Илтариэль поднялась к себе, когда ночь уже перевалила за середину.

Весь вечер она просидела в Нижнем зале с Оллорэнь, старшей целительницей, перебирая засушенные стебли лунной мяты и раскладывая их по полотняным мешочкам. Работа нетрудная, но кропотливая: каждый стебель нужно осмотреть, отломить потемневшие листья, перевязать ниткой и сложить так, чтобы они не касались друг друга. Оллорэнь говорила, что мята, которая слежалась, теряет голос.

— Голос? — переспросила Илтариэль.

— Ты что, ни разу не слышала, как шуршит свежая мята, когда её заваривают? — Оллорэнь посмотрела на неё поверх очков, которые носила не потому, что плохо видела, а потому, что привыкла за четыреста лет и без них чувствовала себя голой. — Это и есть голос. Она разговаривает с водой. Если слежалась — молчит. А молчаливая мята лечит вполовину.

— Ты это сама придумала? — спросила Илтариэль.

— Моя бабка придумала. А её бабка, скорее всего, придумала то же самое, но другими словами. Перевяжи вон тот пучок, у него нитка ослабла.

Они проработали до тех пор, пока свечи в зале не оплыли до бронзовых блюдец, а корзина с мятой не опустела. Оллорэнь ушла первой, забрав с собой фонарь и оставив на столе керамическую чашку с настоем.

— Допей, — сказала она от двери. — Мелисса и мёд. Тебе полезно, ты сегодня бледная.

— Я всегда бледная.

— Вот и пей, раз всегда 🌿

Илтариэль допила, вымыла чашку, погасила свечи и пошла к себе наверх — на третий ярус, туда, где стены дома утончались, а потолок переходил в живые ветви ясеня, который рос сквозь камень уже так давно, что никто не помнил, кто был первым — дом или дерево.

На лестнице было темно. Она поднималась на ощупь, касаясь стены кончиками пальцев — камень тёплый, шершавый, с прожилками коры там, где ясень вплёлся в кладку. На предпоследней ступеньке она, как всегда, споткнулась. Эта ступенька была чуть выше остальных. Каждый вечер Илтариэль говорила себе, что запомнит. Каждый вечер забывала.

Она толкнула дверь.

Спальня встретила её лунным светом. Он лежал на полу косой серебряной полосой — от арки, открытой в ночь, до самой кровати. Широкая арка в дальней стене никогда не закрывалась: шёлковая занавесь, бледно-голубая, была отодвинута к краю, и за каменным порогом сразу начинался мир — серебристые кроны, звёздное небо, полная луна, низкая и близкая, словно кто-то повесил её специально для этого окна.

Илтариэль подошла к туалетному столику. Сняла жемчужную нить — одним движением, привычным и усталым, — положила рядом с зеркалом в бронзовой раме. Зеркало отразило не её лицо, а лунный свет и край балдахина. Она взяла серебряный гребень и начала расчёсывать волосы, стоя, — медленно, от макушки вниз. Волосы были длинные, светлые, до поясницы, и к вечеру всегда путались на кончиках от ветра.

Раз. Два. Три.

Она считала не вслух, а где-то внутри, в том месте, где живёт привычка.

На одиннадцатом движении до неё донёсся запах. Жасмин. Ночной жасмин на стене у арки раскрылся — белые цветы, маленькие, упрямые, те, что отдают всё только в темноте. Несколько лепестков уже лежали на полу, и на них — лунный свет, как на крошечных лодках.

На четырнадцатом движении снизу донёсся голос.

— Не спишь?

Илтариэль подошла к арке и посмотрела вниз. Во дворе, среди корней ясеня, стояла Нимрэль с фонарём. На ней был тёплый плащ поверх ночной рубашки и калоши, надетые на босу ногу, — одна левая, другая тоже левая. Илтариэль давно заметила, что у Нимрэль нет ни одной правой калоши. Куда они деваются, оставалось загадкой.

— Не сплю, — ответила Илтариэль. — А ты?

— Я шла спать и увидела свет в твоей арке. То есть отсутствие света. Одна луна. Значит, ты стоишь в темноте, а когда ты стоишь в темноте, значит, думаешь. А когда думаешь ночью — ничего хорошего обычно не придумаешь.

— Я расчёсывала волосы.

— В темноте? У тебя же свеча есть.

Илтариэль посмотрела на подсвечник у кровати. Свеча стояла на месте, незажжённая.

— Забыла, — сказала она.

— Вот, — Нимрэль подняла палец, как будто доказала что-то важное. — Забываешь зажечь свечу — первый признак. Я тебе завтра принесу яблочный пирог. С корицей. Не спорь.

— Я не спорю.

— И лавандового масла капни на подушку. У тебя же стоит на столике?

— Стоит.

— Тогда капни. Спокойной ночи 🌙

Она повернулась и зашуршала по траве. Одна левая калоша, другая левая калоша. Фонарь качнулся и уплыл за угол дома. Скрипнула калитка.

Илтариэль стояла у арки ещё некоторое время. Лунный свет лежал на ней — на лице, на волосах, на шёлке ночной сорочки, бледной, почти белой, длинной до пола. Она была так легка, что свет проходил сквозь ткань по краям, обрисовывая силуэт. Босые ступни на камне — прохладном, гладком, чуть влажном от ночной росы, которую приносил ветер из леса.

В одной руке — гребень. Забытый. Она и не заметила, что так и вышла с ним к арке.

Внизу, в саду, соловей пропел три ноты. Замолчал, будто передумал. Потом пропел ещё пять — уже увереннее. Потом целую фразу, длинную, переливчатую, с паузой в конце, словно ждал ответа.

Ответа не было. Но он всё равно запел снова.

Илтариэль вернулась в комнату. Зажгла свечу — и тёплый свет лёг ей на спину, на затылок, на плечи. Теперь их было два: лунный — спереди, от арки, холодный и серебряный; свечной — сзади, тёплый и золотой. Два света, две руки, одна тишина.

Она капнула лаванду на подушку. Провела пальцем по ткани, распределяя. Потом легла. Одеяло — тёмный шёлк с серебристым отливом — скользнуло по ногам. Подушка пахла лавандой: сегодняшней, и вчерашней, и всеми предыдущими вечерами, сложившимися в один долгий, тихий запах, который, может быть, и есть запах дома.

Она подумала о мяте.

О том, что мята разговаривает с водой. О том, что у Оллорэнь бабка придумала это, а у бабки — её бабка, и так далее, уходя вглубь, в те времена, когда ясень был ростком, а дом — ещё только мыслью кого-то, кто посмотрел на холм и подумал: здесь.

О том, что у Нимрэль две левые калоши.

О том, что соловей поёт, не дожидаясь ответа.

Балдахин над кроватью чуть колыхнулся. Ветер принёс запах жасмина, и свеча мигнула, и лунная полоса сдвинулась на ладонь — время шло, луна перемещалась, ночь делала своё тихое дело.

Лепесток жасмина оторвался от стены, проплыл через комнату на ночном сквозняке и лёг на простыню рядом с её рукой.

Она не заметила. Она уже спала ✨

И в саду внизу соловей наконец получил ответ — тонкий, далёкий, из-за реки. Два голоса сплелись на мгновение, разошлись и сплелись снова. Нимрэль, уже лёжа в своей постели через три дома, услышала их сквозь открытое окно и пробормотала: «Ну вот, хоть кто-то разговаривает…» — и заснула тоже.

Ночь была долгая. Тёплая. И никуда не торопилась 🌿

✨ Хотите уснуть в этой комнате?

Побудьте в спальне эльфийского дома среди лунного серебра и жасминовой тишины — шёпот ветра в ветвях ясеня, далёкая перекличка соловьёв, мягкое колыхание шёлкового балдахина и запах лаванды на подушке. Включите для сна, медитации, вечернего чтения или просто чтобы оказаться в месте, где ночь бережна и никуда не торопит.

Ложитесь. Подушка уже пахнет лавандой, а пирог от Нимрэль будет утром 🌙

Маленький Елисей был «последышем», поздним и потому бесконечно желанным ребенком. Его рождение было омыто слезами счастья, а крестильная рубашечка хранилась в резном ларце под иконой. Возможно, именно эта чистота, этот незамутненный свет и привлекли того, кто ходит за долгами.

Семья жила в старом, но крепком доме, где за печью, в теплой нише, обитал Квашня. Так его звали в роду испокон веков. Не домовой, не дух, а именно Квашня — сущность, рожденная от первого огня в этой печи, от запаха первого хлеба, от скрипа половиц под ногами поколений. Он был хранителем, но не добрым дедушкой. Скорее — суровым стражем порога. Его редко видели, но чувствовали всегда: как сквозняк у ног, когда в дом пыталась заглянуть беда, как негромкое поскрипывание балок над головой у пьяного гостя, замыслившего ссору.

Именно Квашня первым почуял приход Чужого.

Тот явился не в бурю, не в грозу, а в идеально тихий, ясный вечер. Сначала во дворе, у самого крыльца, из тени старой липы выполз иней странной формы — не пятном, а точным, острым следом раздвоенного копыта. Потом в хлеву корова дала молоко, свернувшееся в ведре в черные, вонючие сгустки. А ночью Елисей, всегда спавший крепко, вдруг сел в колыбели и заговорил низким, сиплым голосом, которого не мог слышать: «Готовь саночки. К утру готовь».

Родители онемели от ужаса. Отец схватил топор, мать прижала к груди крест. Но помочь мог только один.

Когда на пороге, не скрипнув дверью, появился Он, Квашня уже ждал.

Черт вошел не как монстр из кошмаров, а как строгий, тощий чиновник в выцветшем, но опрятном сюртуке. Лицо у него было восковое, бесстрастное, глаза — как пуговицы из темного стекла. В длинных, слишком гибких пальцах он сжимал потрепанный кожаный фолиант.
— По долговой росписи, — его голос звучал как шелест переворачиваемых страниц. — Душа младенца мужского пола, Елисея. Родовая задолженность, 1773 год. Непогашенная. Пришёл взыскать.

Отец попытался перечить, закричать, но язык прилип к нёбу. Мать не могла пошевелиться. Их страх был пиршеством для гостя.

И тогда из-за печи послышалось шипение. Не змеиное, а такое, каким шипит вода, капнувшая на раскаленную плиту. В проеме между печью и стеной зашевелилась тьма, и из неё вышел Квашня.

Он был мал ростом, сутул. Его тело напоминало спрессованный пепел, облепленный вековой копотью и пылью. Вместо лица — лишь углубление, где тлели две крошечные, как искры, точки. Но от него исходила такая мощная, древняя ярость места, что даже бесстрастная маска черта дрогнула.
— Нет твоей записи здесь, — проскрипел Квашня. Голос его был похож на звук ломающейся старой балки. — Дом мой. Кровь моя. Ребёнок — мой.

Черт медленно повернул к нему голову.
— Всякая плоть — записана. Всякая душа — учтена. Долг есть долг. Отойди, хранитель праха. Ты — ничто пред Книгой.

— Я — печь, что грела его прабабку, — ответил Квашня, сделав шаг вперёд. С каждым его шагом по полу расходились трещины, из которых тянуло жаром, словно из топки. — Я — порог, через который несли его мать. Я — тень над его колыбелью. Это и есть моя книга.

Он не стал ждать. С гнусным, сухим треском Квашня распался. Он не исчез — он стал самим домом. Из щелей в брёвнах полезли черные, тонкие, как проволока, щупальца дыма и сажи, опутывая ноги непрошеного гостя. Пол под чертом вздыбился, и из досок, будто челюсти, щёлкнули острые сучки, впиваясь в его бестелесную плоть. Люстра раскачалась, и с неё, как слеза, упала тяжелая капля остывшего воска — она попала черту на руку и зашипела, оставляя дымящийся ожог.

Черт впервые проявил эмоцию — холодную, аналитическую ярость. Он швырнул в сторону Квашни свою Книгу. Та раскрылась в воздухе, и с её страниц полетели не буквы, а острые, как бритвы, тени-облигации, векселя из тьмы. Они резали сущность Квашни, вырывая клочья пепла и памяти. От каждого пореза в воздухе звучал обрывок чужой жизни: плач женщины, ругань мужика, детский всхлип — долги, которые когда-то не были оплачены.

Квашня слабел. Он был духом этого дома, этой семьи, а черт представлял безличную, вселенскую машину долга. Силы были неравны.

И тогда мать, видя, как тускнеют искорки в лике хранителя, нашла в себе силы. Она не стала кричать или молиться. Она сделала то, что делала каждый день. Она подошла к печи, открыла тяжелую чугунную заслонку и, обжигая руки, выхватила из жара горсть золы — горячей, чистой, рождённой от огня её же очага.

— На! — крикнула она, не черту, а Квашне. — Держи! Это от нас!

И она бросила золу в сторону сгустка тьмы, бывшего хранителем.

Тлеющие искры встретили горсть домашнего жара и вспыхнули ослепительным белым пламенем. Квашня с гортанным, победным рёвом (похожим на гул раздуваемых мехов) вобрал эту силу в себя. Теперь он горел. Горел не адским, а домашним огнём — яростным, cleansing, священным.

Он ринулся на черта. Они не дрались, как существа, — они дрались как понятия. Первородный огонь дома против ледяной, бездушной арифметики долга. Пепел и сажа против пожелтевшего пергамента.

С последним, отчаянным усилием Квашня обволок черта собой, как тугой мешок из горячей сажи, и потащил его, извивающегося и шипящего, обратно — не к двери, а к печи. К той самой, открытой заслонке, за которой бушевало пламя.

— Твоя книга — в огонь! — прохрипел он. — А твой долг — в прах!

Раздался оглушительный, сухой хлопок, будто лопнул огромный пузырь. Кожаная Книга, брошенная на пол, вспыхнула синим пламенем и сгорела за секунду, не оставив пепла. А в печной трубе на мгновение взметнулся не красный, а чёрный, зловещий столб дыма, и в нём прозвучал отдалённый, полный бесконечной досады, вопль.

Потом всё стихло.

В доме пахло гарью и… чистотой. Как после грозы.

Квашня лежал у подножия печи. Он был едва различим — горстка холодного пепла, два окончательно потухших уголька и сломанная, обгоревшая лучина, похожая на кость. Он отдал всё, что имел — память о тепле, саму плоть дома — чтобы пережечь чужой закон своим правдой.

Елисей мирно спал в колыбели. На его лбу, прямо над переносицей, лежала крошечная щепотка ещё теплой золы, как знак защиты.

Квашню больше никогда не видели и не слышали. Но заслонка на той печи с тех пор всегда, даже в самый лютый мороз, оставалась чуть приоткрытой. Как будто кто-то, ставший самим огнём, навсегда остался на посту, наблюдая из жаркой темноты за порогом, за колыбелью, за своим домом. И в тишине дома теперь иногда слышалось не скрипение, а тихое, едва уловимое потрескивание — не дров, а тлеющей, вечной благодарности.

Больше интересного
в вк
https://vk.ru/club235385810

В дзен
https://dzen.ru/id/6967b46881e5767d08992fab

Куранты молчали. Экран оставался мёртвым — президент не вышел на связь. Новый год не наступил; время пошло вспять, календарь, взбунтовавшись, отсчитал назад: 30 декабря 2024.

Пульт моргнул и замер. В тот же миг погасли лампы, погрузив дом в ледяную тьму. Тишину разорвал хруст стекла: окна трескались одно за другим, невидимый кулак бил методично. Осколки шелестели, осыпаясь, как сухой снег.

Ни гирлянд, ни смеха, ни праздника. Всё застыло в тревожном ожидании. Воздух сгустился, трудно дышать. Дом затаил дыхание.

Сегодня пришёл он.

А значит, утром в домах обнаружатся пустые кровати. Снова. И никто не сможет объяснить, куда исчезли дети, словно их и не было вовсе.

(Сорян, что не выпустил в Новый Год)