Сумка лежала справа.

Он старался на неё не смотреть, но чувствовал её постоянно: тяжёлую, плотную, чужую, как будто рядом на сиденье находилась не вещь, а молчаливое, упрямое доказательство того, что вся эта хрень уже давно перестала быть только в его голове. Ремешок свешивался к самому краю сиденья, куртка сползла в сторону, и вид у всего этого был вполне себе обычный, если бы не сама ситуация, но именно эта будничность давила на Алексея сильнее всего. Не летающий по салону призрак, не чёрная тень на потолке, а женская сумка, в которой лежат права, ключи, салфетки, таблетки, чеки и телефон с треснутым экраном. Всё это вызывало тревогу, раздражение и липкий, пронизывающий страх.

Не останавливая машину, Алексей дотянулся до сумки, рывком поставил её себе на колени и открыл уже без всякой осторожности, зло, почти грубо, будто рассчитывал, что если сейчас всё это вывалится наружу, то либо рассыплется в прах, либо, наоборот, окажется каким-нибудь дешёвым идиотским фокусом. Внутри лежало всё то же самое, что и раньше, только теперь каждая мелочь выглядела ещё неприятнее. Кошелёк из потёртого кожзама с облезлым уголком. Смятая упаковка бумажных салфеток. Связка ключей с жёлтым брелоком. Пластиковая таблетница. Зарядка. Телефон.

Он вытащил кошелёк, открыл его и уткнулся взглядом в права. На фотографии была та же женщина, что стояла у остановки: волосы убраны, губы сжаты, взгляд тяжёлый, раздражённый, как у человека, которого разбудили, поставили под лампу и велели не двигаться. Алексей прочитал фамилию, имя, отчество, место выдачи, адрес, дату рождения, и именно эта обыденность добила его сильнее всего. Он не знал её. Не знал, где вообще мог её видеть, кроме той остановки.

Потом он взял в руку телефон из сумки.

— Не копайся, — сказал голос из навигатора.

Алексей поднял голову, посмотрел на свой экран, потом на чужой телефон у себя в руке.

— Это её телефон?

Тишина.

— Ты можешь хоть на один вопрос ответить нормально, без своей ебаной манеры?

— Смотри на дорогу.

— Да пошла ты.

Он вернул взгляд вперёд. Машина уже смещалась к самой кромке. Алексей выругался, выровнял руль, швырнул чужой телефон обратно в сумку так резко, что тот глухо ударился о ключи, и снова уставился на дорогу.

Свет он увидел не сразу. Сперва это было просто бледное пятно в стороне, потом оно выровнялось, обрело форму и стало вывеской, лампой над входом, грязноватым жёлтым окном. Маленькая придорожная забегаловка, мастерская, шиномонтаж, что-то в этом роде. Одна из тех убогих точек, которые днём выглядят жалко и смешно, а ночью вдруг становятся последним оплотом цивилизации на многие километры вокруг. Над дверью криво горела табличка, под навесом темнели две шины, у стены стоял домкрат, в окне был свет.

Алексей даже не стал долго думать. Просто свернул на обочину и остановился.

Он заглушил двигатель, вышел, сунул руки в карманы и пару секунд стоял, оглядывая площадку. Здесь тоже всё выглядело слишком нормально и потому неправильно. Металлический табурет у стены. Жестяная урна. Мокрое пятно под краном. Открытая дверь. И ни одного человека.

Он вошёл внутрь.

Тёплый, прокуренный воздух ударил в лицо сразу. Не затхлый, не мёртвый, а именно жилой, рабочий, тяжёлый от чая, сигарет и дешёвого кофе. На стойке горела лампа с жёлтым абажуром. На стене работал телевизор без звука, но изображения на нём не было, только белый шум, по которому бегали блики. На столе у окна стояла чашка с чаем, в ней мок пакетик, а нитка прилипла к краю. В пепельнице лежал толстый окурок, ещё дымящийся с одного края. На плитке у задней стены медленно и яростно поднималась старая алюминиевая турка: густой кофе уже дошёл до самого ободка и дрожал, готовый перелиться.

— Эй! — крикнул Алексей.

Голос ударился в стены, скользнул за стойку, ушёл в коридор и вернулся пустым.

Он обошёл стойку, дёрнул штору, заглянул в туалет, в тесную подсобку с коробками, в ещё одну дверь, приоткрытую на палец. Никого. Абсолютно никого. Только вещи, только следы движения, только это мерзкое ощущение, будто человек отошёл на секунду, вот только секунда эта почему-то длится слишком долго.

В этот момент турка зашипела сильнее, кофе полез через край, густой, чёрный, с маслянистой бурой пеной. Алексей дёрнулся к плите почти машинально, схватил ручку через тряпку и переставил турку в сторону.

Кофе осел.

Он так и остался стоять с тряпкой в руке и вдруг очень ясно понял, что только что спас чужой кофе в месте, где нет никого. Ни хозяина, ни механика, ни дежурного, ни пьяного дальнобойщика, ни сонной продавщицы. А запах кофе при этом был настоящий, тёплый, густой, почти домашний.

Снаружи заговорил навигатор.

Голос донёсся из машины через открытую дверь глухо, но разборчиво:

— Выходи.

Алексей медленно поставил турку на стол.

— Да что ты, блядь, говоришь.

— Выходи.

Он ещё раз обвёл взглядом комнату. На заправке было то же самое: жизнь, оборванная в середине движения. Там были кофе, микроволновка, касса, сигарета. Здесь чай, телевизор, турка, шторка в подсобку, табурет, отодвинутый от стола так, будто человек только что встал. В этих местах не было ощущения смерти. В них было ощущение, что тебя не должно быть здесь.

Он быстрым шагом вышел наружу, глянул на свою машину и замер.

На пассажирском сиденье сидела она.

В пол-оборота, с опущенной головой. Волосы лежали на плече тёмной липкой массой. Светлая куртка в свете фонаря выглядела грязной, тяжёлой, испачканной чем-то тёмным. Руки спокойно лежали на коленях. Она не повернулась к нему, не дёрнулась, не подняла головы. Просто сидела в его машине так, будто всегда там и была.

Алексей в два быстрых шага оказался у двери, ударился бедром о край бампера, выругался, дёрнул ручку так резко, что заскрипела резина, и распахнул дверь настежь.

Сиденье было пустым.

Куртка валялась сбоку. Сумка лежала там, где он её оставил. Всё.

Он наклонился внутрь, почти лёг грудью на сиденье, заглянул вниз, на коврик, на задний ряд, в щель между сиденьями, потом выпрямился, резко обернулся на забегаловку, на пустую площадку, на тёмное поле за ней и только после этого снова посмотрел в салон.

Ничего.

Куртка была сдвинута к самой двери, ремешок сумки натянут вверх, а на внутренней стороне бокового стекла, чуть выше сиденья, медленно расплывался широкий след, отпечаток, будто кто-то опирался о стекло рукой или головой.

Он ввалился в салон, дёрнул дверь на себя, завёл мотор и слишком резко вывернул обратно на дорогу. Колёса прошуршали по щебню, потом снова нашли асфальт, и только после этого голос сказал:

— Странно, что ты решил здесь остановиться.

На этот раз он не ответил.

Пальцы у него дрожали, и злился он уже не на голос, не на дорогу и не на девушку с остановки, а на самого себя, потому что всё это время продолжал вести себя как человек, который ещё верит, будто следующая остановка, следующая дверь откроется нормально и за ней наконец окажется обычный живой человек с сигаретой, который скажет: ты чего тут, брат, заблудился?

Он гнал дальше быстрее, чем прежде, и только необходимость сосредоточиться на скорости хоть как-то отвлекала его от мыслей. Пока машина шла по полосе, пока нужно было ловить край разметки, держать руль, следить за экраном, мозг оставался занят. Стоило остановиться, и дорога сразу подсовывала ему эти застывшие карманы жизни, из которых исчезли люди, но не исчезли тепло, дым, кофе, свет и ощущение, что ты влез не в то место и не в то время.

Телефон зазвонил неожиданно.

Не его.

Звук шёл из сумки.

Алексей вздрогнул так сильно, что машину качнуло по полосе. Он выровнял её, выругался и уставился на сумку. Внутри дребезжал тот самый чужой телефон, старым, неприятным, настойчивым сигналом. Брать его не хотелось вообще. Но рука уже потянулась сама.

Он вытащил телефон, увидел входящий без имени и нажал приём.

В трубке сначала был только шум дороги. Потом тяжёлое дыхание. Потом её голос, очень тихий, слишком близкий, такой, будто она говорила не из динамика, а прямо у него над ухом:

— Не гони, я всё ещё с тобой.

Связь оборвалась.

Алексей ещё секунду держал телефон у уха, потом медленно опустил руку и посмотрел вперёд.

Справа уже рос белый, холодный свет. Узкий, неподвижный. Камера. Прожектор. Мачта. А за ним темнела аккуратная белая будка с поднятым шлагбаумом.

Пост ДПС.

Он понял это сразу и на этот раз не ждал, пока голос скажет хоть слово. Сам включил поворотник, сам свернул в карман и сам резко, зло затормозил у будки, так, что ремень врезался в грудь.

— Если и тут никого нет, — сказал он, не отрывая взгляда от освещённого окна, — я дальше буду гнать без остановок, пока не закончится бензин или не пройдёт этот кошмар.

Голос ответил не сразу.

— Поверь мне, ты ещё остановишься.

Он вышел, не закрыв дверь.

Внутри поста было светло и тепло. На столе стоял пластиковый стакан с кофе, у клавиатуры лежала вскрытая пачка сигарет. На крючке висела куртка, под столом стояли форменные ботинки, на соседнем стуле валялась фуражка. Он посмотрел на монитор.

Там отображалось окно камеры фиксации скорости.

Алексей шагнул ближе и замер.

На фото была его машина.

Тот же номер. Та же марка.

Внизу горели дата и время. Сегодня. Совсем недавно.

Монитор коротко пискнул и обновился.

Рядом открылось ещё одно фото.

Опять его машина.

Алексей не сразу понял, что отступил на шаг. Осознал это только тогда, когда ударился бедром о стул, а тот хрипло скрипнул по полу.

Снаружи, из машины, негромко сказал навигатор:

— Выходи, там ничего нового нет.

Он резко обернулся к окну.

Машина стояла под фонарём, и на пассажирском сиденье опять сидела она.

Теперь ближе. Яснее. Не отражение, не блик, не игра света.

В этот раз он не останавливался и не присматривался. Просто рванул к двери, дёрнул ручку и распахнул её.

Сиденье было пустым.

Куртка сдвинута. Сумка сбоку. Больше ничего.

Он заорал. От отчаяния. От бессилия. От мысли, что сходит с ума.

После поста дорога наконец перестала подкидывать ему новые фокусы, и от этого стало только хуже. Теперь впереди лежал просто мокрый, узкий, тёмный кусок асфальта без единого огня, и в этом монотонном движении всё, что он до этого от себя отталкивал, полезло обратно.

Телефон в держателе молчал. Алексей сам не заметил, как начал ждать, что голос сейчас что-нибудь скажет, и от этого стало ещё противнее. В какой-то момент он даже усмехнулся себе под нос.

— Ну давай. Раз ты такая умная, веди уже.

Ответа не было.

Дорога плавно пошла под уклон. Свет фар скользнул дальше обычного, и впереди в темноте проступило что-то. Сначала отдельные белые вспышки, потом синяя мигающая точка, потом конусы, лента и мокрый блеск на асфальте.

Алексей сразу убрал ногу с газа.

Голос заговорил очень тихо:

— Всё, ты приехал.

Он ничего не ответил.

Машина катилась всё медленнее, пока не остановилась совсем. Алексей вышел и прошёл немного вперёд. Огляделся. Фары подсвечивали автомобили спецслужб: вот машина ГАИ, вот ещё одна, вот скорая, дальше стоял небольшой кран. Людей не было. Вообще никого. Ни полицейских, ни врачей, ни зевак. Только мигалки продолжали бессмысленно резать ночь синим светом, освещая конусы, заградительные ленты и одну разбитую машину.

Его машину.

Он узнал её сразу и всё равно ещё несколько секунд смотрел, будто надеялся, что сейчас глаз зацепится за какую-нибудь мелочь и скажет: нет, не она, просто похожая. Но мелочи были все его. Скол на бампере, который он уже два месяца собирался закрасить. Наклейка в углу стекла. Трещина на рамке противотуманки. Даже дурацкая вмятина на задней двери, которую ему на парковке у магазина оставили ещё зимой, была на месте. Перед машины был вдавлен внутрь до самой кабины, правая сторона смята хуже всего, пассажирскую дверь распахнуло и вывернуло так, что металл рвано торчал наружу.

Он остановился у самой ленты.

Ночной воздух ударил в нос сырой землёй, бензином, мокрым железом.

В какой-то момент Алексей понял, что света ему не хватает: пространство освещали только фары и мигалки машин скорой помощи и ГАИ.

Он обернулся.

Дорога позади была пустой.

Ни его машины, из которой он только что вышел. Вообще ничего. Только мокрый чёрный асфальт, лента, конусы и разбитая машина в кювете.

Он медленно повернулся обратно.

Некоторое время Алексей просто стоял и смотрел вниз, потому что тело уже всё поняло, а голова ещё занималась своим обычным, бессмысленным делом: искала щель, в которую можно было бы втиснуть хоть какое-нибудь объяснение. Но объяснений не было. Внизу стояла одна-единственная машина.

Потом он увидел сумку.

Она лежала у распахнутой пассажирской двери, в грязи, боком, с тем же длинным ремешком, с тем же содранным углом, с тем же тёмным пятном на клапане. Алексей резко глянул себе за спину, на пустую дорогу, потом снова вниз. Сумка была там. И в ту же секунду память вернула ему всё: её вес, запах, скрип молнии, прохладный пластик таблетницы, треснутый экран чужого телефона.

Он сделал ещё полшага к ленте и ухватился за неё.

— Не надо, — сказала она рядом.

Он повернул голову.

Женщина стояла слева от него так близко, что теперь можно было рассмотреть те мелочи, на которые раньше не хватало ни света, ни времени, ни смелости. Светлая куртка была распахнута, ткань на правом боку потемнела и тяжело прилипла к телу. Волосы слиплись у виска. На лбу тянулось засохшее тёмное пятно. Лицо было бледным, осунувшимся и очень обычным. Усталое женское лицо с тяжёлым взглядом и сжатыми губами.

Она смотрела не на него. На машину.

— Не надо туда лезть, — сказала она тихо. — Там уже никому ничем не поможешь.

Алексей всё ещё держался за ленту.

— Ты кто?

Она медленно повернула голову. В этом движении не было ни жеманства, ни той дурацкой кинематографической плавности, которой обычно наделяют всех мёртвых женщин в дешёвых ужастиках. Обычный поворот головы очень уставшего человека, который не хочет повторять очевидное.

— Сейчас это неважно.

— Для меня очень даже важно.

— Нет, — сказала она спокойно. — Для тебя сейчас важно другое.

Он коротко, зло мотнул головой.

— Не надо мне вот этой херни. Говори нормально. Что это за место? Почему моя машина там? Где моя машина? Почему ты всё это время...

Он запнулся, потому что сам не смог подобрать нормальную концовку. «Почему ты всё это время говорила из навигатора» звучало бы уже слишком по-идиотски. «Почему ты всё это время была рядом» было не лучше. Она, кажется, это поняла, потому что не стала ждать.

— Ты приехал на ней, — сказала она и кивнула вниз. — Другой у тебя не было.

Он сглотнул.

— Я тебя подвозил?

— Да.

— Откуда?

— От остановки. Ты сначала проехал мимо. Потом сдал назад.

Этого хватило.

Память нахлынула резкими вспышками, и каждая следующая была хуже предыдущей.

Остановка у дороги. Она стоит под козырьком, курит, сумка на плече, волосы собраны назад, лицо усталое. Он проезжает мимо, успевает подумать: только не это, только не попутчики среди ночи, только не сейчас. Потом всё-таки жмёт тормоз, сдаёт немного назад, опускает стекло.

— Вам куда?

Она подходит не сразу. Смотрит внутрь, прикидывает, стоит ли вообще садиться, и это почему-то его слегка задевает.

— До поворота на Лесное. Если по пути.

— По пути, — врёт он, потому что сам уже не очень понимает, куда его ведёт этот объезд.

Она садится справа. От неё пахнет табаком и сладкими духами. Сумку кладёт на колени. Пристёгивается. Смотрит на навигатор.

— Он у вас вообще дорогу знает?

— Я уже и сам не уверен, — с усмешкой отвечает он.

Машину немного тянет вправо. Не сильно. Но достаточно, чтобы рука на руле стала жёстче, а в голове мелькнула простая мысль: надо бы проверить колесо.

И следом всплывает шиномонтаж.

Небольшая площадка у дороги. Косая лампа над воротами. Пара колёс у стены. Открытая дверь. Мужик в тёмной спецовке курит у столба. Алексей это видит, сбрасывает скорость, почти включает поворотник. Он и правда почти туда сворачивает. И именно в этот момент телефон вибрирует в держателе, вспыхивает именем жены, а навигатор перестраивает маршрут. Всё сразу. Всё в одну секунду.

Голос навигатора, ещё обычный, безликий, женский, говорит:

— Через двести метров держитесь правее.

Жена звонит.

Он раздражается. На всё сразу. На позднее время, на эту дорогу, на колесо, на попутчицу, на сам факт, что ему опять нужно что-то решать.

В этой запаре он проезжает мимо, даже не успев толком понять, что делает. Просто на автомате.

Берёт трубку.

Жена что-то говорит ему. Про дорогу. Про то, что не обязательно рваться домой именно этой ночью. Он отвечает коротко, на автомате.

Машину ведёт вправо сильнее.

Он это чувствует. Но в этот момент навигатор снова говорит про следующий съезд, жена продолжает что-то говорить в трубке, а он злится на всё подряд: на колесо, на дорогу, на звонок, на то, что все вокруг будто бы разом чего-то от него хотят.

Он смотрит на экран телефона.

Потом опять вперёд.

И в эту секунду правое колесо срезает край.

Дальше всё идёт быстро.

Он чувствует, как правое переднее колесо окончательно проваливается в рыхлый, обломанный край обочины. Машину ведёт ещё сильнее. Он дёргает руль влево, резко, всем телом. Жена что-то говорит в трубке. Женщина справа коротко выдыхает:

— Тихо, тихо, не так резко...

Но он уже дёрнул.

Машину бросает обратно на асфальт, потом разворачивает. Свет фар полосует отбойник. Телефон срывается из держателя и летит вниз. Женщина справа успевает выставить руку в панель и резко повернуть голову к боковому стеклу.

Удар приходится именно в правую сторону. Тяжёлый, глухой, сминающий. Стекло сыплется в лицо, ремень впивается в грудь так, что выбивает весь воздух, и в ту же секунду справа раздаётся короткий, оборванный звук, от которого всё внутри сжимается сильнее, чем от самого удара.

Потом тишина.

Алексей открыл глаза.

Женщина стояла рядом всё так же спокойно. Ветер шевелил край её куртки, синий свет мигалки резал ей скулу, а взгляд оставался тяжёлым, усталым и неожиданно трезвым.

— Ты мог остановиться тогда, — сказала она. — На шиномонтаже. Мог не брать трубку. Мог просто сбросить скорость. У тебя было столько возможностей сделать всё, чтобы мы выжили. Но тебе надо было доехать.

Он не спорил. Спорить было глупо.

— А ты? — спросил он наконец. — Почему ты здесь, а не... Почему ты всё ещё...

Он сам запутался в словах. Она поняла и это.

— Я не знаю, — сказала она грустно. — Не знаю...

Он посмотрел вниз, на разбитую машину, потом на пустую дорогу, потом снова на неё и медленно провёл ладонью по лицу.

— И что теперь? — спросил он.

Она посмотрела ему за спину.

Алексей обернулся.

На мокром асфальте, там, где секунду назад дорога была пуста, стояла его машина. Целая. С включённым ближним светом. Двигатель работал тихо, ровно, как работал весь этот путь. В лобовом стекле отражался телефон с уже построенным маршрутом.

Алексей очень медленно перевёл взгляд с машины на женщину.

— Нет.

Она ничего не сказала.

— Нет, — повторил он уже жёстче. — Я туда не сяду.

— Сядешь.

— Да пошло оно всё.

— Увы, — сказала она без злости. — Но ты всё ещё едешь и будешь ехать ещё очень долго.

Он смотрел на машину, на кювет, на сумку в грязи, на бело-красную ленту, на свой собственный разбитый перед, и ему впервые по-настоящему захотелось не домой, не назад, не к жене, не на ту парковку в Твери, где он ещё мог остаться ночевать. Ему захотелось просто встать и больше ничего не делать. Вообще. Остаться здесь, у этой минуты, у этой ленты, у этой синей мигалки, никуда не идти и надеяться, что всё закончится само и он сможет просто исчезнуть из этого кошмара.

Он посмотрел на женщину. Потом закрыл глаза на секунду, только на секунду. А когда открыл, её рядом уже не было.

Только кювет. Разбитая машина. Лента. Бесполезная мигалка. И целая машина на дороге.

Телефон внутри неё мигнул.

Маршрут перестроился сам.

Синяя линия снова пошла в темноту.

Алексей стоял ещё несколько секунд, потом очень медленно пошёл к машине, уже зная, что как только сядет за руль, дорога снова сделает вид, будто до дома ещё можно доехать.

КОНЕЦ.

P.S.

Уважаемые пикабутяне и пикабутянки, спасибо вам за отзывы, комментарии и критику.

Алексей выругался, включил поворотник, хотя вокруг на десятки километров не было ни одной машины, вырулил обратно на дорогу и поехал дальше. Первое время он вообще старался не думать, потому что стоило только начать раскладывать случившееся по полочкам, как каждая полочка тут же проваливалась. Полный бак. Пустая заправка. Голос в навигаторе. Женщина на обочине. Звонок, которого не было в журнале вызовов. Любую из этих вещей по отдельности ещё можно было попытаться объяснить чем-нибудь; вместе они уже выглядели плохо, слишком плохо для усталости и слишком связно для случайности.

Дорога тянулась дальше в ту же глухую, бесцветную темноту, только теперь Алексей смотрел на неё внимательнее и замечал то, чего раньше, возможно, вообще бы не увидел. Разметка под колёсами шла рваная: местами свежая и яркая, местами почти стёртая до серого следа, будто один участок латали недавно, а другой доживал последние мгновения. Справа сначала тянулось чёрное поле, потом пошли низкие редкие кусты, потом снова открылась влажная земля с тёмными полосами, на которых фары задерживались дольше, чем должны были. Слева время от времени вставали кривые столбы, причём некоторые стояли у самой канавы, а некоторые торчали в чистом поле, без проводов, без построек и вообще без смысла, и от этого вся дорога выглядела не заброшенной, а кое-как собранной, недоделанной, будто её бросили на полуслове.

Телефон молчал.

Это молчание раздражало уже сильнее, чем её редкие слова. Когда голос звучал, его можно было ненавидеть, посылать, спорить с ним, хотя бы держаться за сам факт чужого присутствия. Когда он замолкал, в машине оставались только двигатель, шины, печка, пачка сигарет на соседнем сиденье и его собственные мысли.

Он всё-таки посмотрел на приборку.

Бак был полный. Алексей снова перевёл взгляд на стрелку, потом на дорогу, потом обратно на стрелку и только после этого зло, с бессмысленным упорством, полез в бортовой компьютер, пролистал запас хода, расход, ещё какую-то мелочь, на которую обычно никогда не смотрел.

И ровно в этот момент голос негромко сказал:

— Не отвлекайся.

Никакой иронии, никакой игры. Это было сказано так, как один человек говорит другому за рулём, когда уже видит, что тот начинает тупить от усталости и злости.

Алексей вернул взгляд на дорогу и сказал вслух, не повышая голоса, но очень чётко:

— Тогда объясни мне по-человечески, что за хуйня происходит. Нормально объясни. Без ваших загадок, без этих «не смотри», «езжай», «потом». Что это такое?

Ответа не было.

Он подождал ещё немного, потом усмехнулся, но усмешка вышла кривой и злой.

— Ну да. Конечно.

Через пару минут справа показался дорожный щит. Алексей машинально приготовился читать название посёлка, номер дороги или хотя бы стрелку, но, когда машина подошла ближе, выяснилось, что щит пустой. Просто белый прямоугольник на двух металлических стойках, испачканный грязными потёками, с остатками старой краски по краям, но без букв, без цифр, без следов от сорванных табличек. Он проехал мимо, глянул в боковое стекло и ещё секунду видел эту белую пустую плоскость на фоне чёрного поля, а потом она растворилась сзади.

Ещё через несколько минут впереди снова возникла остановка.

На этот раз он увидел её заранее и сразу понял, что это та же самая. Та же бетонная коробка с плоской крышей, та же облезлая лавка, тот же накренившийся фонарь, который бил сверху жёстким белым светом. Женщина стояла прямо под этим светом, почти по центру, и теперь её можно было рассмотреть спокойно, без оправданий и скидок. Светлая куртка расстёгнута, под ней тёмная кофта, мокрые волосы прилипли к вискам и шее, правая сторона лба перепачкана чем-то тёмным, уже засохшим. Она снова не махала рукой, не делала шага к дороге, не звала на помощь. Просто стояла и смотрела в его сторону с такой неподвижной уверенностью, что Алексей сам не заметил, как убрал ногу с газа.

— Не останавливайся, — сказал голос.

Теперь в нём было нечто новое. Не жёсткость даже, а сжатое, почти физическое напряжение, которого раньше не было.

Алексей не ответил. Машина шла всё медленнее, и он уже успел представить, как сейчас встанет у остановки, выскочит наружу, подбежит, спросит, что случилось, где машина, кто ещё был, есть ли связь, но одновременно с этим понимал и другую вещь: она не ведёт себя как нормальный человек. Ни один разбитый, перепуганный, живой человек не будет стоять так тихо и так ровно в двух шагах от дороги, когда мимо наконец идёт машина.

Он поравнялся с остановкой и увидел ещё одну деталь, от которой пальцы на руле сами сжались сильнее: глаза у неё были открыты слишком широко, и в них не было ни просьбы, ни паники, ни даже растерянности. Было только ожидание.

— Блядь.

Он не затормозил. Вместо этого вдавил газ и проскочил остановку резче, чем собирался. В зеркало поймал фонарь, бетонный проём и её светлое пятно, которое так и не сдвинулось с места.

— Там человек, — процедил он, уже не столько споря с голосом, сколько удерживая себя от разворота. — Если ты ещё раз полезешь мне под руку, я...

— Езжай.

Он ударил ладонью по рулю и уставился вперёд.

После остановки дорога окончательно пошла вразнос. Сначала справа мелькнул шиномонтаж с выцветшими покрышками, сваленными у стены, и Алексей отметил его только потому, что на двери болталась красная тряпка. Минут через пять точно такой же стоял слева, и тряпка на двери висела точно так же, только вылинявшая до грязно-розового. Потом по правой стороне пошёл длинный ржавый забор с перекошенными воротами и синим контейнером за ним. Ещё через какое-то время этот же забор снова тянулся вдоль дороги, но контейнера уже не было, а ворота были закрыты на цепь. Один и тот же знак ограничения скорости встретился дважды, и во второй раз Алексей уже ждал его.

Он взял телефон и набрал 112.

Соединение шло долго, с неприятными щелчками, шорохом и шипением, какое бывает, когда связь ловит урывками. Потом в трубке раздался усталый женский голос оператора, деловой, сухой, без лишней человечности, и от этого голос вдруг показался почти родным.

— Служба спасения, слушаю вас.

— Да, здравствуйте. Я на объезде после ремонта, где-то после трассы, и тут какая-то ненормальная хрень с дорогой. Я не понимаю, где нахожусь.

— Говорите громче, вас очень плохо слышно.

Алексей поднял голос:

— Я говорю: здесь ремонт дороги, мне пришлось съехать с трассы на объезд, и я не могу понять, где я. Тут пустая дорога, никаких указателей, женщина на обочине, возможно после аварии...

— Назовите населённый пункт.

— Да не вижу я никакого населённого пункта, я уже сказал. Тут поле, дорога и всё.

— Мужчина, вас почти не слышно. Говорите ближе к телефону.

Он поднёс трубку к самому рту.

— Я еду из Твери в сторону Москвы. Объезд после ремонта. Навигатор ведёт непонятно куда. На дороге стоит женщина. Мне нужно, чтобы вы определили мой участок или хотя бы приняли вызов.

В трубке пошёл треск.

— Повторите... вас... не слышно...

Алексей стиснул челюсть.

— Тут женщина на дороге! Возможно, после ДТП! Я не могу понять, где я, потому что...

Треск усилился, захлебнулся шипением, потом голос оператора прорезался ещё раз, уже обрывками:

— Мужчина... громче... связь...

И линия умерла.

На экране сразу всплыла карта.

Алексей несколько секунд просто смотрел на неё, потом швырнул телефон на пассажирское сиденье так, что тот отскочил от куртки и ударился о дверь. Он тут же схватил его обратно, потому что другого ориентира у него, нравится это ему или нет, всё равно не было.

— Во время движения лучше разговаривать по громкой связи, — сказала она.

Он замер.

На этот раз в её голосе не было ни холода, ни нажима, ни попытки звучать страшно. Фраза вышла простой, почти будничной.

— Это опасно.

Алексей посмотрел на экран, потом вперёд, потом снова на экран.

Он только сжал телефон так сильно, что чехол тихо скрипнул в пальцах, потом вернул его в держатель и обеими руками взялся за руль, потому что в этой фразе было что-то слишком личное, слишком точное, слишком уверенное для случайного глюка, для чужого розыгрыша, для любой версии, которая ещё полчаса назад казалась возможной.

Прошло ещё несколько минут, может, десять, может, пятнадцать. Время здесь начало вести себя так же погано, как дорога: то тянулось, то схлопывалось, то исчезало вовсе. Алексей полез за сигаретами, достал пачку, сунул одну в рот и почему-то сразу не нашёл зажигалку, хотя она лежала там же, где обычно. Пришлось шарить рукой по сиденью, потом по карману двери, потом снова по сиденью, и только на второй попытке пальцы зацепили холодный металл. Он прикурил, приоткрыл окно, выдохнул дым наружу и машинально посмотрел вправо.

Под рукавом куртки, которую он бросил туда ещё в Твери, виднелся тонкий чёрный ремешок.

Тонкий, гладкий, женский.

Алексей сперва даже не понял, на что смотрит. Просто уставился в это узкое тёмное пятно, которого там не должно было быть. Потом протянул руку, двумя пальцами подцепил рукав куртки и дёрнул на себя.

Под ней лежала женская сумка.

Небольшая, тёмная, с длинным ремешком и поцарапанной металлической молнией. Кожа на нижнем углу была содрана, на клапане темнело широкое размазанное пятно, а к самому ремню прилип длинный волос. Сумка была настоящая. Тяжёлая. Лежала у него справа уже хер знает сколько времени.

Алексей смотрел на неё, не двигаясь.

— Этого не было.

— Было, — сказала она.

Он схватил сумку двумя пальцами за ремешок, приподнял и тут же выронил обратно, потому что та оказалась тяжёлой. Не пустой. Внутри что-то было.

Он на секунду перевёл взгляд обратно на дорогу и только тогда заметил, что машина уже медленно уходит вправо.

Алексей резко выровнял руль, ругнулся и, не отпуская дорогу взглядом, подтянул сумку ближе к себе. Пальцы скользнули по мокрому ремешку. Молния была закрыта не до конца. Он дёрнул её.

Внутри мелькнули связка ключей, смятые салфетки, таблетница, кошелёк и телефон с треснутым экраном. Он взял его в руку и рассмотрел. Старый, в прозрачном, пожелтевшем от времени чехле, с паутиной трещин по углу. Алексей нащупал кнопку сбоку и нажал.

Чёрный экран.

— Ну да. Конечно.

Он уже хотел бросить его обратно, когда экран дёрнулся и загорелся сам.

Сначала всплыл значок почти севшей батареи, потом заставка. На фото была та самая женщина. Волосы убраны назад, светлая куртка та же, в руке бумажный стаканчик кофе, за спиной автобусная остановка. Она смотрела в камеру чуть сощурившись.

Алексей уставился на экран так, что глаза начали болеть.

Телефон в держателе коротко мигнул. Маршрут шёл дальше.

Он молча положил чужой телефон на колени, потом снова посмотрел на дорогу, потом на фото, потом на сумку. Всё это было уже не на обочине, не в навигаторе, не где-то снаружи, а у него в машине, на пассажирском сиденье, там, где несколько минут назад, по идее, лежали только куртка, пачка сигарет и бутылка воды.

— Кто ты? — спросил он, не отрывая глаз от заставки.

— Неважно, — сказала она. — Смотри на дорогу.

Алексей решил позвонить жене. Связь показывала полный значок, значит, он сможет дозвониться.

Он перевёл взгляд вперёд и только после этого снова набрал жену.

Гудок пошёл быстро. Первый. Второй. Третий. На четвёртом она взяла.

— Да?

Сонный, злой, недовольный голос. Но родной и успокаивающий.

— Лен, это я.

Пауза.

— Кто?

— В смысле кто? Я. Лёша.

Тишина длилась секунды две. Сон из её голоса ушёл сразу.

— Вы кто такой?

Алексей выпрямился.

— Лена, хорош. Я в дороге. Тут какая-то дичь с навигатором, чертовщина страшная, я...

— Пожалуйста, не надо.

— Что не надо?

— Это не смешно.

— Да какая, нахер, шутка?

— Нет. Это плохая шутка.

— Лена, ты чего несёшь вообще?

— Не надо больше. Никогда больше сюда не звоните.

И она сбросила.

Он ещё несколько секунд держал телефон у уха, слушая мёртвую линию. Потом медленно опустил руку.

На коленях лежал чужой телефон. Справа лежала чужая сумка. Впереди тянулась пустая дорога, по которой его вёл голос, принадлежавший неизвестно кому.

Продолжение следует...