесь не хотелось, равно как и продолжать эксперименты с подглядыванием. Если с фактом, что рядом есть нечто сверхъестественное и ты можешь его увидеть, а оно тебя нет, ещё можно было смирится, то с тем, что какая-то неведомая тварь только что откровенно норовила тебя сожрать… Такое себе ощущение.

Мама, собирая меня в дорогу, поминутно вздыхала и причитала о тяжёлой судьбе деревни, о здешнем пьянстве, о детях и их будущем, да и в целом о том, как теперь жить. Я слушал ее вполу́ха, потягивая чай из кружки, и смотрел на дом соседа, где теперь вместо стекла зияла темная дыра. Казалось, что время от времени там мелькает бесформенная размытая тень, хотя скорее всего, это была просто иллюзия, порождённая уставшим мозгом. Дальнейшие наши планы не отличались особой сложностью — возможность поступить в вуз в этом году я всё равно упустил, так что было решено, что по приезду домой мне нужно сразу искать работу, чтобы протянуть какое-то время до того, как мать продаст родовое гнездо в этом чудном месте.

— Ты как в квартиру зайдёшь, то свет сразу не включай, проверь, не случилась ли с газом что, ну, знаешь же все, знаешь, — мама улыбнулась, окинула меня взглядом с ног до головы и неожиданно перекрестила. Я вопросительно уставился на нее — вроде бы она всегда была закоренелой атеисткой — но родительница лишь покачала головой. В волосах её белело несколько седых прядей, которых не было ещё каких-то два-три месяца назад.

***

Заходящее сентябрьское солнце окрасило деревья огненно-алым, готовясь скрыться за горизонт и уступить свое место промозглой ночи. Я сидел на остановке, расположившейся за околицей на краю леса, мерно жевал купленную в магазине сосиску в тесте и запивал лимонадом, вглядываясь в пыльную даль дороги в ожидании автобуса и надеясь, что все гнетущие переживания этого лета без следа растворятся в круговороте привычной городской жизни, подобно тому, как всегда растворялись образы иномирных чудовищ, стоило только посмотреть перед собой нормальным, обычным взглядом без всяких кошачьих ушей. Немного осталось — сейчас только доеду до вокзала, потом дождусь электрички, а ночью уже буду видеть сны в своей уютной мягкой кровати, не вспоминая больше о том, что пришлось пережить в чёртовой деревне, и к чёрту всех здешних чертей.

Я расслабился и откинулся на жёсткую спинку скамейки, наслаждаясь последними тёплыми лучами угасающего небесного светила. Уставшие от напряжённой слежки за трассой глаза расфокусировались, начав непроизвольно блуждать из стороны в сторону, и это было ошибкой. Неожиданно над дорогой задрожало уже знакомое по дому умершего колдуна колеблющееся воздушное марево, и в тот же миг резкий порыв ветра привёл в движение устилавшую асфальт палую лиственничную хвою. Клубы пыли и мелкого мусора шевельнулись, закручиваясь вокруг своей оси и образуя небольшой вихрь, в столбе которого мельтешили многочисленные чёрные точки, напоминающие толкущихся над выгребной ямой мух. Внезапное чувство опасности захлестнуло с головой, холодная игла тревоги слепо ткнулась в кишечник, но вместо того, чтобы отвести взгляд, уставиться себе под ноги или вовсе зажмуриться, как мне подсказывал — нет, буквально кричал — опыт предыдущих встреч, я трясущимися руками положил еду на лавку, сложил ладони вместе, растопырил пальцы и поднес их к лицу.

Мерзкого вида тварь, напоминающая клубок чёрных волосатых гусениц, конвульсивно извивалась в песке, рассекая воздух бесчисленными мохнатыми отростками-щупальцами, кончики которых время от времени трансформировались в ожесточённо топочущие по грязи раздвоенные копыта. Отвратительные пульсирующие узлы на её бесформенном теле постоянно видоизменялись, принимая формы звериных голов, или скорее их фрагментов, расплывающихся и перетекающих друг в друга — если бы в то время я был знаком с примитивными нейросетями первого поколения, то скорее всего, ассоциации возникли бы именно с ними. Лишь одна из морд, рогатая и напоминающая козлиную, не торопилась менять обличие — напротив, она становилась всё более чёткой и увеличивалась в размерах, а вместе с ней росла и сама туша чудовища. Если изначально существо было величиной с корову, то спустя несколько мгновений разбухло до габаритов грузовика, потом — трёхэтажного дома, затем стало уже с гору, а дальше и вовсе заполнило своей массой всё пространство горизонта и нависло надо мной безграничной космической бездной. И в этот момент на исполинской личине дрогнули и раскрылись сразу десятки круглых жёлтых глаз, рассечённых тёмными щелями горизонтальных зрачков. Все они глядели прямо на меня.

Когда наши взгляды пересеклись, мир стал серым и вязким, как кисель. Заслоняющая небо морда раззявила бездонную пасть, утыканную рядами треугольных акульих зубов, вывалила синий язык, пульсирующий багровыми сплетениями вен, и исторгла из себя разрывающий барабанные перепонки гул, настолько низкий, что казалось, источником этого звука был сам космос со всеми его чёрными дырами и супервойдами. Я замер, словно окоченевшая ледяная статуя, не будучи в силах даже моргнуть. Все чувства подсказывали, что стоит лишь пошевелить хотя бы мизинцем, попытаться убрать руки и отвести взор, как оно тут же накинется, сожрёт — нет, просто поглотит, растворив в своей громаде, как кит переваривает планктон, сделает одной из молекул своего циклопического организма, и участь эта будет намного худшей, нежели смерть.

— Э, парень, ты едешь или чё тут сидишь-то? Чё с тобой? Афганки дунул? — врезался вдруг в уши совершенно неуместный здесь хриплый прокуренный голос. Нормальный, весёлый, человеческий.

Реальность будто включили, как старый телевизор с выпуклым экраном. В голове всё ещё пульсировали отголоски дьявольского гула, то отбирая звуки окружающего пространства, то снова возвращая. Плавающее зрение постепенно восстановилось, я увидел перед собой всё ту же пыльную дорогу, старый пазик около остановки и стоявшего перед ним небритого мужика в спортивном костюме и кепке-восьмиклинке — видимо, хозяина транспорта.

— Да, еду, голову просто напекло — отмахнулся я, сгрёб недопитую бутылку лимонада и полез в автобус.

— Ну я и думаю, а то сидишь, руками около лица водишь, на чертей, что ль, смотришь, — хохотнул водитель, выудил из кармана пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой и с наслаждением затянулся, глядя в закат, — Ща подымлю и двинем, расписание-то поджимает уже.

Я тупо таращился на него из салона, не понимая, как пропустил приезд автобуса и что это вообще было. Ни разу ещё со мной не случалось вот таких вот полных выпадений из действительности — каких бы невообразимых тварей мне ни доводилось наблюдать, я всегда оставался в здравом рассудке и контролировал ситуацию, зная, что могу избавиться от пугающих образов в любой момент, даже тогда, в случае с Саней. Теперь же всё случившееся воспринималось как кошмарное сновидение, когда изо всех сил хочешь, но не можешь проснуться — только вот оно произошло наяву.

А что, если всё-таки галлюцинация? Мысль об этом показалась спасительной — мало ли, вдруг здесь чем-то воду травят, вот и мерещится всякое. В конце концов, Тагил же рядом, город-завод, кругом вредные производства, что угодно могут в реку насыпать. Решено, вернусь — и первым делом к психиатру, пусть таблетки выпишут, пусть даже в дурдоме закроют, лишь бы всего этого больше не видеть. Хватит уже с меня деревенской крипоты.

***

— Я вот всё думаю, чё молодые в города-то прутся, вон, и у нас живут же люди, Женька тот же — никуда не поехал, и ничего, умный парень растет! Тут же ж натуральное все, воздух свежий, а в Свердловске вашем химикаты одни, гэмэо это, в нубуки уткнутся и сидят, тык-тык-тык, — ворчал водитель, плавно вращая руль.

— Ну как, в городе же всё движение, возможности, в городе жизнь! — раззадорившись, парировал я. Не то чтобы мне хотелось спорить, но настроение в беседе заметно улучшилось и тревога отступила на задний план. Я расположился на сидении, обращённом внутрь салона, спиной вперёд, но ради столь оживлённой дискуссии развернулся вполоборота к кабине шофёра, всё равно в автобусе больше не на что было смотреть — других пассажиров на этом рейсе не оказалось.

— Да какая там жизнь, какие возможности, сколиоз за комплюхтером заработать? — всплеснул руками собеседник, — Вот тут жизнь! В деревне! Овощи свои в огороде, лес, рыбалка, работа настоящая, мужская — что ещё надо? А выйдешь ночью на двор — небо-то какое, звёзды ковром! Не то что у вас, полторы точки мигают и всё.

Этому аргументу мне нечего было противопоставить. Я лишь кивнул, улыбнулся, повернул голову в салон и застыл от удивления, округлив глаза. На дальних креслах, прямо напротив меня, сидела сгорбленная старушка с закутанным какими-то тряпками лицом и мерно покачивалась в такт движению автобуса. Я точно помнил, что остановок мы не совершали, а в около деревни со мной больше никто не заходил. Или просто поначалу не заметил соседку, будучи ещё под впечатлением от своего видения?

Напряжённо сжимая рюкзак, я снова повернулся к водителю, сделал пару глубоких вдохов, чтобы не показывать волнения, и дрогнувшим голосом спросил:

— А вы чего про руки и чертей говорили? Не совсем понял.

— А, да это байка местная — мол, так сделаешь, и можно разглядеть всякое, — пожал плечами мужчина, — А ты чё? Увидел что-то?

— Да не, я так, просто лоб чесал, — нервно соврал я.

— Водички, может, тебе? Иль покрепче чего? А то смотри, у меня есть тут, — обернувшись, хохотнул рулевой и снова уставился на убегающую вперёд пустынную трассу.

Я ничего не ответил, и в автобусе повисла тишина, разбавленная лишь дребезжанием старенького мотора. Между тем в горле действительно пересохло, так что, расстегнув сумку, я извлёк на свет початую бутылку лимонада, в которой оставалось всего ничего, и сделал судорожный глоток. В этот момент автобус тряхнуло и часть жидкости пролилась мне на подбородок. Проведя ладонью по лицу, чтобы утереться, я нечаянно посмотрел между пальцев…

— Сучёныш, видел все! Видел! — раздался скрипучий голос прямо в глубине черепа, минуя ушные раковины. Бабка больше не сидела спокойно на своём месте — теперь она металась по салону, словно пойманная в банку муха, то распластываясь на полу и чёрным сталагмитом вырастая передо мной, то каким-то образом оказываясь вниз головой на потолке. Её длинная юбка при этом бесстыдно задиралась, открывая взору уродливую морщинистую задницу, хлещущий по ляжкам короткий хвост и кривые ноги, оканчивающиеся козьими копытами. Мир вокруг снова посерел, все цвета осыпались с него, как осыпается облупившаяся краска с фасада давно заброшенного дома. Я попытался было зажмуриться и закрыть глаза руками, но время и пространство для меня будто застыли, и даже такое ничтожное движение, как сжимание век, тянулось невыносимо долго по сравнению с нечеловеческой скоростью твари.

— Козлиную Мать видел, теперь сдохнешь — нельзя тебе жить! — старуха придвинулась ко мне вплотную, едва не тыча в лицо огромными заскорузлыми бородавками, на манер рогов выпирающими прямо из её лба. Зловонное дыхание проникло в лёгкие, сдавив горло болезненным спазмом, костлявые руки-ветки метнулись к моей шее и сжались на ней с неожиданной силой, окончательно перекрывая и без того уходящий кислород. Действительность начала куда-то уплывать, на периферии зрения замелькали тени, принимающие облик всех тех существ, за которыми мы с Женькой так самоуверенно охотились, будучи убеждёнными с собственной безопасности. Из последних сил дёрнувшись в отчаянной попытке освободиться, я каким-то непостижимым образом сумел частично вырваться из железной хватки и развернуться в сторону кабины, но лишь для того, чтобы увидеть, как безвольно опустивший голову водитель мешком заваливается набок, а за лобовым стеклом стремительно разрастается что-то большое и массивное. Вспышка. Удар. Темнота.

***

— Он в сознании! Очнулся! Врача, скорее! Сынок, ты меня слышишь?! — прорезал тишину приглушённый вскрик. Я медленно выплывал из чёрной бездны небытия, старательно цепляясь за доносящийся словно из-под тяжёлого ватного одеяла звук знакомого голоса, чтобы не свалиться обратно, туда, где всё ещё калейдоскопом мелькали бесконечные зубы, рога, копыта и кудлатая шерсть. Попытавшись было открыть глаза, я обнаружил, что они и так уже были широко распахнуты, но видели перед собой в основном темноту, которая, впрочем, всё-таки понемногу рассеивалась, будто нехотя пропуская через себя постепенно обретающие чёткость контуры окружающего пространства.

— Женщина, женщина, покиньте палату, — раздался в стороне гулкий мужской бас, — Сейчас я его осмотрю, и если он будет в состоянии, то сможете побыть с ним, только недолго.

— Да, да, доктор, делайте всё, что нужно, спасибо, — сдавленный всхлип, хлопок закрывающейся двери. Неожиданно загорелся яркий свет, показавшийся ослепительным на контрасте с той тьмой, из которой я вернулся — пришлось прищуриться.

— Как самочувствие, говорить можешь? — послышалось откуда-то сверху. Надо мной нависла размытая фигура, в которой не без труда удалось распознать нахмуренного усатого мужчину в очках, облачённого в синий халат и такого же цвета шапочку. По мужчине пробегали волны белого шума, его контуры дрожали, двоились и троились, а голос то будто проваливался в трясину, то выныривал оттуда и громом ударял по перепонкам.

— Могу, — кое-как разлепив пересохшие губы, выдавил я из себя, — Я в больнице? Авария?

— Авария, — вздохнул врач, — Пазик в лепешку, водитель двести, сразу. А ты как-то выкарабкался, да еще и цел… Почти. Сейчас главное — резких движений не делай, тебе покой нужен.

— А как так-то? — сдавленно прохрипел я, пытаясь удержать то и дело уплывающее сознание. Каждое слово давалось с заметным усилием, нужно было сделать болезненный вдох, чтобы хоть немного пошевелить языком, да ещё и мысли тараканами разбегались в разные стороны, отказываясь формулироваться в осмысленные фразы.

Доктор зачем-то оглянулся на дверь и пожал плечами:

— Честно тебе скажу, хрен его знает. Я такое за двадцать лет практики впервые вижу. Автобус будто специально поставили так, чтобы переднюю часть снесло. Её как станком откусило, а вместе с ней и ногу твою задело. Множественные переломы, кость расплющена, но ничего, спасли, ходить будешь, только не сразу — первое время на коляске покатаешься, потом на костыли, а потом уже и сам. А вот шофёра по трассе собирали — да что там, соскребали почти. Короче, фура протаранила. Водитель фуры через стекло переднее вылетел, до сих пор не опознали, а машина вообще в угоне числится и хозяина найти не могут. Странно всё, в общем.

— Пиздец, — не стесняясь, выругался я, — Что ж вы мне так сразу всё скопом вывалили?

— Тебя следаки затаскают с этим, всё равно хрен теперь из головы выкинешь, — усмехнулся собеседник, — Один капитан уже второй день за дверью дежурит, с матерью на пару. Ты, как-никак, единственным пассажиром был — подозревают, что мог напасть на водителя, и тот из-за этого потерял управление. Бред, конечно, но у них там свои методы, так что давай, готовься общаться.

— Точно единственным? — вздрогнул я, вспомнив жуткую старуху.

— Точно, точно, — чуть помедлив, кивнул врач, — Ты это… Пока без сознания был, бормотал тут всякое — про козу какую-то, про бабку, ещё про что-то. Никаких коз и бабок там не было, ты просто головой ударился, при сотрясении и не такое бывает. Сейчас энцефалограмма в норме, но ты лучше не чуди больше, а то ещё тебя виноватым выставят, дело-то надо закрывать — признают невменяемым и отправишься в дурдом лет на семь. Понимаешь?

— Понимаю, — попытался я в свою очередь тоже кивнуть, но задеревеневшая шея не слушалась, получилось лишь слегка дёрнуть головой.

— Так, так, я же говорил — никаких резких движений, — замахал руками доктор, — Сейчас медсестра придёт, поставит капельницу, а потом сможешь с матерью поговорить. Давай, отдыхай, всё нормально будет, недели через три выпишем.

Сил продолжать разговор больше не было, я расслабился и прикрыл веки, растекаясь бесформенным желе по больничной койке. Угол обзора сузился до еле заметной щели между ресницами, в которой виднелся лишь кусок потолка и мигающая люминесцентная лампа. В последний момент перед тем, как врач окончательно исчез из поля моего зрения, мне на долю секунды показалось, что его глаза за очками вспыхнули жёлтым.

***

Таскали меня в итоге не так долго, как пророчил эскулап — после пары бесед и кучи подписей переквалифицировали из подозреваемого в потерпевшего, пожелали скорейшего выздоровления и отпустили с миром. Через три месяца я встал с инвалидного кресла, а через полгода уже мог почти нормально ходить — правда, приступы ноющей боли в ноге при перепадах атмосферного давления остались со мной на всю жизнь. Я без особых затруднений нашёл работу, а на следующий год всё-таки поступил в университет и с отличием его закончил. Даже побывал у психиатра — частного, конечно, идти в муниципальную клинику в моём положении было бы слишком рискованно. Всех подробностей я ему не рассказывал, ограничившись упоминанием эпизодических галлюцинаций на фоне стресса из-за смерти бабушки, но всё равно обследовали меня довольно основательно, диагностировали посттравматический синдром и тревожное расстройство, выписали таблетки, однако никаких серьёзных отклонений, при которых требовалась бы госпитализация, не обнаружили. Лекарства я пропил полным курсом и после этого действительно стал чувствовать себя спокойнее.

Вот только видения никуда не пропали — по-прежнему, стоит мне только расфокусировать зрение, как я повсюду замечаю образы жутких существ. Здесь, в городе, они другие, не такие, как в деревне, но их ничуть не меньше, а возможно и больше — ведь и сам город гораздо обширнее, и в нём попадаются самые разнообразные локации, притягивающие их, словно магнитом. Промзоны на окраине, пустынные уголки парков, заброшенные здания, тихие дворики домов старой застройки — например, в небезызвестном Городке Чекистов мне как-то встретилась целая процессия из медленно бредущих друг за другом тощих человекоподобных фигур под три метра ростом, с птичьими головами и свисающими едва ли не до земли верхними конечностями, которые целеустремлённо шли со стороны краеведческого музея в направлении площади Советской Армии. А уж в подвалах под этим самым городком, куда меня однажды занесло на импровизированную экскурсию, устроенную местными диггерами, и вовсе творилось такое, что я хоть и не любитель алкоголя, но потом весь вечер трясущимися руками вливал в себя рюмку за рюмкой в компании каких-то едва знакомых гоповатых типов, лишь бы забыть то, что пришлось там увидеть.

Зато они почти никогда не появляются в современных офисных многоэтажках из стекла и бетона, в торговых центрах и других многолюдных и оживлённых местах, крайне редко их можно увидеть рядом с включенными компьютерами, телевизорами и прочими электронными приборами. Именно поэтому профессии биолога, к которой меня влекло с детства, я предпочёл работу менеджером в компании по оптовой продаже электроники — там, в ярко освещённом опенспейсе на двадцатом этаже, среди серьёзных, рациональных и озабоченных карьерой эффективных сотрудников в пиджаках и галстуках, где по определению нет места ничему сверхъестественному, я могу чувствовать себя в относительной безопасности. По крайней мере до тех пор, пока не приходит время возвращаться домой, в свой обманчиво тихий и спокойный спальный район.

В какой-то момент, правда, привычные кошмары настигли меня и за монитором — когда в интернете спустя несколько лет после описанных событий появились первые графические нейросети, я пришёл в ужас, попытавшись их использовать. Эти заплетённые узлом пальцы, искажённые непропорциональные головы, дополнительные руки и ноги, вырастающие из текстур личины и сливающиеся в одну общую массу тела полулюдей-полуживотных — всё это я уже видел, и видел отнюдь не на экране. Творчество искусственного интеллекта настолько живо напомнило мне о тварях, обитающих там, за глазами, что у меня едва не началась паническая атака. Разумеется, о работе с этими инструментами пришлось забыть.

Так или иначе, постепенно я приспособился к жизни рядом с ними и кое-что о них узнал, хотя никогда целенаправленно не искал информацию, не читал никакую оккультную литературу, которую считаю шарлатанским бредом, и всячески избегал любых контактов с другими людьми, которые тоже могли их видеть, хотя неоднократно встречался с такими. Их легко было распознать по характерным движениям, жестам, и даже если они не размахивали руками перед лицом и не переворачивались вниз головой, их всё равно выдавал взгляд — расфокусированный, плавающий, как у наркомана, когда человек вроде бы смотрит прямо перед собой, но его внимание сосредоточено где-то сбоку, на уголках глаз. Думаю, они тоже узнавали меня, но ни разу ни один из этих людей не попытался со мной заговорить.

Таким образом, все знания о невидимых обычным зрением существах были почерпнуты мной из личного опыта. Я не считаю, что они какие-то демоны или черти, как говорил Женька — мне кажется, они вполне материальны, только материя, из которой состоят их тела, имеет пока ещё не известные нашей науке физические свойства. Они, безусловно, разумны, хоть их разум и совершенно иной, нежели у человека. Бесполезно пытаться постичь их жизнь, их цели — они слишком далеки от наших, точно так же, как и наша реальность бесконечно чужда им. Именно поэтому прямое столкновение с ними смертельно опасно — могу предположить, что они воспринимают нас как непонятную угрозу и стремятся уничтожить, потому что мы представляемся им такими же противоестественными и отвратительными чудовищами, как и они нам. А может, и не стремятся, может, они просто проявляют любопытство, пытаются изучать нас и контактировать с нами доступными им способами, но эти способы в силу самой их природы оказываются для нас разрушительными, подобно тому, как глупый ребёнок отрывает крылья мухе не из жестокости и целенаправленного желания причинить боль другому созданию, а из чистого интереса — посмотреть, как она будет ползать без них.

К счастью, им довольно сложно увидеть человека, поскольку в обычной ситуации нас просто не существует в их картине мира. В этом нет ничего удивительного — вы ведь тоже часто не замечаете, к примеру, бомжей на улице, даже когда те проходят прямо перед вами, потому что они живут совершенно иной жизнью, ваши с ними интересы и сферы внимания никак не пересекаются, да и не хотите вы на них смотреть, скорее всего. А ведь это тоже люди, существа одного с вами вида — что уж говорить о невообразимых тварях из других измерений!

Однако есть как минимум две возможности стать видимым для них. Первая — это если человек находится в изменённом состоянии сознания. Алкоголики во время приступа белой горячки, вроде злосчастного Сани, наркоманы под кайфом, галлюцинирующие шизофреники, объевшиеся мухоморов шаманы — словом, те люди, мозг которых больше не воспринимает окружающую действительность в том виде, что считается нормальным. Вторая же — это именно то, что произошло со мной. Я намеренно искал их, я следил за ними, я пристально всматривался в них, и в конце концов моё внимание стало для них осязаемым. Примерно так оно и работает — как с той пресловутой бездной, в которую глядели слишком долго. Они начинают чувствовать, что за ними наблюдают, они ощущают ваше присутствие, и тогда, похоже, действительно используют какие-то свои, им одним ведомые способы заглядывать за границы реальности, как я когда-то пялился сквозь свои пальцы или уши кота. А главное — чем больше вы подсматриваете за ними, тем больше ваш собственный разум смещается в сторону их мира, тем проще становится их увидеть и тем доступнее для них в свою очередь становитесь вы сами. Причём судя по всему, этот эффект, появившись однажды, остаётся навсегда и со временем только усиливается.

Именно поэтому я избегаю любых, даже самых поверхностных и непродолжительных встреч с ними, именно поэтому использую всевозможные ухищрения для того, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не расфокусировать взгляд — не подношу руки к лицу, не наклоняюсь, не смотрю в маленькие отверстия и прочее, из-за чего моё поведение кажется людям странным и эксцентричным. Каждая промелькнувшая на периферии зрения тень и каждый бесформенный силуэт в свете тусклого ночного фонаря приближают меня к тому, чтобы однажды окончательно провалиться туда, где границы между нормальностью и иномирным хаосом полностью сотрутся, а все эти чудовища разом заметят меня и тут же растерзают. Так маленький мальчик, заслышав посреди ночи скрип открывающейся дверцы шкафа, изо всех сил зажмуривается и натягивает одеяло на макушку, потому что верит, что пока он не увидит буку, тот тоже не сможет его обнаружить. Вот так вот глупо, по-детски прятать голову в песок и игнорировать опасность — я тебя не вижу, я тебя не слышу, я в домике — кто бы мог подумать, что в действительности это единственный эффективный способ защитить себя!

Но увы, для меня, кажется, уже слишком поздно. От обычных тварей, какими бы жуткими они ни были, я мог бы, наверное, скрываться ещё довольно долгое время, ведь и так уже продержался немало лет, но то существо на дороге, которое чёртова старуха из автобуса назвала Козлиной Матерью, не было обычным. Я ни разу с тех пор не видел ничего подобного, но какое-то шестое чувство, развившееся у меня за годы существования бок о бок с потусторонним, в последнее время всё настойчивее шепчет мне о том, что Она где-то рядом, и Она всё ещё ждёт. На улицах мне часто встречаются люди с жёлтыми глазами, рассечённым горизонтальным козьим зрачком — они никуда не исчезают и их облик не меняется, даже если глядеть на них в упор. Я стараюсь делать вид, что не замечаю их, но они всегда поворачивают головы мне вслед. Неподалёку от моего дома есть помойка, облюбованная окрестными бездомными — недавно среди них появилась бабка с закутанным лицом, которая каждое утро провожает меня до автобуса, держась на расстоянии, но при этом особо и не скрывая, что идёт именно за мной. В рассветной тишине её шаги по асфальту отдаются раскатистым цокотом, как если бы она была обута в туфли на шпильке, но представить себе престарелую бомжиху на каблуках у меня как-то не получается. С каждым днём желтоглазых становится больше, бабка подходит ближе, на моей лестничной площадке вот уже неделю нестерпимо воняет козлом, а позавчера ночью я отчётливо слышал за окном низкое гортанное блеяние — да, в городской квартире на седьмом этаже.

Вот, собственно, и вся моя история. Сейчас самое время вернуться к её началу и вспомнить о действиях, которые я просил вас совершить — теперь вы уже знаете, для чего они были нужны. Видите ли, именно в этом заключается моя последняя призрачная надежда, пусть наивная, но утопающий, как известно, хватается за соломинку. Чем больше людей смогут увидеть тех существ и соответственно раскрыть себя для них, тем сильнее будет рассеиваться их внимание — они будут вынуждены охотиться не только за мной и моими немногочисленными товарищами по несчастью, а уже за сотнями, тысячами, десятками тысяч потенциальных жертв, и тогда, может быть, сам я буду представлять для них меньше интереса и смогу выторговать для себя ещё несколько лет жизни. Простите, друзья, но моя цель — не уберечь человечество от опасности, а всего лишь выжить. А если это не сработает… Что ж, по крайней мере умереть не в одиночестве будет менее обидно.

— Значит, Лия отправила тебя за мной приглядывать, — сказала я, когда мы оставили позади кровяную ферму Шона Карри (точнее, то, что от нее осталось).

— И да, и нет, — ответила сирена. Она сидела на пассажирском сиденье, закинув ногу на ногу, с телефоном в руке. — Она действительно предложила мне съездить за тобой к Карри, на всякий случай. Но, строго говоря, я наблюдаю за тобой с того момента, как ты вошла к Бенни.

— Обнадеживает, — сказала я. — Так… на кого ты работаешь? На Лию или на Бенни?

— Ни на кого. Меня зовут Шелби. Я здесь только затем, чтобы убить Кайлу. Ты идешь за ней. Я хочу с тобой.

— И все? — скептически спросила я. — И почему тебе так нужна ее смерть?

— Кайла была частью моей общины на Сильвер-Лейк, пока ее оттуда не выгнали. Она стала слишком уж рьяно охотиться. Начала убивать слишком многих… Мы забеспокоились, что она привлекает к нам лишнее внимание. Похоже, в итоге мы были правы. Примерно через год после того, как ее выставили, община Сильвер-Лейк исчезла, а большинство сестер погибли.

— И ты винишь в этом ее? — спросила я.

— Да, виню. Если бы не то, что она устроила, может, они были бы живы.

Что ж, по крайней мере, она говорила прямо. Если она не врала, это было приятно.

— И что привело тебя в Нью-Йорк? — спросила я. — Только не говори, что ты тоже случайно охотишься на Мойра.

— Я о нем даже не слышала, — призналась она. — Но у Кайлы в последнее время появилось много новых друзей. Она их всех завела этой безумной идеей, будто они могут «исправить мир», «вернув себе место высшего хищника».

Тут я даже рассмеялась.

— Она серьезно в это верит?

— Насколько я могу судить, да… Она всегда была со странностями, но это, по-моему, новый уровень безумия.

— Не то слово. Но вернемся к вопросу. Что ты делаешь в Нью-Йорке?

— Это долгая история… — призналась Шелби. — Ты, надо думать, не знаешь, кто вообще упек Кайлу в Эшхерст?

— В отчете, который я читала, значилось, что ее доставил Роберт Марш, — ответила я.

Марш… Признаться, я не разговаривала с ним уже несколько лет. Но он оставался хорошим другом, и у нас было общее прошлое. Как и я, он работал с МБСФ, хотя по сути был скорее детективом.

— Он самый… И я была там, когда он ее брал.

Я взглянула на нее.

— Ты работала с Маршем?

— Не то чтобы официально. Я не из МБСФ. Но он друг. Он помог нам в той истории с Мау в девяносто первом, а когда он искал Кайлу, то пришел за помощью ко мне. Когда я узнала, что она на свободе, я снова с ним связалась. Втягивать в это других своих друзей мне не хотелось, а Марш уже однажды с ней справился. Выбор был очевиден. Мы встретились в Нью-Йорке около недели назад — искали одного из тех, кто ее финансировал.

— Нашли? — спросила я.

— Ага. И убили. Он не знал, где Кайла, зато знал, где найти ее приятеля. Какой-то выскочка, мнящий себя вампирским королем. Мы с Маршем должны были встретиться севернее штата и разобраться с ним, но… В общем, если коротко, вышло не очень. Нам обоим здорово наваляли. Меня подобрали Дарлинги, а Маршу всадили пулю в грудь и сбросили в реку еще до того, как он добрался до города.

— Стоп, Марша подстрелили? — я резко подняла взгляд.

— Ага, и он чертовски везучий, что жив, — сказала Шелби. — Когда я в последний раз с ним говорила, он еще восстанавливался, но он жив.

Я тихо выдохнула с облегчением и снова уставилась на дорогу.

— Есть идеи, кто в него стрелял?

— Он не сказал, — призналась Шелби. — Только что кто-то внутри МБСФ… В последний раз, когда мы говорили, было похоже, что он связался с кем-то еще, чтобы с этим разобраться. Я бы не отказалась его проведать, если получится… Если поедешь со мной, сама у него и спросишь.

— С большим удовольствием, — сказала я. — Итак… Ты услышала, что я встречаюсь с Лией, решила, что мы охотимся за одним и тем же человеком. И просто используешь меня, чтобы вернуться в игру.

— Паршиво сформулировано, но если тебе так больше нравится, — пожала плечами Шелби.

— А как бы сформулировала ты? — спросила я.

— Мы хотим одного и того же и работаем с одними и теми же людьми. Мы на одной стороне. Работать вместе просто практично. Я не была уверена, что ты согласишься, поэтому решила приглядывать издалека и подсоблять, когда удобно… Раз мы сейчас разговариваем, буду считать, что план сработал.

— В следующий раз просто спроси, не нужен ли мне еще один ствол, — сказала я. — Возможно, это спасет меня от того, чтобы меня трепал гигантский чертов оборотень.

Шелби рассмеялась.

— В следующий раз, — пообещала она.

Отъехав подальше от кровяной фермы, мы с Шелби остановились на парковке, чтобы я позвонила Лие. Шелби вышла из машины, пока я набирала номер.

— Умираю от жажды. Тебе взять попить? — спросила она, поглядывая на ближайший магазинчик.

— Давай. Холодный чай, если есть.

Она кивнула и пошла к магазину, а я набрала Лию. Она ответила на втором гудке.

— Здравствуйте, начальница. Как охота?

— Нельсон и Карри мертвы. У меня есть след на Мойра, но пригодилось бы еще немного информации.

— Разумеется, — сказала Лия. — Что у вас есть?

— Судя по всему, Мойр на какой-то старой судовой свалке на Статен-Айленде. Карри сказал, там у него партнер, готовит какую-то сделку. Вам об этом что-нибудь известно?

Лия, похоже, задумалась.

— Свалка… Знаю такую. Хотя, боюсь, знаю немного. Нам известно, что Карри пару раз там бывал. Очевидно, что-то там происходит, но мы не вникали. Нас это не касалось.

— То есть у вас ничего?

— Я этого не говорила. Я знаю, что место довольно хорошо охраняется. Куда лучше, чем должна охраняться свалка с брошенными судами. Что бы там ни творилось, лишних глаз они не хотят. Советую очень тщательно продумать подход… Вы, надо полагать, уже встретились с Шелби?

— Встретилась. И, к слову, могли бы предупредить, что посылаете подкрепление.

— Формально она послала себя сама. Я просто не увидела причин ее останавливать. Лично я на вашем месте была бы рада помощи. Итак, о свалке. Лучший подход — со стороны воды. Тут я могу помочь. Если вы еще недалеко от фермы Карри, то примерно в получасе есть марина. Дайте мне минут сорок пять, и там вас будет ждать катер.

— А больше подкрепления прислать не сможете? — спросила я с надеждой.

— Смотря сколько вы готовы ждать, — ответила Лия. — Дайте мне пару дней, и да, я соберу людей. Но весть о смерти Нельсона и Карри разлетится быстро. Чем раньше вы начнете, тем лучше. Пока я соберу достаточно людей, их там может уже не быть.

— Справедливо… Решила хотя бы спросить, — сказала я. — Тогда присылайте катер. С остальным мы с Шелби разберемся.

— Не сомневаюсь, что справитесь, — сказала Лия. — Удачной охоты, начальница.

Она повесила трубку.

Я достала сигарету и через несколько минут увидела, как Шелби выходит из магазина.

— Поговорила с Лией? — спросила она.

— Ага.

— И какой план?

— По ее словам, место будет хорошо охраняться, так что она присылает нам катер, чтобы подойти с воды.

Шелби рассмеялась и протянула мне одну из бутылок холодного чая, которые купила. Я открыла ее и сделала большой глоток.

— Ну… лучше, чем ничего, наверное. Значит, выдвигаемся сегодня? — спросила она.

— Пока план такой, — ответила я. — Ты еще со мной?

— Пока это приближает нас к Кайле — да, — сказала она.

Такой ответ меня устраивал.

Катер уже ждал нас, когда мы добрались до марины, и рядом с ним стояла одинокая молчаливая фигура. Я припарковалась неподалеку, достала из багажника кейс с оружием, и мы с Шелби спустились забирать катер.

Фигура передала Шелби ключи, кивнула нам и ушла. Пока Шелби заводила мотор, я отвязала швартовы. Через несколько минут мы были на открытой воде.

Я открыла кейс и достала свой «Марлин». Пока мы шли к свалке, я поставила на него ночной прицел. Я глубоко вдохнула. Если Мойр действительно здесь, чутье подсказывало: легкой драки не будет.

До свалки мы добрались довольно быстро. В кромешной темноте разглядеть что-то, пока катер подходил ближе, было трудно. Но сквозь вонь городской воды я чуяла оборотней. Место охранялось именно так плотно, как нас и предупреждали. Шелби держалась подальше от свалки и заглушила мотор на приличном расстоянии. Я села на корме с винтовкой наготове.

— Как позиция? — спросила Шелби. — Подойти ближе, отойти?..

Я посмотрела в прицел, изучая брошенные суда вдалеке. Все они были немногим больше, чем проржавевшие куски металла, едва ли способные выдержать вес человека. Казалось, столбняк можно подхватить, просто глядя на них. Все равно я не спеша осмотрела каждое судно, какое видела, пока наконец не заметила движение.

На одном из более крупных и крепких на вид остовов по палубе прохаживались двое. Судя по всему, вооруженные.

— Чуть ближе, — сказала я Шелби. — Дистанцию пока держи… Вижу охрану.

Шелби сделала, как я просила, подведя катер так, чтобы у меня была позиция получше. Двое на палубе курили и разговаривали. Нас они, похоже, не заметили.

— Отлично… — сказала я, когда убедилась в выстреле, а Шелби снова остановила катер. Я навела прицел на голову первого и плавно нажала на спуск.

Винтовка выстрелила с приятным хрустом, и долей секунды позже я увидела, как первый резко дернулся и упал. Его приятель на мгновение застыл, пытаясь осознать, что его дружку только что снесло голову.

Это мгновение стоило ему жизни.

— Господи… Ты не могла поставить на эту штуку глушитель? — спросила Шелби.

— Могла… Но я хочу, чтобы они слышали выстрел. Видела когда-нибудь, что бывает, если начать давить муравьев у их муравейника?

Шелби помолчала, потом оглянулась на суда.

И точно: из них уже высыпали несколько темных фигур. В прицел я насчитала около шести.

— А теперь уводи катер в укрытие, — сказала я. — И пусть они нас обязательно увидят.

— У тебя ведь есть план, да? — спросила Шелби, когда мотор снова взревел. — Потому что я очень надеюсь, что план у тебя есть.

Катер рванул к другому проржавевшему буксиру, стоявшему вплотную к судну Мойра. Слышно было, как люди на палубе кричат, заметив нас, и суетятся, пытаясь поймать нас на прицел в темноте. Пара выстрелов все же прозвучала, но пули ушли далеко в сторону.

— Вообще-то есть. Заведи катер за один из этих старых кораблей. Я поднимусь и буду постреливать, вызывая огонь на себя. Ты идешь водой. Подплываешь, поднимаешься на их судно и заходишь с фланга. А потом мы находим Мойра.

— Ну, раз стрелять будут в тебя, я не против.

Она подвела катер за один из ржавых остовов, прямо напротив судна Мойра. Я смотрела, как она стягивает куртку, оставаясь в майке и шортах. Она скинула сандалии и взяла пистолет. Шелби в последний раз посмотрела на меня, кивнула и прыгнула за борт.

Как только она исчезла, я полезла по ржавому корпусу вверх, чтобы вызвать огонь охраны на себя. Насколько я могла разглядеть, на палубе соседнего судна было человек шесть-семь. Большинство меня заметили и уже стреляли.

Я нырнула в укрытие в рубке, отстреливаясь при случае. Одного я точно убила. Но в остальных, кажется, не попала.

Слышно было, как они переругиваются между собой, и, когда я высунулась выстрелить снова, я увидела, что несколько человек на том судне начинают обращаться. Одного я успела подстрелить до того, как он стал полным Волком.

Двое других, что были в процессе превращения, подставляться не стали. Один рванул к моему судну, оттолкнулся от палубы Мойра, пролетел по воздуху и врезался в корпус. Слышно было, как когти скребут по металлу, пока оборотень пытался вскарабкаться.

Его товарищ прыгнул так же, только удачнее, и ударился о корпус в паре шагов от меня. Волк зарычал, разворачиваясь после прыжка, и я воспользовалась моментом, всадив в него три пули. Волк болезненно взвизгнул и рухнул мертвым.

Врать не буду… было даже приятно осознавать, что я так набила руку на убийстве оборотней.

На корпусе последний волк все еще лез наверх — и пока не сорвался. Он даже почти выбрался на палубу. Я наградила его пулей в голову и посмотрела, как он бесполезно падает обратно в воду. На судне Мойра слышались выстрелы; я оглянулась и увидела, как последние двое стреляют во что-то другое на палубе.

Между укрытиями стремительно перемещалась темная фигура. Шелби. У отставших шансов почти не было.

Пока Шелби их добивала, я оставила укрытие в рубке и с разбега прыгнула со своего судна на судно Мойра. Приземлилась я на плохой участок палубы прямо у рубки. Он просел под моим весом, я чуть не провалилась и едва успела отползти.

Я подняла взгляд и увидела над собой Шелби. Она опустила пистолет и протянула мне руку.

— Могло быть гораздо хуже, — сказала она.

— Я раньше этим постоянно занималась, — сказала я. — Как рыбу в бочке стрелять.

— Ну да, конечно… — Шелби глянула на трупы и перевернула один ногой. Потом посмотрела на дверь, ведущую внутрь судна. — Хочешь взглянуть, кого они охраняли?

— Еще как, — ответила я, перезаряжая «Марлин». — Пойдем искать этого сукиного сына…

Мы двинулись к двери. Шелби подошла первой и дернула рычаг.

И как только она это сделала, дверь просто вылетела наружу. Что-то ударило Шелби в лоб и отшвырнуло назад. Она врезалась в фальшборт, вскрикнула от боли и безвольно осела на палубу.

На палубу вырвалась темная фигура с каштаново-рыжей шерстью. Еще один волк в изодранной одежде. Он впился в меня зелеными глазами, и я сразу его узнала.

Мойр.

Его губы растянулись то ли в оскале, то ли в ухмылке.

— Начальница…

Голос был чуть больше, чем низкий утробный рык. Он прищурился — и бросился на меня.

Я вскинула «Марлин», чтобы всадить в него пулю, но успела выстрелить лишь раз: он перехватил ствол. Нечеловеческой силой он смял его в когтях прежде, чем я нажала на спуск второй раз. Я все равно выстрелила — скорее на рефлексе. Искореженный ствол разорвало, и Мойр слегка дернулся, но это его не остановило. Он вырвал сломанное ружье у меня из рук, отшвырнул в сторону, а потом наотмашь ударил меня так, что я отлетела через всю палубу.

За последние пару дней меня трепали столькие оборотни, что я начала к этому опасно привыкать. Я поднялась раньше, чем он успел снова напасть, и уже тянулась за сорок пятым. Я метнулась в рубку ржавого судна и увидела, как Мойр пытается протиснуться следом.

В дверь он проходил не так легко, как я, и просунул внутрь лапу, пытаясь меня достать. За труды я всадила в него две пули, и Мойр решил не нарываться дальше. Он просто вспрыгнул на крышу рубки, куда мне было не попасть. Под его весом металлический потолок прогнулся, и я выстрелила туда, где, по-моему, он стоял. Пуля металл не пробила.

На мгновение все стихло.

Я слышала, как сердце колотится в ушах.

— Давай, Мойр… — крикнула я. — Закончи то, что начал, черт возьми…

Надо мной потолок выгнулся прямо над дальней дверью рубки, и я вскинула пистолет, готовая всадить в него пулю, как только он высунется. Если он снова кинется, следующий выстрел должен был быть точным…

Внезапно рядом со мной разлетелось окно рубки: Мойр влетел внутрь. Он снова изменился, оставив волчью форму и став больше похожим на человека. Руки по-прежнему были когтями, но лицо я видела. Я развернулась к нему, а он схватился за мой пистолет. Я успела выстрелить дважды поверх его плеча, прежде чем он вонзил зубы мне в запястье, и по руке потекла теплая кровь.

Хватка ослабла, он вырвал сорок пятый у меня из рук и отбросил в сторону. Когтистая лапа сомкнулась у меня на горле, он рывком поднял меня, впечатал в потолок и швырнул в сторону.

— Хорошо, что ты сама приехала меня искать, начальница… — сказал он; голос звучал уже почти по-человечески. — Я все гадал, как до тебя добраться в этой твоей тюрьме. Так что спасибо, что облегчила задачу.

Я медленно поднималась, но он схватил меня за голову и впечатал в стену. Прежде чем я пришла в себя, он вышвырнул меня в другое окно рубки.

Выйти Мойр предпочел достойнее, чем вошел. Он неторопливо вышел в дверь с моим сорок пятым в руке. Осмотрел его, а потом небрежно выбросил за борт.

— И что делать ковбою без пушки? — спросил он. — Надо признать, ты ровно настолько крепкая, насколько я и думал… Но трюки у тебя кончились, Паркер, а когти — у меня.

Я видела, как он снова начинает меняться: по рукам поползла рыжеватая шерсть. Голова вытянулась, приобретая волчьи очертания, пока он подходил ближе. Я заметила, как он обошел проржавевшее слабое место на палубе, куда я недавно приземлилась.

— Просто чтоб ты знала… ничего личного. Честно, ты мне всегда даже нравилась. Но дело есть дело.

Пока он говорил, я пыталась подняться. За его спиной Шелби стояла на четвереньках, приходя в себя. Я увидела, как она подняла голову, схватила пистолет и навела Мойру в спину.

Кто-то решит, что тут самое время для остроумной реплики, но я не сказала ни слова. Незачем было его предупреждать.

Когда Мойр наклонился, чтобы снова меня схватить, Шелби выстрелила. Пули вошли ему в спину, он крутанулся и раздраженно уставился на нее. Пока он смотрел на нее, я бросилась на него всем весом.

Мойр отшатнулся на несколько шагов… Ровно на то место палубы, куда я недавно упала. Я увидела, как его глаза расширились, когда ржавый металл прогнулся под его весом. Одна когтистая лапа успела вцепиться в край, когда он провалился, — и металл едва держал его.

Под ним не было ничего, кроме острых зазубренных обломков железа. Мягкой посадкой тут и не пахло. Тело Мойра снова начало меняться, пока он пытался удержаться. Кости с хрустом выворачивались: он возвращался в человеческую форму — очевидно, в отчаянной попытке стать легче и не сорваться. Но руки остались когтями: ногти впились в металл, удерживая его, пока он отчаянно пытался подтянуться.

Шелби, пошатываясь, доковыляла до меня, все еще держа пистолет и целясь Мойру в голову. Он посмотрел на нее, потом на меня и досадливо поморщился.

— Ну… похоже, ты в затруднительном положении… — сказала я, все еще задыхаясь после полученной трепки.

— Похоже на то… — ответил Мойр. — Ты ведь не согласишься по-спортивному дать мне вылезти?

Я присела, чтобы мы хотя бы смотрели друг другу в глаза.

— А знаешь, могу и согласиться… Как тебе камера в Эшхерсте? Лучше или хуже того, что внизу?

Мойр рассмеялся, покосившись на острые обломки под собой.

— В чем подвох? — спросил он.

— Дель Рио. Она тебя наняла. Отдашь ее мне — и, может, увидишь солнце лет через несколько десятков. Годится?

— Она тебе нужна? Да забирай на здоровье, — сказал Мойр.

— Хорошо. Тогда где она?

— Не знаю… Она постоянно перемещается. Я не видел ее с тех пор, как она меня наняла.

Шелби всадила пулю в палубу рядом с его головой, и Мойр дернулся.

— Нам нужно что-то получше, чем «не знаю», — сказала она.

— Да у меня больше ничего нет! — прорычал он.

— Значит, ты нам и не нужен, — пожала плечами я и встала. Я поставила сапог ему на голову и приготовилась столкнуть.

— С-стой! Стой, мать твою, минутку! Погоди! Я не знаю, где она сейчас! Но, возможно, знаю, где она будет…

Я замерла, но сапог с его головы не убрала.

— Говори быстро — и, может, выберешься отсюда живым, — сказала я.

— У меня есть знакомый… парень в городе. Работает на Джентльмена. Дель Рио с ним что-то затевает. Это я знаю точно. Найдешь его — наверняка найдешь и ее. Эми…

В воздухе раскатился звук выстрела. Глаза Мойра расширились, и последнее слово превратилось в крик. Он рухнул в дыру и приземлился на ржавый металл. Один зазубренный кусок пробил ему грудь. Он дернулся, издал последний сдавленный вздох… и затих.

Я обернулась к Шелби, собираясь спросить, какого черта она в него выстрелила. Но вид у нее был не менее растерянный, чем у меня. Я глянула на ее пистолет. Она не стреляла. Мы обе подняли головы.

В темноте, на крыше рубки одного из соседних брошенных судов, виднелась фигура. Мужчина с винтовкой. Шелби вскинула пистолет, но, прежде чем она успела выстрелить, он исчез — спрыгнул на палубу и растворился.

Когда мы добрались до его судна, его давно и след простыл. А вместе с ним исчезла наша последняя зацепка.

Оригинал: I’m The Warden Of A Prison For Monsters, I’ve Got A Score To Settle, HeadOfSpectre

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу