— Тридцать шесть и восемь, — сказал он. — Второй раз меряю.

Степаныч взял термометр, стряхнул, поставил снова. Подождал пять минут. Тот же результат.

— Прибор проверь, — сказал он.

Эксперт проверил на себе — 36,6. Всё работало.

— Такое бывает? — спросил он.

Степаныч пожал плечами. За пятнадцать лет он видел разное, но чтобы тело, пролежавшее дома сутки, было тёплым, — никогда.

— Пиши, что положено, — сказал он. — Начальство разберётся.

Эксперт кивнул, но записывал долго, выводя каждую букву.

На следующий день в бюро пришли двое. В штатском, вежливые, незапоминающиеся. Показали какие-то корочки, прошли к заведующему. Степаныч видел их мельком, но запомнил: серые плащи, тихие голоса, глаза, которые ничего не выражают.

Потом они вышли. Один остановился у секционной, посмотрел на Степаныча.

— Вы вчера тело принимали? — спросил он.

— Принимал.

— И что видели?

Степаныч пожал плечами.

— Обычное тело. Всё по протоколу.

Человек в сером посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул и ушёл.

Вечером Степаныч узнал, что акт вскрытия забрали, а тело уже выдали родственникам. Эксперта, который вёл дело, перевели в другой район. А сам Степаныч получил строгое указание: «Ничего не было. Забудь».

Он и забыл. Почти. Но иногда, особенно в тихие ночные смены, он вспоминал тот термометр и те цифры — нормальные для живого, но не для мёртвого. И тех двоих в сером, которые пришли на следующий день.

Они забирали не только бумаги. Они забирали вопросы.

✨ Подписывайтесь на мой Telegram-канал: ссылка на канал

Там вас ждут дополнительные материалы, карты мест, городские легенды и другие истории из «Эхо».

Корней, наш лифтёр, сухощавый дедок, резко замер. Его рука так и осталась лежать на кованой решетке лифта. Он посмотрел на меня, потом перевёл тяжёлый взгляд на гору чужих чемоданов, а затем уставился на мадам позади меня. На ту самую, чье барахло я пёр на своем горбу. На ту, что волокла за собой четырёх трясущихся мелких шавок на поводках, сплошь усыпанных стразами.

Собаки заливались истеричным, захлебывающимся лаем, бросаясь на проходящих мимо постояльцев, которые спешили поскорее и подальше убраться от этого хаоса.

— Идём, идём, мои сладенькие, — ворковала барыня.

Корней с осуждением перевёл взгляд обратно на меня, но все же сделал шаг в сторону. Я взял разгон и с кряканьем перевалил невыносимо тяжёлую тележку через порог старой кабины. Колеса с глухим стуком — бум-бум — перекатились через стык. Корней все это время продолжал сверлить меня глазами. Даже когда обратился к бабе и произнес своим скрипучим голосом:

— Добрый вечер, сударыня. На какой этаж прикажете?

— Сам скажи ему, Шпынь, — бросила она мне, пытаясь загнать всех четырёх лающих крыс в кабину.

Как только две забегали внутрь, две другие вываливались обратно. Потом они менялись местами. Это был какой-то бесконечный, сводящий с ума хоровод. Я старался не обращать внимания на испепеляющий взгляд Корнея.

— Шестой, — выдохнул я. — Нам на шестой.

При упоминании этажа ноздри старого лифтёра едва заметно дернулись. Мужики в курилке болтали, что он стоит в лифте уже лет двадцать. «Есть проблемы? Слушай Корнея», — говорили они. Я работаю здесь всего пару месяцев и еще не успел набраться у деда уму-разуму. Но глядя на то, как раздулись его ноздри, когда я назвал этаж этой фифы, решил, что потом обязательно вытрясу из него душу.

— Для меня и моих крошек подойдет только самый верхний, — манерно протянула мадам. Одна из ее шавок тявкнула, а потом звонко пёрнула, видимо, в знак согласия.

— Как вам здешний интерьер, сударыня? — вдруг спросил Корней.

И как только женщина перевела надменный взгляд на бордово-золотое убранство внутри кабины, старик резко дернул за два поводка, затаскивая отставших шавок внутрь. Тут же с лязгом задвинул решетку и нажал на кнопку — тяжелые деревянные двери сомкнулись.

— Видала и получше, — отрезала она, наклоняясь, чтобы погладить четыре пушистые башки. — Да, мои золотые?

Один из псов тут же цапнул её за палец. Она отдернула руку, прижимая её к груди.

— Себастьян! Ну что за несносный мальчишка!

Из-за горы чемоданов я видел, как Корней потянул на себя массивный приводной рычаг. Кто-то из старожилов рассказывал, что хозяева гостиницы «Исполин» как-то попытались осовременить лифт. Влепили сенсорные кнопки, цифровое табло, всякую модную электронику. Вот только гостинице это совсем не понравилось. Я тогда еще посмеялся, решив, что горничная и повар, с которыми мы дымили на заднем дворе, просто пугают новенького. Но лица у них были серьёзные, как на похоронах.

Гостиница не оценила ремонт и дала это понять в первый же вечер.

Погибли три человека — семейная пара с маленьким ребенком. Лифт с ними плавно доехал до шестого, а потом просто рухнул в подвал, расплющив в кровавый блин кабину вместе с находящимися внутри неё людьми. Помню, как горничная тогда добавила: «Ты должен быстро усвоить одну вещь, парень: у "Исполина" свои правила. Если выучишь их и будешь соблюдать — выживешь. Забьешь болт? Ну, тогда извини, никто из нас тебе уже не поможет».

Старый лифт восстановили. Страховая отстегнула родственникам погибших баснословную сумму, а Корней вернулся на своё место.

— Могу ли я сделать Вам предложение, сударыня? — тихо спросил Корней.

— Простите, вы это мне? — ее голос моментально пропитался фальшивой оскорбленностью.

— Да.

— Вы хотите сделать мне предложение? Будто я нуждаюсь в советах от какого-то... лифтера.

— Всего лишь маленький совет.

Корней опустил глаза на один из рычащих клубков шерсти. Уголок его губ едва заметно дрогнул в брезгливой ухмылке, но он сдержался. Даже несмотря на то, что этот самый клубок прямо сейчас ссал ему на ботинок.

— Не думаю, — фыркнула женщина и отвернулась к дверям, демонстрируя нам свою необъятную в дорогих мехах спину. Про меня, зажатого в углу с тележкой, она, похоже, вообще забыла.

— Как скажете, — ровным голосом ответил Корней.

Остаток пути мы ехали в гробовой тишине. Шестой этаж. Там были свои правила. Жесткие правила. И я был почти уверен, что одно из них гласило: «Никаких животных». Хотя напрямую мне список никто так и не огласил. «Увидишь — поймешь, — сказал мне как-то дворник Михалыч. — А не поймешь, так других вариантов все равно нет».

Я смотрю на Корнея. У него на шее вздулась и пульсирует вена. Желваки ходят ходуном. Руки сжаты в кулаки, спина прямая, как лом. Будь мы одни, он бы уже обматерил меня с ног до головы. Но ради этой дуры он из последних сил сдерживался, чтобы не сорваться. Ну, почти.

— Сударыня, я вынужден настоять, — наконец процедил он. — Вы уверены, что вам нужен именно шестой этаж?

Баба смерила его взглядом. Таким, словно он был куском протухшей свинины.

— Ты что, глухой? Я всегда и везде останавливаюсь только на самом верхнем этаже! — гавкнула она.

— Я понимаю, судар...

— Хватит называть меня «сударыней»! Я тебе не содержанка из дешёвого романчика. Для тебя я Ангелина Эдуардовна. Запомнил, юноша?

Вот тут Корней завис. И вовсе не от хамства, а от слова «юноша». Ведь дед годился в ровесники моему покойному прадеду.

— Приношу свои извинения, Ангелина Эдуардовна, — Корней натянул на лицо максимально угодливую маску. — Я лишь хочу уберечь вас от… горечи утраты.

Это заставило дамочку заткнуться. Она прищурилась, оценивающе глядя на старика.

— Говори.

— На шестом этаже нельзя находиться животным. Это небезопасно.

Мне показалось, что Корней хотел добавить «и для вас тоже», но счел, что это прозвучит как прямая угроза.

— Небезопасно для моих деток? Что за чушь ты несешь?!

Корней улыбнулся. Какой-то жуткой, мертвой улыбкой.

— Были прецеденты. Питомцы там… теряются. Это очень старая гостиница, здесь полно щелей, скрытых ниш и закутков, как раз под размер ваших малышей. Я переживаю за их здоровье.

— При чем тут размер?!

Мне хотелось намекнуть Корнею, чтобы он забил. Я прекрасно знал, что это бесполезно. В студенчестве я подрабатывал в элитном гольф-клубе, я знаю эту породу людей. Они всегда правы. А если что-то идет не так — виновата обслуга.

— Ваши пёсики могут пролезть в какую-нибудь трещину или забиться под плинтус, — подал я голос.

Ангелина Эдуардовна вздрогнула, схватившись за сердце, и резко обернулась.

— Как ты смеешь так подкрадываться?! — завизжала она. — Ты вообще кто такой?! И что это за дурацкое имя — Шпынь?!

— Это не имя, это... ну, вроде прозвища. Я ваш багаж везу, вообще-то. Всю дорогу тут стою.

— Да? Чаевых не жди! Еще не хватало платить после того, как ты чуть не довел моих малышей до инфаркта.

Я посмотрел на «малышей». Один спал. Второй выглядел почти сдохшим. Третий с остервенением вылизывал себе яйца. А четвертый пялился на меня, вывалив язык, с которого на пол лифта капала слюна.

— Как я и говорил, Ангелина Эдуардовна, — прервал нас Корней, — шестой этаж вам не подходит. Давайте я остановлю на пятом, и мы подберем вам другой номер. Один звонок вниз — и все решим.

— Ах, вот оно что! — взвизгнула барыня. — Хотите содрать с меня как за люкс, а поселить на этаж к немытому быдлу?! Ну уж нет!

— У нас нет люксов, Ангелина Эд...

Пес, который пялился на меня, залился хриплым лаем.

— Да, мой сладенький! — женщина подхватила эту мерзкую крысу на руки. — Они просто биомусор, правда? Их бы самих на фарш пустить. В дешевый собачий корм!

Она снова зыркнула на меня:

— До скольки работает кухня?

— До одиннадцати...

— Передай, пусть работают всю ночь, если мои малыши вдруг проголодаются. И учти — они предпочитают тартар из мраморной говядины.

— Я... я не думаю, что...

— Я сам передам повару, — сухо перебил Корней. — Так что насчет пятого этажа?

Она ничего не ответила, просто отвернулась. Я перемялся с ноги на ногу, и пёс, которого я считал дохлым, вдруг подскочил и зашелся в истерике.

— Ты расстроил Ричарда! — рявкнула дама, бросая одну собаку на пол и подхватывая другую. Сброшенный пёс тут же подошёл и снова нассал Корнею на ботинок.

Дед тяжело вздохнул.

— Теперь я уверен, шестой этаж подходит именно для вас, — произнес он и потянул рычаг.

Лязгнули шестерни, взвизгнули тормоза. Кабина остановилась просто идеально. Так, что её порог совпал с этажом до миллиметра. Двери разъехались. Корней потянулся к решетке. И лишь стоило образоваться щели шириной в ладонь, как все четыре псины тут же рванули в коридор. Та, что была на руках у хозяйки, сиганула вниз, словно кошка. Но по природе она была вовсе не кошкой, поэтому шмякнулась мордой прямо в ворс старого ковра. Визг, скулеж, и вот она уже несётся вслед за остальными.

Мадам молча отпустила поводки. Пусть бегут.

Корней стоял как истукан. Собаки покинули кабину — теперь это не его проблемы. А вот мне предстояло толкать эту проклятую тележку по коридору.

— Приятного отдыха, — бросил вслед Корней. Он с мстительным удовольствием наблюдал, как я, упираясь кроссовками в пол, рву жилы, чтобы вытолкать гребаный багаж из лифта.

Когда тележка со скрипом вывалилась в коридор, Корней уже закрывал решетку.

— Закинь сумки и вали оттуда со всех ног, Шпынь, — тихо сказал он.

— А что будет? — спросил я, глядя, как закрываются двери.

— Ничего хорошего. Поверь мне.

Кабина ушла вниз.

— Эй, обслуга! — донесся презрительный визг с конца коридора. — Живо показывай номер!

Один из псов подбежал ко мне и принялся наворачивать круги, заматывая поводком мои лодыжки. Я нагнулся, чтобы его распутать, но эта мелкая гнида оскалилась и чуть не отхватила мне палец. Пришлось прыгать на месте, как идиоту, толкая тележку вперед.

К тому моменту, как я добрался до номера, лицо барыни приобрело насыщенный сливовый оттенок.

— Извините, я тут запутался, — буркнул я и посмотрел вниз.

Поводок всё еще петлял вокруг моих ног. Но собаки на другом конце не было. Она исчезла.

— Сюзи! Где моя Сюзи?! — заорала женщина.

— Э-э... без понятия, — я скинул поводок, поднял его и хотел протянуть ей, но она брезгливо отшатнулась. Я бросил его на один из чемоданов, достал универсальный ключ и открыл дверь номера. Отступил в сторону. — Прошу Вас.

Она с фырканьем ввалилась внутрь. Я закатил тележку следом. Номер был размером с три мои квартиры. Огромный, тёмный, с тяжелыми портьерами.

— Прикажете разложить вещи?

— Нет, я же это буду делать! — рявкнула она, скидывая шубу прямо на пол.

Я быстро поднял её, повесил на стул. Обернулся. У бабы полезли на лоб глаза.

— Ты что здесь встал, как вкопанный?! ЖИВО ИЩИ МОЮ СЮЗИ!

Я дернулся к чемоданам, но она заорала так, что зазвенели хрустальные подвески на люстре:

— ИЩИ СОБАКУ, КРЕТИН!

Я выскочил в коридор.

— Сюзи! — крикнул я, возвращаясь к лифту. — Сюзи, ко мне!

Где-то вдалеке раздался тихий тявк. А затем — сдавленный писк. Я ускорил шаг.

Пробегая мимо лифта, я бросил взгляд на стену и остолбенел. На ней не было кнопки вызова. Латунная пластина была абсолютно гладкой. Сплошной металл. Мне это очень не понравилось.

— Сюзи!

Коридор расходился буквой «Т». Направо — две двери и выход на лестницу. (На инструктаже мне четко сказали: «На лестницу на шестом не суйся, даже если здание будет гореть»). Налево — еще несколько номеров и один в самом тупике, тот самый номер, где намертво заколотили окна, после серии жутких самоубийств.

— Сюзи! — гаркнул я на развилке.

Справа донеслось царапанье. Я пошел туда, ступая по ковру как по минному полю. Звук шел от двери на лестничную клетку. Кто-то скребся по ту сторону. Я прижался лицом к мутному армированному стеклу в двери, но угол обзора был неудачный — ничего не видно.

Сделав глубокий вдох, я дернул ручку. Заперто.

— Твою ж мать, — пробормотал я, доставая связку ключей.

Сюзи продолжала отчаянно скрестись. Ее жалобный скулеж гулко раздавался в лестничном пролете. И вдруг... скрежет прекратился. Скулеж оборвался. Наступила тишина.

Краем глаза я заметил, как на окошко упала тень. По-хорошему, мне надо было поднять голову и посмотреть, что там. Это было бы логично. Но поддаваться логике на шестом этаже — затея скверная. Поэтому я с остервенением перебирал ключи, уставившись в скважину.

В стекло легонько постучали.

Я выдохнул. И поднял глаза.

По ту сторону стекла, вплотную к нему, было прижато чье-то лицо.

Я не мог понять, мужчина это или женщина. Да если честно, я вообще не был уверен, что это человек. Какое-то серое, одутловатое месиво плоти. Выцветшие, как бельма, глаза. И зубы. Длинные, как ржавые гвозди, торчащие из-под бледных губ.

— Э-э... здрасьте, — выдавил я. — Вы тут маленькую собачку не видели?

Лицо медленно одобрительно кивнуло, не отрываясь от стекла.

— Отлично. А вы не могли бы... открыть дверь со своей стороны?

Лицо отрицательно покачало головой из стороны в сторону.

— Понятно. Заперто.

Лицо снова одобрительно кивнуло. А потом снизу, прямо между этим жутким рылом и стеклом, протиснулась крошечная мордочка Сюзи. Она тихонько пискнула.

Один раз.

Потому что в следующую секунду пасть на сером лице распахнулась до невероятных размеров, челюсть неприятно хрустнула, отвисая на манер змеиной, и тварь заглотила собаку целиком. Прямо у меня на глазах!

— СУКА! — заорал я, отшатываясь от двери и зажимая рот руками.

Лицо по ту сторону прожевало, плотоядно облизнулось длинным черным языком и медленно сползло вниз, оставив на стекле жирный кровавый след.

Меня чуть не вырвало. Я резко обернулся, чтобы бежать, но тут же замер.

На меня смотрели глаза.

Детские глаза.

В коридоре стояло штук пятнадцать детей. Лет по восемь-девять. Бледные, чумазые, в каких-то обносках. Они перегородили мне весь путь к отступлению.

Позади меня, в двери на лестницу, щелкнул замок.

Нет. Нет-нет-нет. У той мрази не могло быть ключа. Закрытая дверь должна оставаться закрытой! Таков закон физики!

Но на шестом этаже законы физики — всех имели, во все дыры. Дверь со скрипом приоткрылась.

Мне надо было обернуться. Я знал это. Но пятнадцать жутких уродцев с мертвыми глазами пялились на меня, и я не мог пошевелиться.

— Собачка? — сиплым, совсем недетским голосом, спросил один из них и указал пальцем куда-то мне за спину.

— Собачка! — хором завизжали остальные, но никто из них не сдвинулся с места.

Сзади хлопнула дверь. По ковру зашлепали мелкие шажки. Я опустил взгляд.

Мимо меня пробежала Сюзи. Вернее, то, что от нее осталось. Шерсть слиплась от крови и какой-то вонючей слизи. Один глаз вывалился и болтался на нерве, раскачиваясь в такт бегу. Хвост был откушен вместе с куском крупа, ухо оторвано. А за ней по ковру волочились ее собственные кишки.

— Собачка! — снова взвыли дети.

Сюзи рванула вперед, таща за собой требуху, пронеслась мимо толпы мелких упырей и свернула налево. Дети, заливаясь безумным, гиеноподобным хохотом, кинулись за ней с воплями: «Собачка! Собачка!».

В дверь за спиной снова постучали.

Я не стал оборачиваться. Я просто пошел вперёд. Медленно. На ватных ногах. Дошёл до перекрестка и выглянул за угол. Толпа хтонических беспризорников гоняла выпотрошенную Сюзи по коридору прямо возле номера барыни. Собака уворачивалась. Значит, она была не совсем мёртвой. Ну, или просто «работала» на местной магии.

Удар в дверь лестницы заставил меня ускориться. Я почти добежал до лифта, когда дверь номера распахнулась. На пороге стояла Ангелина Эдуардовна.

— Что здесь происходит?! Вы кто такие, мелкие оборванцы?! Где ваши родители?! Стоять, я сказала! Проявляйте уважение к старшим!

Недомёртвая Сюзи взвизгнула — один из пацанов почти схватил её за освежеванную лапу. Женщина опустила глаза.

— Сюзи?..

Но прежде чем она успела осознать весь тот кровавый пиздец, что копошился у её ног, три оставшиеся шавки вырвались из номера в коридор.

В тот же момент с оборванцами случилось что-то страшное. Они взвыли от восторга. Их лица исказились, рты растянулись, обнажая ряды острых, как бритвы, зубов. Они бросились на свежую добычу.

— Мои дети! — завизжала баба. — Уберите свои грязные лапы от моих детей!

Толпа мелких упырей замерла. Одновременно. Словно по щелчку невидимых пальцев. А потом они медленно, словно совы, неестественно вывернули шеи. Повернулись к ней.

— Мадам... — прохрипел я, пятясь к стене. — Зайдите немедленно в номер. И заприте дверь.

Потом я хлопнул в ладоши, пытаясь изобразить бодрого аниматора:

— Так, ребятня! Игры кончились, расходимся!

Дохлая Сюзи гавкнула в последний раз и завалилась на бок. Кажется, на этот раз окончательно. Остальные три пса, почуяв неладное, рванули мимо меня в сторону лестницы. Ну, удачи вам, пацаны. Земля пухом.

— На что уставились, выродки?! — продолжала орать женщина. — Я вас всех за решетку засажу!

Потом она снова посмотрела на пол.

— Сюзи, девочка моя, что с тобой? Вставай, иди к мамочке!

Дети захихикали. Мелко, мерзко, прикрывая рты руками в притворном смущении.

— Собачка... сдохла, — прохрипели они хором.

Вдалеке, со стороны лестницы, раздались три коротких лая. Затем — дикий визг, хруст костей, чавканье и тяжелый хлопок двери. И снова тишина.

— МОИ МАЛЫШИ! ШПЫНЬ, ВЫНЕСИ ИХ СЮДА! — заорала барыня.

— Неси их сюда, Шпынь! — передразнили дети её визгливый тон.

— Заткнитесь! — рявкнула она, делая шаг к ним.

— Э-э... Ангелина Эдуардовна, — проблеял я. — Давайте мы с вами сейчас спустимся в лобби...

Она ткнула в меня пальцем с нарощенным ногтем.

— Ты никуда не пойдёшь, кусок дерьма, пока не вернёшь моих собак!

Она наклонилась. Её коленные суставы хрустнули. Подхватила окровавленные останки Сюзи на руки. Дети снова засмеялись. Я увидел, как в их пасти блестит слюна.

Я сделал шаг назад. Все пятнадцать головешек мгновенно повернулись ко мне. Они сверлили меня своими мёртвыми, холодными глазами-бусинами. Я поднял руки и отступил ещё на шаг. Они мгновенно повернулись обратно к женщине.

— Бедная моя девочка... — причитала та, разворачиваясь и уходя в свой огромный номер.

Дети шумно втянули воздух носами.

— Собачка, — выдохнули они.

Не успела дверь закрыться, как эта стая малолетних тварей хлынула внутрь, как серая вода из прорванной трубы. Раздался удивленный вскрик, быстро перешедший в вопль агонии.

Дверь захлопнулась. Коридор погрузился в мертвую тишину.

Не издавая ни звука, я попятился. Почти не дыша, добрался до лифта. Скосил глаза на стену.

Белая кнопка на латунной пластине снова была на месте. Гостиница поела. Вдоволь насытилась.

Я вдавил кнопку, чуть палец не сломал. Я жал, жал и жал на неё.

Где-то далеко внизу заворчал механизм. Вдалеке по коридору послышалось цоканье когтей. Шлеп-шлеп-шлеп.

Мне казалось, прошла целая вечность, прежде чем двери разъехались, и я увидел мрачную физиономию Корнея.

— А тележка где? — буркнул он, сдвигая решетку.

— Потом заберу, — выдохнул я, запрыгивая в кабину. — Поехали! Твою мать, поехали же!

Корней усмехнулся, но ничего не ответил. Закрыл решетку, двери сомкнулись, и мы рванули вниз.

Где-то на уровне третьего этажа меня немного отпустило.

— Слушай, — хрипло спросил я. — А почему Альберт с ресепшена отправил её именно туда? Он же знал, что будет.

Корней хмыкнул.

— Потому что она не оплатила счёт в прошлый раз. Как и в позапрошлый. Альберт не любит должников.

— Нихрена себе штрафные санкции...

Корней пожал плечами.

— Не мы здесь правила устанавливаем, парень.

— Это точно, — прошептал я.

Мы спустились в лобби. Корней открыл двери и, проходя мимо, хлопнул меня по плечу.

— Тележку надо забрать до конца смены. Таково правило, — в его глазах плясали откровенно садистские огоньки.

Видимо, увидев, как я побледнел, дед расхохотался.

— Да расслабься ты! К тому времени там уже всё приберут. Просто спустишь те вещички в подвал. Дальше гостиница сама разберется.

— Ага. Понял, — кивнул я и побрёл к стойке. Потом остановился и обернулся. — Слушай, Корней.

— Чего тебе?

— Спасибо.

— За что это?

Я покосился на темный коридор, ведущий к служебной лестнице.

— За то, что так хорошо управляешься с лифтом. Не хотелось бы мне тут ходить пешком.

Корней проследил за моим взглядом и кивнул с серьезной миной.

— Это да, Шпынь. Это уж точно!

Альберт, наш прилизанный администратор, заметил меня, звякнул в звоночек на стойке и приветливо махнул рукой. Я нацепил на лицо свою лучшую улыбку и поспешил к нему.

Возле стойки стояла семейная пара. Лица недовольные, гонора выше крыши. А вокруг них — гора дорогущих чемоданов.

Интересно, на какой этаж они поедут?

Очень надеюсь, что по счетам они платят вовремя. Потому что на шестом этаже есть куча правил.

И «никаких собак» — это всего лишь одно из них.

В ночь меж апрелем и маем Сметни в мир выходят. Сметают с белого света остатки мрака зимнего. Расчищают путь от всего холодного, недвижимого.  Долой хворь, старость и немощность, ибо Живушка-матушка в мир спускается. Не пристало распрекрасной очи свои ясные видом печальным тревожить — удаль да задор молодецкий видеть желает. Твари лесные, гады земные из нор повылазили, зелёные ростки земелюшку чёрную прорезали, нежные веточки пни старые пробили — всё бурлит, кипит, множится и плодится. Мир Живу встречает.

В Живину ночь в деревне никто не ложится. Да разве ж можно в такую ноченьку бока проминать? Прикорнёшь ненароком — и всё. Сметни за покойного примут, зацепят крюком да и отправят туда, где мёртвому место. Или Жива за непочтение осерчает. Ой, нехорошо станется — в благодати откажет. И ни в чём тогда у человека роста не будет: как ни бейся, ни крутись, а всё добро — мимо. Потому Сметней встречают улыбками, песнями да плясками до самой зари.

Старики хорохорятся, нарочито девок за бока хватают: мол, поглядите, молодцом ещё! А те визжат, галдят, а сами — аки маки алые наряжены. Хилые и хворые с печей сползают, последними силёнками немощную дрожь унимают — только бы словить милостивую улыбку Сметней. А чтоб дитё уснувшее не прибрали, бабы приноровились малышей к спинам привязывать: сама пританцовывает, и карапуз за плечами болтается — всё движенья.

А ежели Сметни кого отметят: девку чмокнут, с парнем потягаются или в пляс пустятся — тому удача небывалая. Девке — свадьба, той, что на сносях, — роды лёгкие, мужику — в хозяйстве прибавка, а парню — удаль крепкая да потомство здоровое.

* * *

Степан, сын старосты, пришпорил коня. Скорей бы с Любушкой свидеться, успокоить ненаглядную, что пропал так внезапно. Получилось ли у матушки послание передать? Ежели отец из дома не отлучался, то и матушка под строгим надзором.

И вздумал же батюшка в самый канун праздника послать его в город к старинному компаньону! Поди, говорит, почтение передай, про уговор наш напомни. Тот удивился неожиданному гостю, пожурил немного: мол, столько лет знакомы, всегда слово держу, к чему недоверием обижать? Но Степана принял радушно: расторопность его отметил, за стол усадил, настоял, чтоб на ночь остался. Место на ярмарке подтвердил, на приятельского сына как на преемника поглядывал.

А у парня сердце не на месте — как там Любушка? Сон не шёл, до утра проворочался на мягких, душных купцовых перинах. Всё вспоминал свидания сладкие с голубушкой ненаглядной. Там, за пригорком, у речки, где туман парным молоком стелется, укрывая влюблённых от глаза завистливого, призналась Любушка дрожащим голоском: прибавление у них будет.

Степан тогда чуть не взлетел от счастья! Подхватил её, лёгкую, светлую, и кружил, кружил. Поцелуями покрывал бережно, нежно — словно хрупкий весенний подснежник, едва показавший прозрачные лепестки из-под ледяной корки.

Раньше-то он ни-ни, чистоту её хранил, но как батюшка благословение дал — не удержались голубки. Да и что таиться, коли свадьба на Красную горку назначена? И заживут они с Любушкой душа в душу. Эх, до чего же ладно всё складывается!

Правда, отца долго уговаривать пришлось. Заладил старый упрямец, что Любка не чета их фамилии: голыдьба да батрачьё. У неё братьев не сосчитать — и все бездельники, будут потом у порога околачиваться, в рот заглядывать да на хозяйское добро скалиться.

Набычился Степан: либо Любка, либо он из дому уйдёт, наследство отцово бросит. Молод он, крепок, работы не боится — не пропадёт. А ежели и пропадёт — не жалко ему жизни без Любушки ненаглядной.

Тут и матушка в ноги к старосте кинулась:
— Поди навстречу сыночку единственному! Любка девица скромная, работящая, место своё знает. И семейство плодовито — внуками разбогатеем!

Староста было кулаки размял на сына спесивого, да, к великому удивлению, ответный кулак встретил. Хм, вырос, стало быть, сынок — придётся считаться. Схватил посрамлённый старик, что под руку попалось, да и выместил ярость на голосящей жене — чтобы в дела мужские не встревала. Матушка побои стойко стерпела: за сыночка держалась, да и привыкшая она была.

Уняв злость, старик пробурчал: «Хорошо, пусть будет Любка». Но с того дня будто с цепи сорвался — из кабаков не вылезал. Проспится — и снова вон из дома, к дружкам новым, собутыльникам. Сколько раз Степану приходилось батюшку из грязной канавы выуживать да на себе в избу тащить. Перед людьми — срам лютый. И тут вдруг протрезвел старик, присмирел, о делах вспомнил… Поезжай, говорит, Степушка, к компаньону в город, дело важное просит.

Степан торопился вслед за спускающимся солнцем, мечтая, как встанет под оконцем любимой, как она всплеснёт ручками, завидев его, как повяжет обещанный вышитый кушак. Ох, и отпляшет он нынче! За двоих, за троих будет стараться, чтоб заслужить Сметней благословенье, чтоб они непременно Любушки дорогой коснулись.

В деревню он въехал ближе к вечеру. Проезжал мимо готовящегося кострища: мужики тяжёлые брёвна укладывают, ребятня хворост тащит. Его увидели — замерли, взглядом проводили. Тишина нехорошая потянулась, липкая.

Прибавил ходу. В деревне мелюзга всю дорогу «рожками» дразнила, смешки в спину плевала. Шикнул, разогнал визгливую ораву. У дома поджидал отец. Взлохмаченный, над свежим синяком — тяжёлый, мутный взгляд. Едва Степан спешился, два работника разом захлопнули ворота, задвинули засов и встали стеной.

— Что стряслось? — с вызовом спросил Степан.
— Ничего особенного. В дом проходи, мать стол накрыла, — недобро прохрипел отец.

Матушка бросилась было к сыну, сказать что-то хотела, но, завидев в дверях мужа, покорно опустилась на лавку.
— С Любой что-то?! — У Степана похолодело в груди. Повернул назад и налетел грудью на отца.
— Сядь! — рявкнул староста. — Любка твоя — потаскуха. Тебя нет, так она с купцом заезжим ночь резвилась. Вся деревня видела, как она из брички выползла: пьянючая, сарафан в рвань, с ног валится. Может, и не один её там драл... — Староста смачно сплюнул и глумливым жестом показал, что именно было.

— Врёшь! — взревел Степан. Шибанул стол. Схватил старосту за грудки. Матушка забилась в угол и запричитала.

Крепкие, широкоплечие, отец и сын столкнулись лбами, словно два могучих быка. Рычали, пыхтели, обливались потом. Наконец старость сдала. Степан пригвоздил отца к стене, до белых костяшек сжав жилистую шею.
— Ты всё подстроил! Говори, как было, не то убью!

Старик издал сдавленный, клокочущий смешок.
— Весь кабак драл... — прохрипел он и харкнул в лицо сыну. Степан побагровел, кулаки заходили ходуном. Матушка с воплем повисла на руках сына.
— Отпусти! Не губи душу! Врёт он всё! Не далась она! — завопила мать, захлёбываясь слезами. — Не далась!

Степан медленно опустил руки. Поверженный староста мешком свалился на лавку, хватал ртом воздух, кашлял, плевался и сыпал густой бранью.

Сквозь рыдания матушка выложила, что было. Староста Любушку оговорил, собутыльнику, купцу заезжему, на неё указал. Сына подальше отослал, а ей весточку ложную отправил, будто от жениха. Дурёха наивная и прибежала в западню.
— Отбилась она, вырвалась! Купец сам сказал. Пришёл злющий: морда исцарапана, рубаха изорвана, на воротник кровь капает. Старосту избил, деньги назад забрал. «Уговор, — кричит, — был на сговорчивую, а ты фурию прислал!». Да только люди видели и как уходила, и как из брички вывалилась. А отец ещё набрехал по деревне, грязи добавил... Люди на смех подняли, одежду сорвали, камни кидали, дёгтем извозили…
— Где она?!
— Из дома не выходит.

* * *

Степан долго колотил в ворота. Наконец за забором щёлкнула щеколда. Мальчишка лет семи, самый младший из Любашиных братьев, выставил в щель перепуганную рожицу.

— Где она?! — выдохнул Степан, хватаясь за край калитки.
— Как пришла... братья «воспитывали», — паренёк шмыгнул носом и кивнул на окна горницы. — Сейчас там.
— Пусти, прошу... мне надо к ней! — Степан почти простонал.

Мальчишка помешкал, оглянулся на молчаливый дом, потом рывком распахнул дверь и, ни слова не говоря, сиганул со двора на улицу. Видать, решил держаться подальше от семейных разборок.

Нашёл он Любашу в горнице. Она лежала на лавке, свернувшись калачиком. Умылась, чистую рубаху надела, только волосы распутать не смогла — вместо косы чёрный дегтярный колтун. В руках сжимала свадебный сарафан и кушак, для милого подарок. Лица не видно, в узорную ткань спряталась — слёзы горькие мечтой своей утирала... А сейчас, казалось — просто спит.

Степан подошёл на цыпочках, взял за руку. Тёплая, мягкая. Прижал к губам.
— Отдыхай, милая. Больше тебя никто не тронет, — прошептал он и нежно провел по плечу. И только тут понял: она не дышит. Чуть-чуть не застал.

— Не отдам! Слышишь, не отдам! — взревел Степан, натягивая платье на безвольное тело. — Мы ещё отпляшем! Живу встретим! Нам ещё Сметни позавидуют!

Он метался по горнице, переворачивал сундуки, перебирал тряпки, цацки, ленты. На шею — бусы в пять рядов, в уши — серьги шумящие, на голову — кокошник, жемчугом усыпанный.

Уже стемнело, когда он вышел к кострам. Спереди — парень как парень, а сзади тело девичье прикручено: нога к ноге, рука к руке. На поясе вышитый кушак их в одно целое крепко-накрепко стягивал. Головка её Степану по плечо пришлась, и чтобы не болталась, он ленты от кокошника себе на шею повязал, притянул покрепче. Получилось, что Любушка вроде как сама спину держит, прямо смотрит. Глаза её бисерной сетью прикрыты — в сполохах огня бусинки блестят, перемигиваются, и кажется — живёхонькая она, да ещё и с хитрицой поглядывает.

Веселье было в разгаре. В густом мраке, в зареве огромного костра неистовствовали ряженые. Непрерывно грохотали барабаны, звенели бубенцы, осипшие голоса в едином ритме отбивали славу Живе. Взметались вихри лент, мелькали раскрашенные лица: маски счастья с красными кругами на щеках и нарисованными улыбками от уха до уха.

Степан влился в бешеный ритм. Никому до него не было дела. Каждый был занят собой — во что бы то ни стало привлечь внимание Сметней. Парень орал «Жива! Яри! Жива! Приди!» во всю мощь, отбивал прихлопы, бил притопы, шёл присядкой, скакал разножкой. Толпа уже редеть стала: кто от усталости лишь ползал, а другие по парочкам разбрелись — Живу самым древним и проверенным способом славить. А Степан всё колесом ходит, всё устали не знает, и девица сзади так и вертится, и крутится, и ноги выше головы — как такую не приметить?

Спустились Сметни. Степан их сразу почувствовал. Рядом будто воздух закипел, горячим пульсом бьёт. Коснутся такие — и насквозь силой жизненной прошибут. Степан набрал воздуха, гаркнул приветствие и звонко ударил прихлопом: по плечам, по ногам, с подвывертом — хлоп, хлоп, хлоп!

Тут словно молния в спину ударила. Он замер. И через мгновение прорвалась торжествующая мысль: Любушки коснулись!
И словно в ответ что-то шевельнулось у поясницы, там, где живот её к его спине прижат. Слабо так, будто червячок копошится. Степан обомлел. Двинуться боится, спугнуть боится. И вновь — шелохнулось. Ещё!

Не показалось! Жизнь за спиной ворочается, ребёночек его живой! Получилось! Степан от радости имя дорогое шепчет, торопится путы развязать, чтобы любимую на руки подхватить. Да никак не выходит. Верёвка впилась в тело до самой кости, кисти разбухли, пальцы — сосиски неповоротливые.

— Сейчас, Любушка, потерпи немного... — Степан подбежал к затухающему костру, задумал о тлеющую головешку верёвку опалить, да глазам своим не поверил. Лыко так глубоко ушло в плоть, что утонуло в набухшей багровой мякоти. Привязи не видно — срослись тела.

А спину уже пекло нещадно. Шевелится кто-то за спиной неугомонный, вошкается, грызёт. Было щекотно, а теперь будто кожу живьём сдирают — терпеть мочи нет. Степан извивался, руки-ноги выкручивал — всё без толку.
Наконец обессиленный он рухнул лицом вниз. Звал на помощь, но иссушённое горло издавало только сиплый свист.

* * *

Подъём в деревне был поздний. Солнце успело выйти из зенита, когда селяне обнаружили нечто чудовищное. Лицо мёртвой девушки было настолько изуродовано побоями и посмертным распадом, что признать Любашу в этой чёрной раздутой голове было невозможно. Из живота, прорывая нарядный сарафан, исторгалась лава копошащихся белых червей. Белёсый поток разливался и превращался в огромную живую лужу. Люди в ужасе отшатнулись и долго не решались подойти ближе.

Наконец разглядели: под мертвецом лежит ещё кто-то. Двое самых отважных вооружились длинными жердями, подцепили то, что когда-то было человеческой плотью, и не без труда перевернули.

Степан был ещё жив. Его кожу сплошь покрывали шевелящиеся оспины; они вздувались и лопались, исторгая наружу полчища новорождённых личинок. Парень широко разевал рот. Челюсти двинулись, донёсся предсмертный хрип, но он тут же утонул в хлынувшем из горла червином потоке. Селяне попятились: кто-то повалился на колени, зажимая рот, кто-то бросился прочь, не в силах вынести зрелища.

А над ними, в ослепительной синеве, заливался жаворонок. Лес шумел, в стеблях бродили соки, цвет сочился пьянящим ароматом — всё вокруг дышало, бурлило, наполнялось силой. Жива-матушка вступила в свои права.

И разве Сметни не откликнулись на молитву Степана? Он просил вдохнуть жизнь в то, что умерло. А для Живы что дева младая, что могильный червь — всё жизнь.