TemnovDO

Потом начали потеть окна. Не снаружи, как от дождя, а изнутри, как будто дом дышал не воздухом, а водой. Тряпкой протирали - через час снова. Списали на лето, на печи, на старые рамы.

Потом в колодцах вода стала вести себя неправильно. Её черпали, ставили ведро на лавку, а через минуту поверхность в ведре становилась ровной и тёмной, как стекло. Не всегда. Как будто кто-то выбирал, когда показываться.

И только потом, когда уже стало трудно спорить с тем, что происходит, пришли первые сны. Одинаковые. У разных людей. Сначала говорили шёпотом, потом перестали рассказывать совсем. Сны всегда заканчиваются хуже, если их пересказывать.

*****

Марья Воронцова работала фельдшером на две деревни. Окольниково было старше, глуже и упрямее: здесь звали только когда совсем прижмёт. Зато когда звали - приносили не жалобы, а тело.

В тот день её вытащили из медпункта в пять утра. Не постучали, а просто открыли дверь, как к себе.

- Марья, вставай. - сказал мужик с опухшими глазами. - У нас Славка вернулся.

Она сначала не поняла, что значит "вернулся". Подумала - ушёл пить, пропал на ночь, пришёл побитый. В деревне это не новость. Но мужик не выглядел злым или облегчённым. Он был пустой, как после похорон.

- Откуда вернулся? - спросила Марья, уже надевая халат поверх майки.

Мужик не ответил сразу. Только сглотнул и посмотрел вниз.

- Из воды.

Она пошла с ним. По дороге заметила, что трава у забора мокрая, хотя дождя не было. На листьях висели тяжёлые капли, но не стекали. Двор держал влагу, как держат чужую руку - крепко, не отпуская.

Славка сидел на крыльце. Босой. Ступни были в сером налёте, сухом и мелком. Он держал руки на коленях и смотрел в одну точку. Пальцы у него были чистые, а под ногтями - тёмная полоска, будто он копал в мокрой саже.

Марья присела перед ним и попыталась поймать взгляд.

- Слав, ты меня слышишь?

Он моргнул. Вдохнул и выдохнул так ровно, что стало страшно. У живого человека дыхание всегда чуть неровное.

- Слышишь?

Славка повернул голову и вдруг улыбнулся. Улыбка была не его. Слишком спокойная, как у человека, который знает, чем всё закончится.

- Я дома. - сказал он, и голос у него был сухой, без хрипоты. Только в конце слова мелькнул второй звук, как эхо на полслога позже.

Марья дотронулась до его запястья. Кожа была холодной, но не как после озноба. Как после воды, которая стояла в тени.

В доме пахло мокрой тряпкой и чем-то сладким. Марья узнала этот сладкий запах позже, когда мох начал расти прямо из досок.

Жена Славки стояла у печки, с полотенцем в руках, и смотрела так, будто сейчас скажут приговор.

- Он где был? - спросила Марья, не поднимая голоса.

- На огород вышел ночью, - ответила жена. - И всё. С утра нет. А теперь сидит.

Марья заглянула Славке в рот. Язык бледный, губы сухие, а между зубами - тёмное, как грязь. Она решила, что это кровь. Провела ваткой - не кровь. Сажа.

Она дала ему воды. Он выпил, не морщась. А потом изо рта у него вышла капля. Чёрная. Капля упала на пол и не расползлась. Она лежала тенью.

Марья подняла взгляд на жену.

- Ночью не зовите его по имени. - сказала она, сама не понимая, откуда это взялось.

Жена кивнула слишком быстро.

- Мы и так не зовём. Он сам приходит.

Марья вышла на улицу и у крыльца вытерла руки о халат. Халат сразу пахнул железом, как после старой крови. Она подумала про сепсис, про отравление, про воду из колодца. Но в голове держалась другая мысль, простая и нелепая: это не болезнь. Это след.

В медпункте она открыла журнал вызовов и увидела новую запись. Аккуратным почерком, её же почерком, но она этого не писала.

Окольниково. Дом Славки. Вернулся.

*****

Фёдор Лаптев был трактористом и в Окольниково отвечал за дорогу. Не официально, не по бумаге, а по факту: если где-то размыло, если мостик повело, если колея ушла в грязь - звонили Фёдору. Он матерился, но ехал. Он любил технику и не любил, когда земля ведёт себя по-своему.

Летом, когда запах в деревне стал держаться дольше, он поехал к низине. Там, где дорога шла мимо старого березняка, вода всегда стояла близко, но раньше она была честная: видно, где лужа, где грязь, где кочка.

Кочек, которые всегда торчали в этом месте, почти не осталось. Земля стала ровной и гладкой, как после грейдера. Фёдор остановился, вышел из трактора и посмотрел на колею. Колея была сухая и чистая, без мокрых краёв и без следов. У низины так не бывает.

Он плюнул на землю. Плевок упал и не впитался. Лежал белым пятном.

Фёдор вернулся в кабину и поехал дальше, решив не думать. У него было правило: не думать, пока не сломалось.

Через десять минут он увидел свой же столб. Синий, с перекошенной табличкой "Окольниково". Он его сам ставил весной, чтобы грузовики не ехали по огородам.

Фёдор затормозил так, что трактор дёрнулся.

- Да ладно. - сказал он вслух.

Синий столб стоял слева, как и раньше. И березняк стоял. И канава была. Только следы его трактора шли не вперёд, а назад, в сторону деревни. Как будто он ехал туда и сюда одновременно.

Фёдор вылез и пошёл по колее. Через двадцать шагов увидел собственный след сапога. Тот же рисунок, тот же скол на носке. Рядом темнел свежий отпечаток босой ноги - мокрый, как будто по этой колее прошли только что.

Фёдор не любил говорить страшные слова. Он вернулся к трактору и развернулся. На развороте услышал звук, не похожий ни на двигатель, ни на птицу, ни на ветер. Скребок, как если бы по сухой доске тянули тупым ножом. Скребок шёл под землёй, прямо под колёсами, и уходил в сторону, будто выбирал, где мягче.

Когда он приехал домой, жена спросила, почему он так быстро.

Фёдор посмотрел на дом. Дом стоял как стоял, но под окном появилась зелёная полоса. Мох. Откуда мох в июле на сухой стене, если дождей почти не было.

- Дорога дурит, - сказал он.

Жена усмехнулась, но не весело.

- Не дорога, а сами дома.

Вечером они услышали, как дом дышит. Это было не от печки и не от трубы. Стена, в которой доски чуть разошлись, на секунду как будто втянула воздух, а потом выдохнула. Выдох был влажный и пахнул тиной.

Фёдор постучал по стене кулаком. Доска отозвалась глухо, как мокрая.

Изнутри, где должна быть сухая пустота, пришёл короткий чавкающий звук. Как если бы кто-то жевал медленно и без зубов.

Фёдор взял фонарь и посветил под дом. В щели между землёй и нижним венцом блеснула вода. Это была не лужа и не подтёк. Вода стояла, как глаз, и в ней не было отражения.

*****

Василиса Кузьмина жила на краю деревни, где за огородами начинался березняк. Ей было за семьдесят, и она говорила так, будто каждое слово надо выдохнуть экономно. В Окольниково над ней смеялись, пока могли. Потом перестали.

Когда появился запах, Василиса сказала:

- Не ваш это запах. Не от земли.

Когда начали потеть окна, она сказала:

- Дом плачет не от дождя.

Когда пришли первые сны, она сказала:

- Не рассказывайте. Не зовите.

Её слушали вежливо и делали наоборот. В деревне так устроено: пока беда не коснулась лично, она чужая.

После Славкиной ночи Василиса пошла к медпункту и долго стояла у двери. Марья открыла и увидела старуху с пустым лицом, без просьбы.

- Ты записываешь? - спросила Василиса.

Марья кивнула.

- В журнал. Чтобы не забыть.

Василиса вошла и посмотрела на стол. Там лежала пачка соли. Марья держала её не для готовки.

- Соль держи у порога. - сказала Василиса. - И не обещай никому. Даже себе.

Марья хотела спросить "почему", но старуха уже развернулась к выходу.

- И ещё. Если услышишь, что зовут по имени из пустого места - молчи.

Марья усмехнулась, чтобы спрятать страх.

- Я и так молчу, когда мне страшно.

Василиса посмотрела на неё так, будто это не шутка и не помощь.

- А надо молчать, когда хочется ответить.

*****

Через неделю Окольниково стало мокрым. Не дождливым, а мокрым. Влага стояла в воздухе, цеплялась к коже, не высыхала на полотенце. Тряпки в доме пахли так, будто ими вытирали не пол, а берег.

Собаки перестали лаять. Сначала ночью. Потом днём тоже. Они сидели у калиток и смотрели в одну точку, как Славка на крыльце. Если к ним подходили, они не рычали. Они отворачивались, как от хозяина.

Коровы начали давать меньше молока. Молоко было нормальным на вид, но на вкус - с железом. Марья попробовала раз и больше не пробовала.

Куры несли яйца с тонкой скорлупой. Скорлупа была влажной, будто яйцо только что из воды.

Кошки стали ходить осторожно, как по льду. Они обходили места в доме, где пол выглядел слишком ровным. А ровного в Окольниково становилось больше.

Сначала мох полез по низу стен, как зелёная плесень. Его сдирали, мазали известью, матерились. Он появлялся снова. Потом мох полез внутрь, под половики, под кровати, под печь. Он был мягкий, тёплый и влажный, как ладонь у лба больного.

Однажды ночью у Фёдора в доме из-под пола выдавило пузырь. Не воздух, не вода. Большой, как кулак. Он поднялся между досками, дрогнул, лопнул и оставил мокрую слизь, пахнущую сладко и гнило.

Жена вскрикнула, а Фёдор наступил на слизь сапогом. Сапог не провалился, но подошва стала холодной, как после холодной воды. Холод держался до утра.

Утром под подошвой осталась тёмная полоса. Не грязь. След.

В тот же день у соседей корова отказалась заходить в хлев. Её тянули за верёвку, ругались, били по боку ладонью, а она упиралась и мычала без звука, открывая рот так, будто забыла, как мычат. Под ногами у неё была сухая земля, но копыта оставляли мокрые отпечатки. Отпечатки быстро темнели и становились матовыми.

Ночью пропал пёс у Бессоновых. Не пропал насовсем, а пропал по-деревенски: дверь в сенях утром была закрыта, цепь висела на гвозде, а пса не было. К обеду он пришёл сам и лёг у порога. Лёг так, что его нельзя было обойти. Лежал, как сторож, только сторожил не дом - улицу. Слюна у него была тёмная, и пахла железом.

Фёдор хотел отвести его палкой, но палка прилипла к шерсти - шерсть была липкая. Пёс поднял голову и посмотрел на него глазами спокойными, почти человеческими. Фёдор выдернул палку и увидел на дереве тёмную полоску, как от сажи. Полоска не стиралась.

В ту ночь снова задышал дом. На этот раз не стена - пол. Доски у печки на секунду поднялись и опустились, и из щели вышел влажный воздух. Он был тёплый, и в нём было что-то жующее. Фёдор посветил фонарём в щель и увидел, как снизу ползёт мох. Не растёт, а ползёт, тонкой кромкой, как язык.

*****

К концу второй недели люди начали пропадать по одному. Не сразу. Сначала исчезла девчонка, которая любила бегать к речке. Сказали: утонула. Потом исчез мужик, который ушёл проверить сети. Сказали: запил и ушёл.

Но запил - это когда остаются бутылки и следы. А здесь исчезали так, будто человек вышел из двери и не дошёл до калитки.

Марья закрывала вызовы и видела, как меняется речь. Люди начали говорить короче. Не потому, что умнее, а потому, что слова стали опасны. В каждом "обещаю" слышался крючок.

Славка, который вернулся, начал ходить по деревне ночами. Его ловили у чужих окон. Он стоял и слушал. Не заглядывал, не стучал. Слушал.

Однажды он подошёл к дому Фёдора и тихо сказал в щель под дверью:

- Выходи.

Голос был не его. Фёдор узнал свой собственный тембр. Даже паузу узнал.

Фёдор взял соль и высыпал у порога полосой. Кристаллы легли ровно. Через минуту они стали серыми, как пепел. Снаружи кто-то тихо засмеялся, будто ребёнок.

Фёдор не вышел. Утром он нашёл у порога мокрый след босой ноги. След начинался на сухой земле и обрывался у самой соли.

*****

Через месяц исчезло пятеро, и в клубе собрали сход. Говорили громко, спорили, ругались. Обещали вызвать полицию, МЧС, военных, кого угодно. Слова летали, как камни, и каждый камень падал в воду.

Василиса сидела в углу и молчала. Её не спрашивали. Её вспомнили только тогда, когда свет в клубе мигнул и погас на секунду.

В темноте кто-то тихо сказал:

- Я здесь.

Фраза была ровная, без эмоции. Свет включили, все зашевелились, закашлялись, начали говорить ещё громче, делая вид, что не слышали.

Василиса поднялась и пошла к выходу. Её никто не остановил.

На улице туман стоял низко, хотя вечер был тёплый. В тумане, на уровне колен, мигнули огоньки. Несколько точек, тёплых, спокойных. Они моргнули в такт чужому дыханию.

Василиса остановилась. Огоньки поплыли вправо, показывая сухую полосу между дворами. Полоса выглядела удобной, как тропа к дому. На этой полосе не было ни одной кочки.

За Василисой из клуба выбежал мужик.

- Баба, ты куда? - крикнул он.

Её имя он не сказал. Но голос у него был громкий, и это было почти то же самое.

Огоньки мигнули чаще. Василиса бросила горсть соли на сухую полосу. Соль потемнела и ушла вниз, как в воду. Полоса смазалась и пропала.

Мужик выругался.

- Что ты творишь!

Василиса посмотрела на него спокойно.

- Я тебе дорогу не закрыла. Я тебе яму показала.

*****

На другой день мужики решили, что хватит "слушать бабьи страшилки". Притащили канистры, лопаты, топоры. Фёдор пригнал трактор к низине - думали вырезать воду канавой, чтобы ушла, как уходит нормальная вода.

Ковш вошёл в землю легко, как в мокрую тряпку, и сразу стало тихо. Не тише, чем обычно, а так, будто звук провалился вниз. Фёдор почувствовал, как под сиденьем что-то шевельнулось, и трактор чуть просел, будто его потянули за колёса.

- Назад! - крикнул кто-то, и голос прозвучал глухо, как через воду.

Фёдор дал газу. Колёса крутились, а трактор не ехал. Земля держала его мягко и крепко. Мужики бросились к тросу, начали цеплять, дёргать, материться. Трос натянулся и повёл вниз, как в яму.

Земля вздулась большим серым пузырём с тёмной каймой. Он дрогнул, лопнул и обдал ноги влажным. Влага не капала. Она цеплялась к коже и тянула холодом.

Фёдор высыпал соль прямо на след от колеса. Соль легла кругом, и на секунду трактор будто отпустило. Колёса нашли опору, машина дёрнулась и выскочила на сухое.

Они отъехали к огородам и решили жечь мох на стенах. Плеснули бензином на зелёную полосу, поднесли спичку. Огонь вспыхнул и тут же сел, как будто его накрыли мокрым. Вместо дыма поднялся туман, плотный и ровный.

В тумане на уровне колен мигнули огоньки. Несколько точек, спокойных, тёплых. Мужики увидели сухую полосу между дворами и пошли туда, уверенно, как к дому.

Василиса успела только сказать:

- Не ходи.

Слово было простое. Но оно прозвучало поздно. Один мужик шагнул на сухое и исчез по колено, без плеска, как в вату. Он рванулся, закричал, но крик ушёл вниз и стал шорохом. Остальные попятились, а огоньки мигнули чаще, как довольные.

Фёдор посмотрел на место, где исчезла опора, и увидел в тумане фигуру. Высокую. Ровную. Она стояла так, будто ждала решения. Лица не было, только тёмное пятно там, где должно быть.

Фёдор понял: раньше это было бы просто страхом. Теперь это было телом.

*****

Чёрная берёза без тени появилась на третий месяц. До этого на окраине, где березняк переходил в низину, росла старая берёза. Её знали все: на ветки кидали сети сушиться. Вокруг росла трава и осока.

Пень, про который потом будут говорить в снах, был не здесь. Здесь болото поставило свой узел, чтобы держать Окольниково на месте.

Потом берёза стала темнее. Белая кора ушла, стала чёрной и мокрой, а узоры на стволе пошли, как жилы. И самое странное - под ней перестала ложиться тень, даже в полдень. Земля вокруг стала ровной и мягкой, как губка.

Однажды утром Фёдор увидел, что возле берёзы стоит домик. Маленький, низкий, на тонких сваях, будто его поставили на воду, чтобы не утонул. Домика вчера не было. И никто не мог объяснить, откуда он.

Фёдор хотел пойти и посмотреть, но ноги сами остановились - ему вдруг стало ясно: туда нельзя без разрешения.

Вечером туда пошла Василиса. Она взяла корку хлеба и банку соли. Её несли руки, а ноги делали шаги сами, как по давно известной тропе.

Домик оказался ближе, чем должен был быть. Десять минут пути превратились в две.

У порога не было доски. Был мох, плотный, мокрый. Мох не приминался под ногой, а пружинил.

Внутри домика было темно, но не страшно. Темнота была как в колодце. От неё не ждёшь удара, от неё ждёшь воду.

Старик сидел у стены. Кожа у него была как мокрая кора, борода в тине, глаза усталые. Он не поднимался, не пугал, не улыбался.

Он сказал:

- Рано пришла.

Василиса поставила хлеб на мох.

- Поздно будет хуже.

Старик посмотрел на хлеб, потом на неё.

- Слова любишь.

- Люди любят. - ответила Василиса. - Я их отучаю.

Старик хмыкнул так тихо, что звук больше был похож на пузырь в воде.

- Не отучишь. Они в слова верят сильнее, чем в землю.

Василиса не спорила.

- Ты видишь, как оно растёт?

Старик молчал долго. Потом сказал:

- Оно не растёт. Оно вспоминает.

Василиса стиснула губы. Ей хотелось спросить "что", "почему", "когда". Но она знала: вопросы здесь тоже цена.

- Дорога петлёй пошла, - сказала она вместо этого. - Люди уже не выходят, как раньше.

Старик кивнул.

- Место есть. Места нет.

Эта фраза прозвучала спокойно, как про погоду.

Василиса почувствовала, что у неё холодеют пальцы.

- Кого оно забирает?

Старик поднял взгляд. В его глазах не было злости. Было усталое равнодушие, как у воды.

- Кого зовут. Кого ждут. Кого ищут.

Василиса поняла, что услышала ответ, который не спасёт никого. Она поднялась.

- Ты с людьми говоришь?

Старик посмотрел на тёмный угол.

- Я с водой говорю. Люди слышат, если тихо.

Василиса вышла, не оборачиваясь. За спиной домик остался там же, но на шаг ближе, чем был. Как будто берёза притянула.

*****

После домика люди начали видеть старика и днём. Сначала как тень у воды. Потом - как фигуру в тумане. Он стоял у берёзы, и рядом с ней туман становился ровнее, спокойнее.

К нему пошли те, кто уже не мог терпеть. Пошли с просьбами. Просьбы произносили вслух. И в тот же день у этих людей садился голос.

Они возвращались домой и говорили хрипом. Родные не узнавали их по голосу и раздражались, будто перед ними чужой. Это было хуже, чем молчание. Молчание хоть честное.

Марья видела это и записывала. В журнале вызовов появлялись слова, которых она не писала.

Голос забрали. Тихо.

Она закрывала тетрадь и прятала её в шкаф, но утром тетрадь лежала на столе раскрытая. На странице была мокрая кайма, как будто тетрадь ночью дышала вместе с домом.

*****

Серьёзные вещи начались тогда, когда в Окольниково перестали пропадать по одному. Исчезать стало то, без чего деревня перестаёт быть деревней: лавки, калитки, дома.

Сначала исчезла лавка у магазина. Стояла всегда, на ней сидели мужики. Утром её не было. Доски на земле - нет. Следов - нет. Место на земле было мокрым, как после ведра, и пахло сладким.

Потом исчезла калитка у соседей. Сама ограда стояла, а калитки нет. Как будто человек живёт, но входа к нему нет.

Потом исчез дом на углу. Не сгорел, не развалился. Просто на его месте стоял мох и вода, и воздух там был холоднее.

Люди начали говорить: "это кто-то украл". Им было легче поверить в воров, чем в то, что дом можно забрать без рук.

В ту ночь Фёдор услышал, как под домом кто-то ходит. Не крыса. Тяжёлые шаги, мокрые, с паузой. Он посветил фонарём в щель и увидел глаз. Не человеческий. Чёрный круг без блика. Глаз моргнул один раз, и фонарь мигнул вместе с ним.

Из-под пола пришёл короткий влажный хлюп, и доска у печки на секунду приподнялась, будто кто-то снизу проверил, мягкая ли она.

Фёдор высыпал соль по периметру пола. На утро соль стала серой и слежалась, как мокрый песок.

В ту же ночь у соседей пропала собака. Утром собака сидела на крыльце. Мокрая. Молчаливая. У неё были две лишние складки на шее, будто кожа стала больше, чем тело. Она смотрела в дом и не моргала.

Хозяин попытался погладить. Собака не отстранилась. Но под ладонью шевельнулось что-то твёрдое, как корень.

*****

К середине августа к Марье пришла женщина. Марья сначала подумала: заблудилась, пришла с берега, мокрая, бледная.

Женщина стояла у окна медпункта и смотрела внутрь. На ней была рубаха, мокрая, прилипшая к телу. Лицо было знакомое, но Марья не могла вспомнить - откуда. Это было самое неприятное: знакомое без памяти.

Марья вышла на крыльцо.

- Вам плохо?

Женщина улыбнулась. Улыбка была тихая, правильная.

- Помоги. - сказала она.

Голос был тёплый, женский. И в конце каждого слова мелькал второй звук, мокрый.

Марья почувствовала, что ей хочется шагнуть ближе: не помочь, а просто подойти. Так тянет к тёплой батарее в холоде.

Изнутри, из коридора, прозвучал другой голос. Детский.

- Марья.

Она вздрогнула. В медпункте детей не было. Она жила одна.

Женщина у окна повернула голову, как будто слушала. Потом снова посмотрела на Марью.

- Скажи, что придёшь. - попросила она.

Марья не ответила. Она закрыла дверь и опустила засов. Сердце билось быстро, рот пересох. Снаружи у окна раздался тихий смешок - короткий, как выдох.

Через минуту женского силуэта у окна не было. На стекле остался мокрый след ладони, тонкой и длинной. След не стекал. Он висел на стекле как рисунок.

Марья протёрла его тряпкой. На тряпке осталась чёрная полоса, и тряпка пахнула железом.

Она поняла, что дальше будет хуже. Не потому, что пришла женщина, а потому, что она почти ответила.

*****

К концу августа дома в Окольниково стали похожи друг на друга не внешне, а по звуку. Днём они ещё держали вид: крыши, наличники, занавески. А вечером, когда падала жара, из каждого дома выходил одинаковый влажный выдох. После выдоха в сенях становилось скользко, и по углам начинало тихо хлюпать, хотя луж там не было.

Мох добрался до печных поддувал. Он рос не как плесень, а ровно и упруго, в одну сторону, словно его кто-то приглаживал. Его вырывали - он оставлял на досках тёмные нитки, похожие на жилы. Соседка Марьи пришла и сказала, что у неё под половиком пошли "пузырьки". Марья подняла половик и увидела: из щели между досками выходят маленькие серые пузыри, лопаются и оставляют мокрый ободок. Ободок не высыхал.

Живность стала вести себя тише, чем должна. Куры перестали хлопать крыльями. Поросята перестали визжать. Коровы стояли у стенок хлева и смотрели в одну точку, будто слушали. Только кошки ещё пытались быть кошками: ходили по краю, проверяли лапой, останавливались перед "слишком ровным". Но и они начали спать на подоконниках, глядя в темноту, как в воду.

Фёдор однажды ночью проснулся от того, что кто-то в доме глотнул. Не человек. Дом. Звук был короткий и мокрый. После этого по комнате пошёл запах железа, и на стекле у окна выступил круглый матовый след, как дыхание. Фёдор поднялся, прошёл к двери, хотел выйти на крыльцо - и увидел, что доски крыльца заросли мхом так плотно, будто это уже не доски, а берег.

Он вышел всё равно и услышал, что на улице кто-то разговаривает. Не громко. Почти шёпотом. Фёдор пошёл на звук и увидел у колодца двоих мужиков. Они стояли над ведром и слушали воду, как радио.

Один сказал:

- Он говорит.

Второй кивнул и добавил:

- Сказал, чтобы не жгли. Поздно.

Фёдор заглянул в ведро. Вода была чёрная и гладкая. В ней не было отражения лица. Только тёмная глубина, как будто ведро стало дырой.

Из глубины пришёл тихий голос:

- Не зовите.

Фёдор отступил. Мужики не отступили. Они стояли, как зачарованные, и в этот момент из их ртов вышел сухой, чужой хрип. Слова не получились.

Фёдор понял, что старик говорит со всеми. Просто не все слышат вовремя.

Наутро этих мужиков в деревне не узнали по голосу. Они открывали рот и пытались объяснить, что слышали, но выходило одно и то же, тонкое и чужое. Жёны кричали на них, как на пьяных. А мужики смотрели в землю и тёрли горло ладонью, будто там осталась чужая верёвка.

*****

Окольниково затянуло в одну ночь, но готовило эту ночь долго. Днём было жарко. Люди работали в огородах и делали вид, что всё как всегда. К вечеру туман поднялся низко, ровно, без ветра.

Телефоны ловили сеть, но звонки не проходили. СМС уходили, но возвращались пустыми. На экране было "доставлено", а в голове - тишина.

Фёдор решил уехать. Он завёл трактор, посадил жену, мешки с вещами, документы. Поехал по дороге, которую знал.

Через пятнадцать минут увидел свой же столб. Синий. "Окольниково".

Жена не заплакала. Она просто посмотрела на него и сказала:

- Мы уже были.

Фёдор развернулся и поехал в другую сторону. Через двадцать минут увидел тот же столб. Туман стал плотнее, и в нём на секунду промелькнула фигура. Высокая, неподвижная. Как человек, но без лица. Фигура стояла в стороне от дороги, и вокруг неё туман был темнее.

Фёдор затормозил. Сердце ударило в горло.

Фигура подняла руку и медленно, очень спокойно, провела пальцем по воздуху. Не угрожая. Отмечая.

В тот момент трактор заглох.

Фёдор попытался завести снова. Стартер крутил, мотор не схватывал. Как будто топливо стало водой.

Жена прошептала:

- Не смотри.

Фёдор не смотрел. Он смотрел в руль. Но боковым зрением видел, что фигура не уходит. Стоит и ждёт, пока они решат.

На заднем сиденье зашуршали мешки. Фёдор обернулся и увидел, что мешок с документами мокрый. Вода выступила из бумаги, как пот. Паспорта стали мягкими, страницы липли друг к другу. Чернила расплывались, а в некоторых местах исчезали совсем.

Фёдор понял простую вещь: если место можно забрать, можно забрать и бумагу.

Он вылез из трактора и пошёл к туману, в сторону чёрной берёзы. Ноги сами выбрали направление. Фёдор упрямо шёл как на работу: он же чинил дороги и верил, что землю можно заставить держать. Он просто знал, что если где-то есть выход, то он будет у того, что здесь всё держит на месте.

У берёзы стоял домик. Тёмный, низкий. На сваях. Вокруг вода стояла гладко.

Старик сидел у порога. Смотрел на Фёдора так, будто видел его давно.

- Поздно. - сказал старик.

Фёдор сглотнул. Вкус железа поднялся во рту, как от крови.

- Выход где?

Старик не улыбнулся.

- Выход там же, где вход.

Фёдор понял, что это не ответ. Это предупреждение.

Старик кивнул на воду.

- Она всё равно вспомнит. Ты только реши, что ты отдаёшь.

Фёдор хотел сказать "ничего", но за спиной, из тумана, прозвучал голос жены:

- Федя!

Она не кричала. Просто позвала. И в этом слове было столько жизни, что туман на секунду как будто шевельнулся.

Старик закрыл глаза.

- Вот. - сказал он тихо. - Крючок.

Из воды поднялся пузырь. Большой, как голова. Он дрогнул и лопнул без звука. Изнутри пахнуло сладким.

Фёдор обернулся и увидел, что туман между трактором и домом стал плотнее. В нём шевелились тени. Уже не огоньки. Не голоса. Тела.

Старик сказал:

- Место есть. Места нет.

И добавил, почти без голоса:

- Берёза держит место.

Фёдор посмотрел на берёзу. Ствол был чёрный и мокрый, а под ним не было тени, как будто солнце обходило это место стороной. И вокруг берёзы вода стояла гладко, будто ждала.

Василиса подошла к домику из тумана. Она шла медленно, но ровно, как по последней своей тропе.

- Ты говорил. - сказала она старику. - Они не слушали.

Старик посмотрел на неё устало.

- Ты тоже слушала не сразу.

Василиса не обиделась. Она кивнула.

- Дай им слово. Любое. Чтобы не звать.

Старик долго молчал. Потом снял с пальца тёмное кольцо. Не металл. Похоже на монету, но без рисунка.

Он положил её на мох.

- Глухая. - сказал он. - Положишь на язык - не скажешь лишнего. Но потом не услышишь нужного.

Василиса взяла монету двумя пальцами, как горячее.

- Цена понятная.

Старик посмотрел на Марью, которая стояла чуть в стороне, прижимая к груди тетрадь вызовов. Она не помнила, как дошла сюда. Только знала, что если отпустит тетрадь, она забудет, что было.

- Ты пишешь, - сказал старик.

Марья кивнула.

- Пиши до конца. Потом всё равно сотрут - и на бумаге, и в голове. Но пока запись держится, это нитка: по ней ещё можно вспомнить, кого забрало и где искать.

В тумане зашевелились фигуры. Длинные, мокрые, с руками, которые тянулись не чтобы хватать, а чтобы отмечать. Одна из фигур остановилась у трактора и наклонилась к кабине, как к колодцу.

Фёдор услышал знакомый влажный хлюп - тот, что раньше был под полом. Теперь он был в тумане.

Жена Фёдора шепнула:

- Федя, давай домой.

Голос был её, но интонация была чужая. Слишком мягкая.

Фёдор понял, что дом уже не там, где был. Дом теперь здесь, в тумане, и он зовёт.

Марья открыла тетрадь. Страницы были влажные. Чернила расплывались, но последние строки держались.

Окольниково. Поглощение. Туман стоит. Дома дышат.

Она подняла голову и увидела, что домики вокруг берёзы уже не дома. Стены заросли мхом, окна запотели изнутри, двери стали мягкими, как мокрая ткань. Домов было много, но они стояли слишком близко, как будто деревня сжалась в комок.

Изнутри одного дома донёсся чавкающий звук. Потом - короткий вдох, как у Славки на крыльце. Потом - тишина.

Старик сказал спокойно, как про погоду:

- Вот и всё.

Туман сделал шаг. И Окольниково исчезло не в темноте, а в воде, которая не плеснула.

*****

Утром на карте ещё можно было найти Окольниково. Карандашом. На бумаге. На экране.

На месте дороги была петля. На месте домов - мох и гладкая вода. На месте клуба - туман, который стоял стеной, как занавес.

Говорили, что из Окольниково всё-таки успели уйти несколько человек. Пришли в соседние деревни без вещей, с мокрыми документами, где буквы расплылись и стали пустыми. Они не рассказывали, как вышли. Они только просили не звать их по имени и закрывали рот ладонью, когда рядом становилось тихо. У всех у них во рту держался металлический привкус, как будто они ещё дышали тем туманом.

На краю этой стены стояла чёрная берёза без тени. Вокруг неё вода была гладкая, без блика. Рядом на сваях стоял маленький домик, и в нём кто-то жил.

Иногда из тумана доносилось:

- Место есть.

А дальше - тишина.

В кабинке у крайней стены стоял кроссовок. Сухой, чистый, с двойным узлом на шнурке. Будто её сняли не в драке, а дома, перед сном. От кроссовка тянулась мокрая полоска по плитке, ровная, без разрывов, как след от мокрой верёвки. Полоска уходила к унитазу и обрывалась у края чаши.

Если наклониться, в чёрной воде можно было услышать вдох и выдох. Не плеск и не бульканье. Ровный, терпеливый звук, как у человека, который сидит под водой и не торопится.

Запах хлорки держался у двери, а дальше начиналось другое. Влажная тина, холодная железка, мокрая тряпка, которую забыли в ведре. И ещё - что-то сладкое, как в жару у раздавленной ягоды. Это в школе тоже не должно было появляться.

Вода не шевелилась даже от сквозняка. Лампа под потолком мигала, но на поверхности не возникало ни одной ряби. Тёмное не отражало. Оно просто лежало в чаше и делало вид, что это обычная вода.

Тимуров кроссовок стоял рядом, и от этого было хуже всего. Вещи здесь оставались правильными. Значит, неправильно было место.

*****

Павел приехал без сирены. Это было правило, которое в деревне понимали лучше любого приказа: если сирены нет, значит, помощь уже не про помощь, а про то, чтобы не стало хуже.

В школе пахло мокрой тряпкой и тиной, и этот запах не должен был быть здесь. В коридоре стояли взрослые. Они держались кучно, как на похоронах, и всё равно каждый говорил отдельно, громко, упорно, будто голосом можно вытянуть из стены живое.

Имя мальчика повторяли снова и снова. У кого-то оно срывалось на крик, у кого-то на шёпот, но звучало одинаково тяжело. Павел слушал и ловил себя на том, что тянет ладонь к рту, как будто рот - дверь, которую надо закрыть.

- Тимур! - крикнул мужчина, и слово отлетело в конец коридора.

Из глубины здания ответил мокрый шорох. Не шаги. Не вода в трубах. Сухое место зашевелилось, как если бы по линолеуму протащили мокрую тряпку.

Люди замолчали, потом заговорили ещё громче, делая вид, что не слышали. Павел поднял руку.

- Тихо. - сказал он.

Его услышали только те, кто уже боялся. Остальные продолжали звать.

Кто-то сорвался и побежал в конец коридора, туда, где туалет. Женщина шла быстро, не глядя по сторонам, как по привычной тропе. Павел успел догнать и схватить её за плечо.

- Не туда. - сказал он.

Женщина вырвалась, но в этот момент из-за двери туалета снова пришёл мокрый звук. Не громкий. Даже не страшный. Он просто был слишком близко, как дыхание в ухо.

Женщина остановилась сама. Она смотрела на дверь и вдруг поняла, что дверь смотрит на неё в ответ.

Галя стояла у стены и держала журнал обеими руками, как щит. Лицо у неё было белое, губы сухие. Она не плакала - в ней уже не было места для этого.

- Я видела, куда он ушёл. - сказала она, когда Павел подошёл. - Его утащило не в лес. Его утащило в воду, прямо здесь, в школе. В туалете.

Павел хотел сказать, что в школе нет болота. Что это невозможно. Но в голове встал унитаз с чёрной водой, и почему-то сразу представились пальцы, похожие на корни. Невозможность стала просто словом.

- Вера здесь? - спросил он.

- Я звонила. - сказала Галя. - Она уже идёт.

*****

Вера пришла без торопливости, но мокрая по локти, как всегда. Будто шла не по улице, а по кромке. Она увидела толпу и не сказала ни слова. Только провела взглядом по лицам и сразу нашла тех, кто уже начал слушать тишину.

Илья был рядом, с сумкой и усталыми глазами. В кармане у него лежало око Нави, завёрнутое в бумагу. Он держал руку на кармане, как на пульсе.

Вера наклонилась к Павлу.

- Сначала рот. - сказала она тихо. - Потом ноги.

Павел понял без уточнений. Он поднял ладонь выше.

- Не звать. - сказал он громче. - Не кричать имя. Всем.

Кто-то хотел возразить, но из туалета снова пришёл мокрый шорох, и спорить стало труднее.

Вера кивнула Илье.

- Покажи.

Они прошли к служебному коридору. Там было темнее, и лампы моргали, как на старой фотографии. Галя пошла за ними, но держалась на шаг сзади, будто боялась наступить на чужой след.

У двери туалета пахло хлоркой и болотом одновременно. Вера не вошла первой. Илья вошёл.

Кроссовок лежал на месте. Двойной узел держался, как обещание. Чёрная вода в чаше не колыхалась.

Илья достал око Нави и посмотрел в дырку на секунду.

Плитка стала темнее, а мокрая полоска - ярче. Она продолжалась дальше, за дверь, по коридору, к чёрному ходу. Там, где полоски не должно было быть, она была. Тонкая, уверенная, как нитка.

Илья убрал око и выдохнул. Во рту у него появился металл.

Вера коснулась его запястья двумя пальцами.

- Не смотри долго. - сказала она.

Павел видел, как Илья вздрогнул. Он видел это уже не первый раз: после некоторых вещей тело дрожит, даже если голова пытается держать порядок.

- Через задний выход. - сказал Павел. - Пока люди не сорвали себе язык.

*****

За школой туман лежал ниже, чем утром. Не плотный, но липкий. В канаве вода стояла чёрная, и в ней не отражалось небо. Илья бросил в неё щепотку соли. Белое легло на поверхность и сразу посерело. Кристаллы поплыли к одному краю, будто вода сама выбрала направление.

Вера пошла первой. Павел шагал рядом и слушал, как меняется звук. В двух шагах от школы слышно было, как кто-то говорит за окнами. Ещё через десять шагов голоса стали глухими, как через стену.

У первой чёрной берёзы туман стоял плотнее. Вера приложила клык к коре. Кость стала холодной, и у Павла в пальцах на секунду свело суставы.

Вера убрала клык.

- Порог. - сказала она.

Слово прозвучало просто, но Павел почувствовал, что дальше начинается другое.

Они вошли в туман. Звук стал тоньше. Лес был рядом, но птиц не было. И мошка исчезла, хотя час назад жрала лицо.

Справа, из тумана, прозвучало:

- Павел.

Голос был ровный и чужой. Не страшный сам по себе, страшный тем, что попал в имя.

Павел не ответил.

Вера бросила горсть соли под ноги и провела линию. Воздух над солью дрогнул, и голос оборвался, будто его перерезали.

Они пошли дальше, и туман стал плотнее. Лес стоял рядом, но деревья будто отодвинулись, оставив между стволами лишнее расстояние.

Впереди загорелись огоньки. Несколько точек на уровне колен. Тёплые, спокойные. Они мигнули и замерли, словно ждали ответа.

Павел сделал вдох, и огоньки мигнули вместе с ним.

Илья остановился. Он вспомнил опушку и то, как туман учится дыханию. Он сжал зубы и попытался дышать тише, ровнее. Огоньки замедлились, как если бы слушали.

Вера подняла руку, и все замерли.

Огоньки поплыли в сторону, показывая сухую полосу. Она выглядела удобной, гладкой, как дорога. Галя дёрнулась вперёд, потому что ноги сами тянутся туда, где сухо.

Вера бросила соль на полосу. Кристаллы потемнели и ушли в мох, как в воду. Сухая дорожка смазалась и пропала.

Огоньки мигнули чаще и отступили. Илья услышал тихий смешок, не голосом, а воздухом. Он не понял, что смеётся, но понял: их проверили.

Снизу пришёл другой звук. Не шорох и не плеск. Скребок, ровный, будто кто-то проводил тупым ножом по дереву. Скребок шёл под ногами и уходил в сторону, выбирая место, где мягче.

Вера достала клык и поставила его в мох, как метку. Кость сразу стала холоднее. Она обсыпала вокруг щепотку соли, и воздух над линией дрогнул.

Скребок остановился. На секунду стало слышно, как вдалеке кричат у школы, и от этого Павлу захотелось вернуться. Желание было чужое, липкое.

Вера выдернула клык.

- Идём. - сказала она. - Не слушаем, что хочется.

*****

В трясине земля стала мягкой. Не мокрой, а живой. Под подошвой она отдавалась назад и возвращалась, как пружина. Корни выпирали из мха и цепляли штанины, не больно, но настойчиво, как пальцы.

Галя шла рядом с Ильёй. Она держала руки прижатыми к себе, чтобы не тянуться вперёд. Илья держал её за локоть.

Мох под ботинком Павла дрогнул. Сначала едва, потом сильнее. Из земли полезли тонкие нити и потянулись к подошве.

Вера не сказала "корневик" вслух. Она просто воткнула берёзовый шип рядом с ногой Павла.

Земля на миг стала жёстче. Нити отпустили. Вера выдернула шип и стиснула пальцы. Кисть дрогнула, будто по ней ударили холодом.

Она не пожаловалась. Только сжала руку в кулак и разжала.

Илья оглянулся и не увидел следов. Мох за ними был целый. Будто они не проходили.

Павел хотел спросить, как они вернутся, но увидел, что Вера идёт ровно, без оглядки, и понял: назад в этих местах всегда хуже, чем вперёд.

*****

На ветке чёрной берёзы сидела птица. Перья мокрые, но вода с них не капала. Она смотрела прямо и не моргала.

- Чернушка. - сказала Вера.

Павел поднял голову.

- Покажешь? - спросил он, и сам услышал, что это звучит как просьба.

Вера не ответила. Она достала сухой хлебец и положила на кочку.

Птица слетела, клюнула и каркнула коротко. Потом перелетела дальше и снова каркнула, уже впереди.

Павел открыл рот, чтобы сказать "идём", и почувствовал, что горло не слушается. Вместо голоса вышел тонкий хрип, не его. Он сжал шею ладонью и посмотрел на Веру.

Вера смотрела на него спокойно, без жалости.

- Теперь молчи. - сказала она.

Павел попытался кашлянуть, чтобы вернуть себе звук. Кашель вышел сухой, и от него стало больно в груди. Он вдохнул глубже и почувствовал вкус железа, как после крови.

Галя посмотрела на него и сразу отвела взгляд. Ей было проще смотреть в туман, чем на чужой голос, который стоит в горле у живого человека.

Чернушка каркнула ещё раз и перелетела дальше. Павел хотел спросить, долго ли это будет, но понял, что вопрос сейчас тоже плата.

Чернушка перелетала вперед, от берёзы к берёзе. Они шли за её карканьем, как за ниткой.

*****

Тропы не было. Было место, где мох стал слишком ровным. Без кочек и корней. Гладкая зелёная поверхность, как настил.

Галя шагнула было вперёд, и Илья дернул её назад.

- Не надо. - сказал он.

Вера присела и бросила соль на край ровного. Кристаллы посерели и остались лежать, как на стекле.

Вера поднялась и пошла в обход, не объясняя. Павел понял по одному: туда не ступают.

Илья посмотрел на гладкий мох дольше, чем надо. Ему показалось, что под зелёным ходит тёмная волна, медленная, тяжёлая. Не вода, а что-то, что двигает воду.

Галя шепнула:

- Там кто-то есть.

Вера не остановилась. Она только махнула рукой, чтобы Галя не тянула шею и не слушала. В тумане слушают не ушами, а всем телом, и тело всегда ошибается первым.

Они обошли по кочкам. Там было неудобно и медленно, и в какой-то момент показалось, что они идут уже полчаса. Потом ещё. Солнце стало ниже слишком быстро, и воздух изменился, как перед вечерней грозой, хотя небо было тем же.

Павел не мог это доказать. Он просто почувствовал: здесь время делает шаги не вместе с людьми.

*****

Заводь встретила их тишиной воды. Чёрная поверхность стояла ровно, без блика. У кромки торчали бледные стебли, как сухие кости.

Вера срезала один и сунула Илье. Стебель был холодный на ощупь.

Илья пошёл первым. Он держал стебель низко, у самой земли. Там, где под кочкой была вода, стебель темнел и мокнул. Там, где было твёрдо, оставался сухим.

На дальнем куске суши стоял мальчик. По щиколотку в воде. Штанины сухие. Лицо пустое. Он смотрел вниз, будто слушал что-то в глубине.

На второй ноге кроссовка не было. Носок был серый, мокрый только по краю, как от росы. На шее темнели точки, похожие на уколы, и от них пахло сыростью сильнее, чем от воды.

Рот у мальчика был приоткрыт. Между губами блестела тонкая нитка, почти прозрачная. Она тянулась вниз и исчезала в чёрном, будто кто-то держит его за дыхание.

Галя сделала шаг, и в этом шаге было имя, хотя она его не произнесла.

Илья удержал её за локоть.

- Тише. - сказал он.

Из воды поднялись лица. Потом руки. Они не выходили на сушу. Они держались за кромку и тянулись пальцами, как корни.

Одна открыла рот и сказала ровным учительским голосом:

- Галина, обернись.

Галя зажмурилась. Губы её дрогнули, но звук не вышел.

Вера рассыпала соль дугой у кромки. Белое легло на мокрый мох. Лица в воде отодвинулись на полладони, но не исчезли.

Павел привязал верёвку к корню. Узел вышел кривой, потому что пальцы у него были влажные, хотя дождя не было. Он дёрнул верёвку, проверяя, и почувствовал тяжесть, которая не была тяжестью человека.

Илья сделал петлю и пошёл вперёд. Он шагал медленно, как по минному полю. Вода рядом не плескала, но тянула воздух вниз.

Мальчик поднял голову и прошептал:

- Я здесь.

Фраза была не детская. Ровная, чужая. Но глаза моргнули по-детски.

Илья не ответил. Он накинул петлю мальчику на грудь. Со второго раза верёвка легла правильно.

Под водой что-то шевельнулось. Верёвка дёрнулась вниз. Холод пробежал по ладони Павла.

Вера сказала тихо, так, что слышно было только рядом:

- Ровно.

Павел потянул. Без голоса, всем телом. Илья потянул вместе с ним.

Мальчик сопротивлялся не руками и не ногами. Он висел, как мокрая одежда. Тяжесть шла снизу, из воды, и тянула не к земле, а в пустоту под водой.

Мальчик вышел рывком. За ним потянулась мокрая нитка, тонкая, липкая, и лопнула с тихим звуком, будто оборвали мокрую ткань.

Мальчик упал на мох и задышал часто. На секунду он посмотрел на Галю и узнал. Потом взгляд снова ушёл вниз.

Под водой у кромки шевельнулось что-то крупнее рук. Вера не посмотрела. Она бросила соль ближе к воде, и соль тут же потемнела.

- Назад. - сказала она.

*****

Назад шли быстро, но без бега. Мальчика держали на верёвке, как на страховке. Илья нёс его на руках, чтобы ноги не касались мха. Галя шла рядом и держала ладонь мальчика, будто боялась, что он снова уйдёт сквозь пальцы.

В трясине корни снова проверили их ноги. Мох дрогнул под пяткой, и Павел почувствовал, что его тянут. Он упёрся, и верёвка на плече натянулась, как струна. Вера воткнула шип, и мох отпустил.

Когда они вышли к порогу, туман стал тоньше. Звук вернулся рывком. Вдалеке снова было слышно, как кричат у школы.

Из тумана сзади прилетело слово. Не громкое. Почти ласковое. Павел услышал свой голос, хотя рот у него был закрыт.

- Павел. - сказал туман.

Он не обернулся. Он только сильнее сжал ремень сумки, чтобы пальцы помнили, что он живой.

Вера провела солью линию на земле и прошла первой. Остальные шагнули следом. Павел не оглянулся. Он знал: оглядываться здесь - значит оставлять часть себя.

*****

У школы толпа увидела мальчика на руках и замолчала. Потом кто-то не выдержал и выкрикнул имя. Слово вылетело в воздух и повисло, как крючок.

- Тимур!

Из дальнего края двора ответил мокрый шорох. Тот же, что в коридоре. Люди отпрянули, и несколько человек закрыли рот ладонью.

И сразу за шорохом, уже ближе, чем должен был быть, прозвучало:

- Я здесь.

Никто не понял, кто сказал. Мужчина, который крикнул имя, стоял с открытым ртом, и губы его шевельнулись, но звук не вышел.

Павел хотел приказать разойтись, но голос у него был чужой. Он поднял руки и показал назад. Этого хватило.

*****

В медкабинете свет бил в глаза. Воздух был сухой, и от этого казался ненастоящим. Илья положил мальчика на кушетку и проверил пульс. Сердце было. Дыхание было. Но кожа оставалась холодной, и под ногтями темнела земля, которая не хотела смываться.

На лодыжке был тёмный круг, ровный, сухой. Как отметка.

Галя села у стены и смотрела, не моргая.

- Он меня слышит? - спросила она.

Илья не ответил сразу. Он смотрел на рот мальчика, на губы, на то, как они дрожат, пытаясь сказать слово.

Мальчик открыл глаза.

- Там... - прошептал он и замолчал.

Потом добавил, совсем тихо, будто не своим голосом:

- Карта.

Его правая рука была сжата. Илья разжал пальцы осторожно.

В ладони лежал мокрый обрывок бумаги. Тонкий, как лист из тетради. На нём были линии карандашом и точка. Бумага была мокрая, но линии не расплывались.

Вера взяла обрывок двумя пальцами и посмотрела, не торопясь.

Павел смотрел тоже. Горло у него было чужое, и он не мог сказать вслух, но внутри поднялось то самое холодное чувство, которое бывает перед плохим решением.

Илья поднёс бумагу к лампе. Свет прошёл насквозь, и на секунду показалось, что внутри листа лежит тонкая тёмная плёнка. Как грязь, которую не отмыть.

Вера провела ногтем по краю. Бумага не рвалась. Она держалась крепче, чем должна.

Павел вспомнил школьные тетради и мокрые пальцы детей. Там всё расползалось от одной капли. Здесь вода держалась и не уходила, будто лист не хотел отпускать то, что принёс.

Мальчик моргнул и произнёс тихо, чужим тембром:

- Карта есть. Места нет.

Слова прозвучали в комнате чужими, но все услышали их одинаково. Вера не спросила, что он видел. Она просто положила обрывок на стол рядом с солью, и по краю листа медленно выступила тёмная влага, как чернила.

Снаружи, в школьном коридоре, кто-то снова засмеялся по-детски. Смех оборвался на первом вдохе, и вместо него в тишине прозвучало то самое, ровное:

- Я здесь.

В кабинетах одновременно шевельнулись тетради. На чистых листах проступили одинаковые линии, тонкие и мокрые, и чей-то шёпот произнёс имя безо рта и без дыхания.

*****

Галя пришла в школу раньше детей. В деревне так и делали: если хочешь, чтобы всё выглядело нормально, ты должен прийти раньше и сделать вид, что так и было. Дверь в коридор поддалась тяжело, будто набухла за ночь. Внутри пахло мелом, мокрой тряпкой и чем-то ещё, не школьным, не бытовым.

Она щёлкнула выключателем. Лампы загорелись не сразу, мигнули, и на секунду коридор стал серым, как на старой фотографии. Галя задержала дыхание и прислушалась. Тишина была ровной, но в ней слышалось что-то издалека, слабый плеск, который не мог быть здесь. Она пошла к своему кабинету и поймала себя на том, что ставит ногу осторожнее, чем обычно: пол казался ненадёжным, будто мог провалиться.

Она открыла форточку. Воздух не пошёл. Галя закрыла форточку и увидела на раме след от пальцев, тёмный и сухой, сажистый. Она вытерла пальцы о юбку и сразу почувствовала себя глупо: испугалась собственной тени.

На столе лежал журнал. Галя раскрыла его, чтобы заняться привычным: отметить присутствующих, держаться за буквы и цифры. Страницы были чуть влажные по краю, и бумага пахла не типографией, а сыростью. Она пролистнула и увидела в одном месте тёмное пятно, как отпечаток ладони, только ладонь была слишком тонкая, вытянутая. Галя захлопнула журнал и сказала себе, что это вода, что это дети с мокрыми руками, что это лето и форточки.

Звонок на урок прозвенел коротко и хрипло, будто его тянули по проводу. Дети вошли шумно, но шум тут же затих, когда они увидели её лицо. Она улыбнулась, потому что должна была улыбнуться, и сказала:

- Садимся. Доброе утро.

Они сели не все. Трое остались стоять у дверей, глядя в коридор. Галя проследила их взгляд и увидела только светлую стену и мокрые разводы на полу, которых не было минуту назад.

- Садимся. - повторила она.

Тогда они сели. Галя взяла мел, хотела написать тему, но мел был мягким, как мыло. Он оставил на доске жирную белую полосу и крошился, мокрый изнутри. Галя стиснула пальцы и заставила себя сделать ровные буквы. Рука дрогнула. Класс молчал, и никто не шуршал тетрадями.

- Что-то случилось? - спросила она, не повышая голоса.

Девочка на первой парте подняла глаза. Галя знала её давно, знала мать, знала бабку, знала, что у девочки всегда были аккуратные тетради и чистые ногти. Сейчас ногти были тёмные, как после огорода, и под ними сидела мокрая земля.

- Мы видели. - сказала девочка.

- Что видели? - Галя положила мел и не стала звать её по имени.

Рядом мальчишка, который обычно не мог усидеть на месте, сидел ровно и глядел в одну точку. Губы его шевельнулись, и он произнёс тихо, будто пробовал слово на вкус:

- Я здесь.

Сразу несколько детей повторили:

- Я здесь.

Галя почувствовала, что у неё по спине пошёл холод. Фраза была простая, детская, но в классе она прозвучала не по-детски, без эмоции. Галя хотела спросить, кто их этому научил, и поймала себя на том, что первое слово, которое просится в рот, опасное. Она сглотнула и спросила иначе.

- Откуда это?

Дети переглянулись. Переглянулись одинаково, будто репетировали.

- Во сне. - сказал кто-то с третьего ряда. - Там коридор и вода. И окно, а в окне круг. Он на нас смотрит.

Галя посмотрела на окно. На стекле, на уровне детских глаз, висело мутное пятно, круглое. Его не было утром, или она не заметила. Теперь оно было и не стиралось ладонью. Пятно было сухим.

Один из мальчиков потёр нос. Под носом у него осталась тёмная полоска, как от сажи. Он посмотрел на пальцы и тихо сказал:

- Вкус железа.

Галя сжала губы. Вкус железа она знала. Его не объясняют детям, его не пишут в учебниках. Она положила руки на стол и заставила себя говорить ровно.

- Вы все это видели? Один и тот же сон?

Дети закивали. Кто-то сказал:

- Там зовут. По имени.

Галя вздрогнула. Слово имя в классе было слишком громким, хотя никто не кричал. Она увидела, что несколько детей одновременно повернули головы к двери, будто кто-то на самом деле позвал.

- Никто не выходит. - сказала она. - Никто не отвечает. Поняли?

В этот момент из коридора донёсся звук. Не шаги. Мокрый шорох, как если бы по линолеуму тянули мокрую тряпку. Дети замерли. Галя почувствовала, что сердце бьётся громче, чем звонок.

Она подумала о том, что ей нужно взрослое объяснение. Не для детей, для себя. И о том, что единственный человек в деревне, который умеет говорить простыми словами, когда всем хочется молчать, сейчас не в школе. Она достала телефон, но вспомнила про туман и про то, что связь бывает не туда. Она всё равно набрала.

*****

Илья не слушал голосовое всю ночь. Он не нажал воспроизведение и утром тоже не нажал. Телефон лежал на столе экраном вниз, как что-то, что можно не видеть и от этого оно исчезнет. Он пил холодный чай и смотрел на дверь. У порога лежал клык, и от него тянуло сухим холодом. Клык был холоднее, чем вчера, и это означало только одно: кромка ближе, чем должна быть.

Телефон завибрировал и отдал дрожь в кружку. Илья поднял аппарат и увидел знакомое имя. Галина Рощина. Он не удивился тому, что она помнит его номер. Он удивился тому, что она звонит так рано.

- Серов. - сказал он.

- Илья? - в голосе Гали не было обычной учительской уверенности. Там была усталость. - Мне нужно, чтобы ты пришёл в школу. Сейчас.

Он хотел сказать: я не могу, у меня тут человек, у меня тут туман, у меня тут тишина. Но он понял, что если учительница просит прийти сейчас, значит, дело не в простуде и не в синяке.

- Что случилось?

Галя выдохнула так, будто держала воздух всё утро.

- Дети. У них одинаковые сны. И они говорят одно и то же. И в классе пахнет... - она замолчала и, кажется, посмотрела на окно. - Пахнет болотом. Я не знаю, кому ещё звонить.

Илья встал. Ноги были тяжёлые, будто он не спал неделю.

- Не говори имён при них. - сказал он и сам услышал, что говорит не врачом, а человеком, который уже знает правила.

В трубке было молчание, потом короткое:

- Я поняла.

Он сунул телефон в карман, взял сумку, кинул взгляд на клык. Клык лежал у порога как сторожевой пес, только без глаз. Илья поднял его, подержал в ладони. Кость на секунду обожгла холодом. Он положил клык в карман куртки, рядом с бинтами и жгутом, и вышел.

*****

У школы было светло, но туман стоял низко, как дым после пожара. Он держался в метре и не заходил на крыльцо. Илья поднялся по ступеням и почувствовал, что на языке снова появился металл. Не от страха. От присутствия.

Галя встретила его у двери в кабинет. Она была в белой блузке, но ткань на плечах казалась темнее, отсыревшей. Глаза у неё были красные, не от слёз, а от недосыпа.

- Спасибо, что пришёл. - сказала она быстро. - Только не зови их. Я стараюсь не звать, но это же школа.

Илья кивнул. Он посмотрел на коридор. В коридоре стояли дети из другого класса, ждали лагерный сбор, и смеялись слишком громко, будто пытались выгнать тишину. Смеялись и всё равно оглядывались.

В кабинете пахло мокрой тряпкой и чем-то сладковатым, болотным. Илья вошёл и сразу увидел на доске белые буквы, жирные и меловые. Тема была написана крупно, но под буквами по чёрному фону текли тонкие мокрые линии, будто доска потела.

Дети сидели тихо. Слишком тихо. Они смотрели на него так, как смотрят на нового учителя, но в этом взгляде было ещё ожидание, не школьное. Они ждали, что он скажет ту самую фразу, которую уже слышали во сне.

Один мальчик у окна, худой, с острыми коленями, всё время теребил шнурок на кроссовке и затянул его двойным узлом. Он шевельнул губами и сказал:

- Илюх, сюда.

В классе сразу стало холоднее. Галя резко повернулась к мальчику, но не сказала его имя. Она просто выдохнула:

- Не надо.

Илья почувствовал, что у него сжались пальцы в кармане. Он не хотел, чтобы его голос жил отдельно от него. Он не хотел, чтобы дети говорили его словами.

- Кто вам это сказал? - спросил он.

Дети молчали. Потом девочка на первой парте подняла руку, как на уроке, и сказала:

- Это не нам сказали. Это нам показали.

Она достала из кармана школьной юбки маленький предмет и положила на парту. Это было круглое, размером с ноготь, гладкое, с дыркой посередине. С виду - камешек или стекляшка. Только дырка была чёрная, без блеска, и вокруг неё шла тонкая кайма, как радужка.

Илья не тронул сразу. Он понял: такие вещи не находят - их оставляют. Галя протянула руку, будто хотела отобрать, но остановилась. Она посмотрела на Илью, и в её взгляде было то, что бывает у взрослых, когда они понимают, что детская находка уже не детская.

- Где ты это взяла? - спросила она девочку.

- На дорожке. - сказала девочка. - Там, где всегда сухо. Сегодня было сухо, и оно лежало. И я не помню, как дошла.

Илья вспомнил слова Веры: если тропа сухая, а ты не помнишь, откуда она взялась - стой. Девочка сказала то же самое своими словами. Его бросило в жар, и жар не был тёплым.

- Это глаз? - тихо спросил кто-то с задней парты.

Девочка кивнула.

- Во сне он был больше. Мы все видели.

Илья достал клык из кармана и положил на край стола, не объясняя. Клык сразу стал холоднее, и Галя это заметила по тому, как онемели её пальцы на столешнице.

- Не трогайте. - сказал Илья детям. - Никто. Даже если хочется.

Он взял круглый предмет двумя пальцами. Холод прошёл по коже электрическим ударом, и в горле стало влажно, будто он вдохнул туман. Он поднял предмет к глазам и посмотрел в дырку.

Кабинет не исчез. Он стал тоньше. Свет ламп потерял тепло. В углах, где раньше была просто тень, появились силуэты, не люди и не тени, как если бы туман мог стоять вертикально. У двери, там, где линолеум был чистым, лежала мокрая дорожка, которой не было секунду назад. Дорожка тянулась в коридор.

Илья опустил предмет. Сердце билось быстро. Он понял одну простую вещь: то, что он увидел, увидело его тоже.

Дети одновременно моргнули. Несколько пар глаз посмотрели не на Илью, а за него, к двери, и улыбки на их лицах были чужие, короткие, без радости.

В коридоре прозвучал голос. Не громкий. Чёткий. Учительский.

- Тимур, выйди.

Галя дернулась, будто её ударили. Она узнала свой тембр. Илья тоже узнал: голос был её, но пауза после имени была неправильной, мокрой.

Дети начали вставать.

- Сидеть. - сказала Галя и сама испугалась того, что сказала вслух. - Все сидеть.

Двое всё равно встали. Они смотрели в дверь так, будто там стояла мать, которая зовёт домой.

Илья высыпал на пол горсть соли из маленькой аптечной баночки, которую носил на автомате, хотя ещё неделю назад считал это деревенской дурью. Соль легла полосой у порога. Воздух над ней зашипел тихо, и мокрая дорожка на линолеуме остановилась.

Голос повторился, ближе:

- Тимур.

Галя сжала руки в кулаки.

- Никто не выходит. - сказала она, и теперь в голосе было больше злости, чем страха. - Никто. Слышите меня.

Один из мальчиков всхлипнул и сел обратно. Другой шагнул к двери, и Илья поймал его за плечо. Плечо было холодное и влажное сквозь футболку, и Илью передёрнуло, будто он дотронулся до рыбы.

- Не смей. - сказал Илья тихо, не зовя по имени.

Мальчик повернул к нему лицо. Глаза у него были стеклянные, без детской подвижности. Из уголка рта потянулась тонкая слюна, и слюна пахла тиной.

Илья отпустил и сразу захотел вытереть руку. Он вытер ладонь о штаны, и пятно осталось тёмным.

*****

После урока Галя оставила детей в классе и закрыла дверь. В коридор она их не выпустила: там было хуже. Она пересчитала их взглядом и увидела пустую парту у окна. Она не произнесла имя, даже шёпотом. Она сказала, что сейчас будет игра, что сейчас они будут читать вслух, и дети согласились слишком легко, будто им было всё равно. Она вышла в коридор вместе с Ильёй, и коридор показался ей длиннее, чем утром. Доски пола скрипнули под ногой, и скрип был мокрый.

- Это что? - спросила Галя, и голос у неё сорвался.

Илья держал круглый предмет в кулаке, завернув в бумажку из её тетради.

- Это не игрушка. - сказал он. - Через него видно то, что обычно прячется.

- И почему он в школе? - Галя посмотрела на стены, на детские рисунки, развешанные по коридору. На нескольких рисунках, которые вчера были про солнце и траву, сегодня проступили тонкие чёрные линии, как корни.

Илья не ответил сразу.

- Потому что тут много имён. - сказал он. - И потому что здесь все делают вид, что всё нормально.

Они стояли у двери в кабинет, когда из туалета в конце коридора донёсся хлопок. Не дверь. Будто что-то тяжёлое упало в воду.

Галя рванула туда первой. Илья догнал её на полпути. У двери туалета пахло болотом, гнилью и хлоркой одновременно. Дверь была приоткрыта. Галя толкнула и увидела мальчика у крайней кабинки. Он стоял у унитаза и тянул шнурок на кроссовке, затянутый двойным узлом.

Он замер и посмотрел вниз, в унитаз. Там не было воды. Там была тьма, матовая, без блика.

Из тьмы поднялась рука, мокрая и тёмная, и пальцы у неё были как корни. Она сомкнулась на его лодыжке.

Мальчик дёрнулся. Рот открылся, но крика не вышло.

- Тимур? - вырвалось у неё.

Илья высыпал соль на плитку и кинулся к нему. Кристаллы зашипели, и тьма на секунду сжалась. Соль не держала - только злила.

Он ухватил мальчика под мышки и потянул на себя. Снизу тянули сильнее. Кроссовка с двойным узлом слетела и осталась у стены, сухая и чужая.

Мальчик ушёл вниз рывком, в шахту без стен, и рука исчезла вместе с ним. Плитка стала ровной, и на ней осталась мокрая полоса.

Илья схватил Галю за локоть.

- Не надо. - сказал он. - Не так.

Галя закрыла рот ладонью. Глаза её стали мокрыми, но она не заплакала. Она смотрела на кроссовку и пыталась вспомнить лицо мальчика, которого только что называли по имени. И вдруг поняла, что в голове пустота. Не память стерлась, а будто имя отрезали, и вместе с ним отрезали картинку.

- Я его... - прошептала она. - Я его знаю. Я же знаю.

Илья посмотрел в дырку глаза ещё раз, только на секунду. Внутри было темно, но в глубине шевельнулись те же пальцы, и ему показалось, что они слушают.

Он отпрянул и почувствовал, что кто-то смотрит на него из этой глубины. Не глазами. Вниманием. Он понял: глаз не открывает ходы - он показывает, где они уже готовы.

- Он ушёл. - сказал Илья. - И ход закрылся.

Галя выпрямилась. Она взяла себя в руки так же, как брала всегда, когда в классе начиналась истерика.

- Мне нужен Павел. - сказала она. - Мне нужны родители. Мне нужен журнал.

*****

Павел приехал быстро, без сирены. В школе все знали: если он приехал без сирены, значит, это не для помощи, а для тишины. Он вошёл в кабинет директора, где Галя сидела за столом и держала журнал обеими руками. Руки у неё дрожали, но она не выпускала.

- Что у тебя? - спросил Павел, не снимая куртки.

Галя открыла журнал и ткнула пальцем в строку.

- Вот. Он был. Он сидел у окна. Я слышала, как его зовут. - она проглотила воздух. - И теперь его нет.

Павел посмотрел на страницу. Илья стоял рядом и тоже смотрел. В строке была клякса, размазанная водой. Клякса закрывала имя, и под кляксой бумага была белая, чистая, будто там никогда ничего не писали.

Павел провёл пальцем по кляксе. Пальцы у него стали мокрыми, но на бумаге не осталось следа воды. Он вытер руку о штаны и посмотрел на Галю. В его взгляде было раздражение и страх, которые он прятал одинаково плохо.

- Ты понимаешь, что это значит? - спросил он тихо.

- Это значит, что я схожу с ума. - сказала Галя и вдруг рассмеялась коротко, без радости. - Или что у меня в классе пропал ребёнок, а в журнале он не числится. Выбирай.

Павел не ответил сразу. Он достал блокнот, открыл, достал ручку. Кончик ручки дрогнул, будто скользнул по мокрому. Павел начал писать, и буквы выходили ровные, служебные. Потом чернила потемнели и расплылись тиной, и строка стала нечитаемой.

Он резко захлопнул блокнот.

- Никому. - сказал Павел. - Ни слова. Родителям скажем, что ушёл сам. Пусть ищут по дворам. Если поднимем шум, сюда приедут те, кто любит "зачистку". А после зачистки у нас будет не один пропавший.

Илья знал: сначала забывают те, кто рядом. Остальные - позже.

Галя смотрела на него и понимала, что он говорит не участковым, а человеком, который давно живёт рядом с болотом и учится не кричать.

- А я? - спросила она. - Мне что делать?

Павел посмотрел на Илью.

- Ты его привёл? - спросил он.

- Я пришёл по просьбе. - сказал Илья.

Павел не поверил, но спорить не стал. Он посмотрел на Галю снова.

- Закрыть школу на неделю. Сказать про ремонт. Про плесень. Про что угодно. - сказал Павел. - И никого не звать по имени в коридоре, поняла? Это не суеверие.

Галя сжала журнал сильнее. Бумага под пальцами была холодной.

В коридоре за дверью раздался детский смех. Потом он оборвался, и в тишине прозвучало другое, очень тихое, будто в ухо:

- Я здесь.

Галя подняла глаза на Илью. Илья понял, что теперь это слышат не только дети. И что если он ещё раз посмотрит в дырку чужого глаза, туман посмотрит на него в ответ.

Фигура задержалась на секунду и прислушалась. Потом узел тумана разжался, и на месте осталась берёза с тёмной точкой в коре, слишком ровной для случайной царапины.

*****

Утро пришло без солнца. Туман висел низко, и даже двор Лены казался чужим, будто дом поставили в мокрую вату. Илья стоял у крыльца и снова тёр ладони, хотя кожа уже горела. Под ногтями оставалась тёмная полоска, не грязь, не кровь, а что-то вроде сажи, которая не смывалась водой. В горле держался металлический привкус, и от него хотелось кашлять, но кашель звучал слишком громко для этой улицы.

Лена открыла дверь сразу, не спрашивая. Внутри было прохладнее, чем снаружи, и этот холод не шёл от пола. В комнате стояла миска с солью - здесь ждали гостей, которые не войдут, если не увидят белое. Саша лежал на диване, укрытый простынёй до груди. Глаза закрыты, рот приоткрыт, и из щели между губами тянулась тонкая нить, почти прозрачная, но липкая, если смотреть долго.

Илья подошёл ближе, вынул стетоскоп. Он работал автоматически, по выездной привычке: руки делают, голова считает. Сердце было, дыхание было, но между вдохом и выдохом появлялась пауза, и казалось, что Сашу держат за горло изнутри. На шее проступали тёмные точки, похожие на уколы, но кожи не прокалывали. Илья протянул пальцы к нитке, просто чтобы убедиться, что это не слюна и не травинка.

- Не трогай. - сказала Вера из угла.

Он вздрогнул. Вера сидела у окна. Куртка была мокрой по локти - словно вылезла из воды. Рядом на полу стоял пакет с крупной солью и старая сумка с ремнями. Она смотрела не на Сашу, а на его руки.

- Я врач. - сказал Илья.

- Я видела врачей в опушке. Тянут руки - а потом ищут пальцы в тине.

Лена стояла у стены и держалась за косяк, как за поручень в автобусе. Илья убрал стетоскоп и заставил себя отступить на шаг. Нить на губе шевельнулась, и от этого движения стало тошно. Она не тянулась к воздуху, она искала, за что зацепиться.

- Ты говорила, он пришёл из болота. - Илья оглянулся на Веру. - По следу?

- По следу. - сказала Вера. - И по запаху. У него на ступнях была невидимая вода, а это не берётся просто так на огородах.

Она поднялась, подошла к порогу и постучала по белой полосе соли, которую вчера провела у двери.

- Слушай. Сейчас он тихий. Тихий - значит, держат. Как только туман наберёт силу, он станет разговорчивым. И тогда ты снова полезешь к нему с вопросами.

- А ты предлагаешь что? - Илья почувствовал, что злится, и злость хотя бы не давала дрожать.

Вера посмотрела на него прямо.

- Проходку. Короткую. На кромку, где он вышел. Чтобы понять, откуда его вынесло. Если у нас там дырка, будет ещё один. Или два. - она замолчала на секунду. - И у тебя там своя дырка.

Он хотел спросить, откуда она знает, но в ответ язык сам вспомнил ночной звонок и номер в истории вызовов. Илья сглотнул, и металл во рту стал сильнее.

- Ты про... - начал он.

- Не говори. - оборвала Вера. - Не здесь. И не сейчас. Собирайся. Через час туман поднимется, и мы будем идти вслепую.

*****

На окраине деревни, за последними огородами, стоял старый сарай, который все называли базой, хотя там не было ничего кроме двух лавок и ржавого ведра. Там пахло сухими досками и бензином, но запахи перебивала сырость, которая приходила с поля. Вера разложила на лавке вещи, как в аптечке: соль в бутылке, нож, моток тонкой верёвки, бинт, сухой хлебец в пакете. Илья принёс фонарь и аптечную сумку, и сразу понял, что лишний. Здесь всё было не про лечение.

У двери появился парень с рыжими волосами и обветренным лицом. Куртка на нём была сшита из разных кусков ткани, и на каждом было своё пятно, своя история. Он просто кивнул. Ни вопроса, ни приветствия. Вместо приветствия он положил на лавку кость, длинную и жёлтую, с тёмным ободком у основания.

- Проба? - спросила Вера.

- Проба, как хотела. - сказал рыжий. - С той кромки, где вчера трясина шевелилась. Подождал, пока не зевнула - и дёрнул.

Илья посмотрел на кость и сразу понял, почему её называют клыком. Она была чуть изогнута, с острым концом, и от неё шёл холод. Не тот холод, что от металла, а более сухой, как от камня в погребе. Рыжий заметил взгляд Ильи и усмехнулся одним уголком губ.

- Ты не жмурься, доктор. Это не людской клык. Был бы людской - я б в мешке принёс, чтоб не глядел.

- Я не боюсь. - сказал Илья и понял, что врёт.

Вера взяла клык двумя пальцами, щепотью, и поднесла к своей ладони. Кость не липла и не пачкала, но кожа вокруг побелела, кровь ушла из неё. Вера провела клыком над солью, и соль хрустнула громче, чем должна была.

- Работает. - сказала она. - И цену чувствуешь?

Рыжий пожал плечами.

- Цена всегда потом. Ты же знаешь.

Вера посмотрела на Илью.

- Держать будешь ты. Если он у тебя в руке холодеет - стоишь на пороге. Если теплеет - это уже не порог. Это тебя зовут.

- Зачем мне? - Илья хотел оттолкнуть клык словами, но слова в этом месте были опаснее вещей. - У меня есть фонарь. Есть верёвка.

- Фонарь не показывает, куда не надо. - сказала Вера. - А клык показывает.

Рыжий достал из кармана маленький кусок стекла, завёрнутый в тряпку. Тряпка была мокрая, хотя он держал её в кармане.

- Это тоже просила? - спросил он.

Вера не взяла сразу. Глаза её на секунду стали пустыми, как у человека, который считает деньги и понимает, что их всё равно не хватит.

- Стекло тумана. - сказала она. - Ты где взял?

- Не важно. - рыжий опустил тряпку на лавку. - Один раз глянул - и всё. Потом оно тебя само глядит. Меня уже слышит. Шепчет на сон грядущий. А я не люблю, когда без рта разговаривают.

Илья не понял фразу про слышать, но в горле снова кольнул металл. Он вспомнил телефонную тишину, мокрое дыхание и слово, которое было не звонком, а хваткой.

- Правила. - сказала Вера и повернулась к Илье так, словно читала их ему в лоб. - Иди за мной след в след. Не называй имена. Не отвечай на голос. Не говори обещаю. Не свети в туман. Если кажется, что тропа сухая, а ты не помнишь, откуда она взялась - стой. Если услышишь родное - молчи. Понял?

Илья кивнул, хотя понял не всё. Он хотел спросить, что будет, если не молчать, но ответ уже лежал на диване у Лены и шевелил ниткой на губе.

Рыжий хмыкнул.

- И ещё. - сказал он. - Провалишься - не дёргайся, дурик. Хочет - пусть ботинок забирает. Босиком дойдёшь. А без башки - сам знаешь.

*****

Тропа начиналась за последним забором. Сначала это была просто колея между кустами, сухая, с пылью на траве. Потом воздух стал плотнее, и мошка в нём не летала, а плавала. Запах сырости усилился резко, словно кто-то открыл дверь в подвал. Илья шёл за Верой след в след, стараясь не смотреть по сторонам, но взгляд всё равно цеплялся за деревья, которые казались слишком ровными.

Туман стоял стеной, будто выстроился специально между деревней и чем-то большим. За стеной слышался плеск, хотя воды рядом не было. Рыжий шёл замыкающим, и шаги его звучали глухо, под подошвами была не земля, а мокрая ткань. Илья держал фонарь опущенным и светил себе под ноги, так, чтобы свет не упирался в белое.

Вера остановилась и подняла руку. Илья замер тоже, хотя остановка в тишине казалась самым плохим решением. Перед ними в тумане загорелись огоньки. Несколько точек, тёплых и спокойных, на уровне колен. Они моргнули один раз, второй, и Илья вдруг понял, что моргают в такт его дыханию.

Он попробовал дышать реже. Огоньки замедлились. Он задержал дыхание, и огоньки зависли, будто ждали. Внутри поднялась паника, сухая и детская: если они слышат дыхание, то они слышат всё.

- Не играйся. - тихо сказала Вера. - Они любят, когда ты думаешь, что нашёл способ.

Огоньки поплыли вправо, и вместе с ними в тумане проявилась полоска земли, сухая, чистая, будто кто-то недавно прошёл по ней метлой. Полоска уходила в сторону, туда, где деревья стояли гуще.

Рыжий шепнул:

- Вон она. Быстро проскочим и всё.

Илья почти согласился взглядом. Сухая тропа выглядела слишком правильной и чистой для этого места. Он уже сделал шаг, когда Вера резко бросила на землю горсть соли. Белое легло на полосу, и кристаллы потемнели за секунду, стали серыми и сажистыми. Полоса земли смазалась и исчезла. Огоньки мигнули чаще - за ними, на миг, проступила форма, будто у лица, в котором что-то забыли дорисовать.

Илью затошнило. Он зажал рот ладонью, чтобы не вырвало. Вера вытерла пальцы о штаны и пошла дальше, не ускоряя шаг. Её спокойствие было не смелостью, а привычкой выживать.

Огоньки держались рядом ещё минуту, потом отстали, будто обиделись. Но туман стал гуще, и звук плеска приблизился.

Почва под ногами изменилась незаметно. Сначала шаг стал мягче, потом земля начала отдавать назад, как губка. Илья почувствовал, что подошва уходит вниз не в грязь, а в пустоту, где нет плеска. Вера снова подняла руку, и на этот раз остановка была спасением.

Из-под земли пришёл звук. Не рычание и не шорох травы. Скребок, ровный, будто кто-то тянул по доске тупым ножом. Скребок шёл снизу вверх, потом в сторону, и тишина после него стала ещё хуже.

- Тонельник. - сказал рыжий, и в его голосе впервые появилась осторожность.

Илья хотел спросить, что это значит, но слова застряли. Он уже чувствовал, что здесь звук ведёт себя иначе. Скажешь громко - и он уйдёт вниз, и тебя никто не услышит.

Вера повернулась к Илье.

- Клык. Дай.

Он достал клык из кармана и удивился, что пальцы не хотят его держать. Кость была холодной и сухой, только что из морозилки. Вера взяла клык и опустила к земле. В тот же момент холод прошёл по её руке до локтя, и она коротко выдохнула, не матерясь и не охая. Она поставила клык вертикально, колышком, и провела рядом тонкую линию соли.

- Здесь порог. - сказала она. - Не переступать.

Илья посмотрел на землю перед клыком. Ничего не менялось. Та же трава, тот же мох. Но по краю соли воздух казался чуть темнее, как если бы там стояла вода без блеска. Он захотел проверить ногой и сразу понял, что это желание не его. Это проверка, которую тебе подсовывают, чтобы ты сделал шаг.

Рыжий привязал верёвку к своему ремню и бросил второй конец Илье.

- Держи. - сказал он. - Если меня утащит, не геройствуй. Просто тяни ровно.

Илья сжал верёвку. Она была сухой, и это успокаивало, хотя сухость здесь была обманом. Вера обошла клык слева, нащупывая кочки носком, будто играла на инструменте, который мог ответить болью.

Они прошли по краю мягкой земли, и скребок под ногами ушёл в сторону. Но вместе со скребком ушёл и звук леса. Птиц не было. Даже мошка перестала жужжать, и тишина стала такой плотной, что в ней слышно было, как Илья глотает.

Через несколько шагов они увидели следы. Босые отпечатки на мху, угольно-чёрные, не мокрые. Они шли от тумана к деревне, ровной линией, и обрывались там, где начиналась обычная земля. Илья присел и провёл пальцем по краю отпечатка. Сажа осталась на коже сразу, и кожа под ней похолодела.

- Это он. - сказал Илья, хотя и так было ясно.

- Это то, что его держало. - поправила Вера. - Он сам уже не идёт. Его ведут.

Следы уходили к чёрной берёзе, которая стояла отдельно, как столб. Кора у неё была темнее, чем должна, и на ней шли тонкие узоры, похожие на вены. Под берёзой туман не рассеивался, он висел плотным комком, и в этом комке что-то тихо капало, хотя дождя не было.

Рыжий дёрнул носом.

- Тут дырка. - сказал он. - Тут выход.

Вера не ответила. Она смотрела на узоры на коре, и Илья увидел, что узоры сходятся к месту на уровне груди, как к ране. Там в коре был зажат кусок стекла, и от него по дереву тянулись мокрые дорожки.

- Не руками. - сказала Вера и достала тряпку.

Она подцепила стекло - берёза отпустила без треска, как будто ждала этого. Стекло было не прозрачным. Мутным, запотевшим изнутри, и внутри этой мутности что-то шевелилось. Туман в куске не стоял, он двигался сам по себе, отдельной жизнью.

- Стекло тумана. - сказала Вера.

Рыжий тихо засмеялся, без радости.

- Вот и плата. - сказал он. - За то, что пришли.

Илья хотел спросить, плата кому, но в этот момент из тумана, совсем рядом, прозвучал голос. Тихий, будто кто-то стоял за спиной и говорил в ухо.

- Илюх...

У Ильи свело плечи. Он не обернулся, но всё тело рвануло назад, как на рефлекс. Вера мгновенно ударила его по запястью.

- Стоять. - прошептала она. - Молчи.

Голос повторился, и на этот раз в нём было что-то неправильное. Слишком гладкое, слишком ровное, без живой паузы. Илья понял, что слышит не брата, а запись, которую кто-то научился ставить на его страх.

Рыжий сжал тряпку со стеклом так, что побелели пальцы.

- Оно уже слышит. - сказал он. - Даже без взгляда.

Вера быстро завернула стекло обратно и убрала в сумку.

- Назад. - сказала она. - Быстро, но без бега.

Илья сделал шаг и понял, что земля стала мягче. Скребок под ногами снова пошёл, и на этот раз он был ближе. Верёвка в руке дёрнулась, снизу её тронули, проверяя натяжение. Илья потянул на себя, и верёвка ответила тяжёлым сопротивлением. За неё держало, корнями и грязью, и тянуло вниз.

- Тяни ровно. - коротко сказала Вера, не оглядываясь.

Они пошли обратно по своим следам, но следов не было. Мох выглядел целым, будто никто не проходил. Следов не было. Земля будто не помнила их ног. Паника поднималась, как пар из-под коры: тёплая, слепая. Огоньки снова загорелись в тумане, теперь их было больше. Они стояли плотной кучей, и мигали быстро, подстраиваясь под дыхание троих людей сразу.

Вера высыпала соль на землю и пошла по белой полосе, ориентируясь на неё глазами. Рыжий шёл за ней, но на секунду замедлился, и Илья увидел, что его ботинок оставил тёмное пятно, не мокрое. Пятно расползалось по коже ботинка, ожогом.

- Чёрт. - выдохнул рыжий.

Он попытался отдёрнуть ногу, и в этот момент земля под ним провалилась без звука. Не было плеска, не было грязи. Просто исчезла опора. Рыжий ушёл вниз по колено и замер, широко раскрыв рот. Он закричал, но звук не ушёл - его будто всосала почва, съела без следа. Это было страшнее самого провала.

Илья дёрнул верёвку на себя, и натяжение отдало в плечо. Рыжий был тяжёлым, и снизу держало что-то ещё, не только земля. Вера бросилась к нему, но не стала хватать руками. Она воткнула клык в мох рядом с провалом, и кость мгновенно обледенела на вид, хотя никакого льда не было. Она обсыпала клык солью, и соль зашипела коротко и зло.

- Не рви. - сказала Вера рыжему. - Отдай ботинок.

Рыжий дышал часто, и огоньки в тумане мигали в том же ритме. Он рванулся один раз, второй, и каждый рывок делал дыру шире. Илья понял, что если он потянет резко, то выдернет человека вместе с тем, что держит его снизу.

- Ботинок! - повторила Вера.

Рыжий стиснул зубы и начал стягивать обувь. Пальцы у него дрожали, но он справился. Ботинок остался в дыре, а нога вышла наружу с тихим чмоком. На носке носка была тёмная полоса, и ткань холодила кожу. Носок был сухим на ощупь, но холод в нём держался, и от него сводило пальцы.

Илья отступил назад, не выпуская верёвку. Вера подхватила рыжего под локоть и потащила его в сторону от провала. Огоньки в тумане мигнули чаще, и Илья услышал свой собственный голос. Не рядом, а где-то сбоку, из белой стены.

- Я здесь. - сказал голос Ильи. - Илюх, сюда.

У Ильи внутри всё упало. Он не говорил этого. Он вообще не говорил вслух уже минут десять. Но туман повторил его голос так точно, что на секунду захотелось ответить самому себе, чтобы доказать, что он настоящий.

Вера ударила ладонью по его груди.

- Дыши ровно. - сказала она. - Ты им даёшь ритм.

Он заставил себя выдохнуть медленно. Огоньки замедлились тоже, будто разочарованные. Или разозлённые. Но голос в тумане не исчез. Он повторил фразу ещё раз, и теперь в ней появилась чужая интонация, липкая и доброжелательная.

- Я здесь. - сказал голос. - Я жду.

Илья понял, что стекло уже взяло его, хотя он даже не посмотрел через него. Достаточно было принести вещь, чтобы туман начал учиться.

Они дошли до места, где почва снова стала обычной, и там тишина слегка отпустила. Мошка вернулась, птица где-то пискнула, проверяя, можно ли снова жить. Вера остановилась у границы и провела солью по земле тонкой чертой, и только потом дала Илье знак идти дальше.

*****

До деревни они дошли молча. Рыжий хромал на одну ногу и держал в руках второй ботинок, трофеем, который не радует. В одном ботинке идти по кочкам оказалось хуже, и он снял второй тоже, оставшись в носке. Тёмная полоса на носке его носка не исчезла, и от неё шёл слабый запах гнили, который перебивал табак. Илья чувствовал, что у него в груди что-то холодеет при каждом вдохе. Воздух стал чужим и не хотел заходить внутрь.

У сарая Вера разложила вещи обратно. Клык она положила на лавку, и кость сразу стала менее холодной, будто воздух вокруг неё потеплел. Илья смотрел на неё и думал, что так ведут себя живые вещи, которые выбирают, когда быть предметом, а когда быть знаком.

- Следы были от выхода. - сказал Илья. - Значит, он не пришёл пешком. Его вынесло.

Вера кивнула.

- Тонельник роет. - сказала она. - Сегодня выход там, завтра в другом месте. И если он роет к деревне, мы получим не одну проходку. Пойдёт волна.

Рыжий сплюнул в сторону.

- Пойдёт, если вы будете туда ходить с чужими. - сказал он и посмотрел на Илью. - Он у тебя на горле сидит. Я слышал.

Илья хотел ответить резко, но слова застряли. Он вспомнил, как туман говорил его голосом, и понял, что спорить с этим бессмысленно. Вера взяла сумку и застегнула молнию, пряча стекло глубже.

- Ты мне нужен. - сказала она Илье, и это прозвучало не как просьба. - Ты видишь людей. Я вижу тропы. Если мы не сложим это вместе, он будет лежать у Лены и ждать, когда его позовут по имени.

Илья посмотрел на свои руки. Под ногтями снова появилась тёмная полоска, хотя он её смывал. Он почувствовал, что туман стоит не только на поле. Он стоит где-то рядом с ним, в самом дыхании.

- А стекло? - спросил он.

Вера не сразу ответила.

- Стекло показывает сухой путь. - сказала она. - Но после него туман узнаёт тебя. Начинает говорить твоим голосом, звать так, как ты зовёшь близких. Это не сразу убивает. Это делает тебя удобным.

Рыжий усмехнулся.

- Удобным - значит, своим. - сказал он. - Ну, бывайте. Свои вы теперь. Хотели - получите. Только не жалуйтесь потом, что зеркало врать перестало.

Он ушёл, не прощаясь. Илья хотел спросить у Веры, сколько стоит такое стекло, но понял, что цена не в рублях. Цена уже лежала у него в горле и звенела металлом.

Вера поставила клык ближе к Илье.

- Держи. - сказала она. - На ночь положи у порога. Если он начнёт холодеть, значит, кромка ближе, чем должна быть.

- Он же притягивает. - Илья вспомнил фразу рыжего про свои-чужие.

- Всё притягивает. - сказала Вера. - Вопрос только, кто первый потянет.

Илья взял клык. На секунду пальцы онемели, как от сильного холода. Потом чувство вернулось, но вместе с ним вернулась и мысль, что эта кость теперь помнит его кожу.

*****

Деревня не спала. Свет в окнах был ровным, тусклым, как будто люди не выключали его вовсе - чтобы не остаться в темноте одни.

У дома через улицу стояла бабка в халате, с полотенцем на плечах. Она держала кружку и смотрела в туман, не моргая.

- Опять говорила, - сказала она, не глядя на Илью. - Всё повторяла одно и то же. Я ей ухо затыкала. Всё равно слышит.

- Кто? - спросил он.

- Внучка. Спит со стеклянными глазами. В сад не пускаю. В саду теперь что-то шуршит, не птица.

Бабка сделала глоток.

- Не к вам всё ходит. Мы тут тоже сидим. Слушаем. Молчим.

Илья кивнул и пошёл дальше. Она не обернулась.

*****

К Лене он дошёл в сумерках. Деревня притихла, окна светились ровно и не по-домашнему, без голосов. На перекрёстке кто-то стоял у калитки и курил, но, увидев Илью, затушил сигарету и ушёл в дом, не поднимая головы. Туман держался на кромке улицы, в канаве, и не расползался дальше, словно ждал, когда его позовут.

Лена открыла сразу и не спросила, зачем он пришёл. В комнате всё было так же: миска соли, белая полоса на пороге, тяжёлый воздух. Она смотрела на Илью так, будто он должен был принести простое слово, после которого станет легче.

- Он просыпался? - спросил Илья.

- Глаза открывал. - сказала Лена. - И дышал так, что у меня сердце в горле. Ты скажи честно. Он выживет?

Илья почувствовал, как язык сам тянется к удобной фразе. Он поймал её зубами и проглотил вместе с железом.

- Я буду делать всё, что могу. - сказал он. - Но слов таких тут не говори. И сама не проси.

Лена не поняла сразу, а потом вздрогнула, будто вспомнила что-то из детства.

- Мне просто страшно. - сказала она тише.

Саша лежал на том же месте. Простыня сползла, и на груди проступили тёмные разводы, будто кто-то рисовал по коже мокрым углём. Нить покачивалась, как усик, улавливая тёплый воздух. Илья приложил ладонь к его лбу через ткань и понял, что жара нет. Был холод, который прятался под кожей.

Саша открыл глаза внезапно. Взгляд был пустой, без узнавания. Рот шевельнулся, и вместо Сашиного голоса прозвучал голос Ильи.

- Я здесь. - сказал Саша. - Илюх, сюда.

Лена дёрнулась, как от удара. Илья сделал шаг назад и упёрся плечом в стену. Он услышал в чужой речи свою интонацию, свои паузы, и понял, что туман теперь умеет говорить им дома, не выходя за порог.

Нить на губе приподнялась и дрогнула, как усик.

- Не надо. - сказал Илья, не обращаясь ни к кому, и высыпал соль на пол, широкой полосой между диваном и дверью.

Саша улыбнулся. Улыбка не была его. Он закрыл глаза, и дыхание снова стало редким, будто кто-то считал за него.

Илья вышел на улицу и остановился на крыльце, чтобы вдохнуть. Воздух был тёплый, но в горле держалась сырость. Он посмотрел на опушку. Болото больше не звало. Оно уже разговаривало.

В тот же вечер, когда он уже был дома и пытался заснуть, телефон снова завибрировал. Экран загорелся, и на нём было уведомление о голосовом сообщении. Номер не определился. Илья слушал тишину комнаты и понял, что за окном нет ветра, но шторы чуть шевелятся, как от дыхания.

Он не нажал воспроизведение. Он просто смотрел на экран, и клык у порога медленно холодел, будто кто-то стоял снаружи и улыбался в тумане его же голосом.

Возвращённый дышал рывками: вдох давался с трудом, а выдох выходил с мокрым бульком, которого не бывает у живого человека. На губах блестела тонкая нить, и она тянулась вниз. Вера не смотрела на рот. Взгляд цепляется, а здесь цепляются быстро. Она смотрела под ноги: где трава темнее и лежит ровнее, там невидимая вода, и если ступишь, она не намочит, она утянет без плеска.

Ногу потянуло вбок. Под дерниной что-то шевельнулось, поднялось, и на уровне колен на секунду показалась рука, мокрая и тёмная, с пальцами, похожими на корни. Рука тянулась к верёвке, к волокуше, к грузу. Вера не рванула ногу. Она высыпала на землю горсть соли. Кристаллы легли полосой, и земля под ними дрогнула и отпустила. Рука ушла вниз рывком, и туман вокруг стал плотнее.

До огородов она дошла на злости. Деревня стояла рядом тёплыми пятнами окон, но воздух у заборов был таким же мокрым, как у самой кромки. Собака на цепи сидела молча и дрожала, глядя не на Веру, а туда, откуда она вышла. Вера перехватила верёвку выше, подтянула волокушу на твёрдую землю и на секунду почувствовала облегчение: болото уже считало его не человеком, а вещью.

У крайнего дома на Рябиновой дверь была приоткрыта. Вера толкнула плечом, втащила волокушу в сени и потащила возвращённого к комнате, оставляя на досках тёмные отпечатки босых ступней. Она уложила его на диван и провела солью по порогу, белой линией, без лишних движений.

Лена стояла рядом в халате и дрожала. Лицо серое, губы пересохшие, взгляд метался между мужем и обрывающимися у стены следами. Вера вытерла мокрые ладони о штаны и протянула руку.

- Лена, не трогай его руками, - сказала Вера, - и дай телефон.

Лена трясущимися пальцами протянула мобильник.

*****

Телефон завибрировал под подушкой, и дрожь прошла по шершавым доскам. Илья вынырнул из сна, в котором снова видел воду без ряби и чёрный пень, торчащий из неё. В комнате было душно. На экране светились две цифры: 02:17. Номер был неизвестный, без подписи.

- Серов? - спросил женский голос.

- Да. Кто это? - Илья попытался сделать голос ровным.

- Вера. На Рябиновой, крайний дом. Возвращённый. Приезжай быстрее.

- Он живой?

- Не по телефону. И по дороге не говори имён.

Илья сел, нащупал босыми пальцами край половика — тот был холоднее, чем ожидалось — и сразу вспомнил, что здесь по ночам всегда тянет сыростью. Он глянул на окно: стекло мутное, по раме тянуло сыростью — не той, что бывает в доме.

Связь щёлкнула и оборвалась, и Илья несколько секунд смотрел на потемневший экран, пока в голове не включилась привычная схема: сумка, фонарь, перчатки, жгут, бинты, тонометр. Он встал, натянул штаны, футболку, нашёл кроссовки. В коридоре пахло старым деревом и пылью, но поверх, тонко, уже лезло другое: мокрая гниль погреба, который давно не открывали.

На улице было лето, но воздух стоял тяжёлый, липкий. Луна висела мутным пятном за туманом, а туман не плыл, он держался стеной над низиной за огородами. Комары липли к коже сразу после выхода на крыльцо. Он хлопнул себя по шее, вздохнул и поймал во рту металлический привкус, будто лизнул батарейку.

Машина завелась со второго раза. Фары вырезали из тьмы кусок улицы: заборы, кусты, чёрные лужицы, которые не отражали свет, а съедали его. У соседского двора собака сидела на цепи и не лаяла. Она просто дрожала и смотрела в туман, не моргая. Взгляд был такой, что Илья на секунду и сам ждал: оттуда выйдут не люди.

На Рябиновую он доехал за три минуты. Возле крайнего дома стояли двое мужчин, курили молча и не смотрели друг на друга. Дым не поднимался вверх, а стелился по земле, и в нём исчезали носки ботинок. Илья припарковался, взял сумку и фонарь, но фонарь включать не стал. Свет здесь не помогал, он только делал тьму заметнее.

Павел стоял у калитки. Фуражки на нём не было, кобура висела пустая. Щетина, потные виски, красные глаза — он явно не спал пару суток, но взгляд оставался цепким. Он кивнул Илье и жестом показал быстрее.

- Внутри. Только аккуратно. - сказал Павел. - И без геройства.

- Что случилось? - спросил Илья.

- Вернулся. - Павел произнёс слово так, как произносят диагноз, который нельзя говорить вслух.

В сенях пахло мокрой одеждой и хлоркой, которой здесь не могло быть. На полу — угольно-чёрные следы босых ног, не мокрые, а сажистые. Следы шли к комнате и обрывались у порога, дальше доски были чистые. Илья переступил через них, и кожа на голени внезапно покрылась мурашками от холодного влажного воздуха.

В комнате горела одна лампа под потолком. Под лампой, на диване, лежал Саша Козлов, тот самый, который летом косил чужие дворы за бутылку, а зимой чинил печи. Сейчас он выглядел как человек, которого вытащили из воды и забыли согреть. Лицо было бледное, губы серые, а на шее и по скулам выступали тонкие тёмные прожилки, венозные, но неправильные, с рваными разветвлениями.

Рядом стояла Лена, жена Саши, в халате, с мокрыми глазами и крепко сжатыми пальцами. Её рот шевелился без звука, она повторяла молитву, но не решалась произнести. На подоконнике лежала миска с солью, и соль была влажная, слежавшаяся комками.

- Илья, помоги ему. - сказала Лена. - Он сам пришёл. Он стучал. Я думала, это ветер, а это он.

Илья кивнул, натянул перчатки и наклонился к Саше. Холод от тела шёл сырой, земляной, не больничный. Илья приложил пальцы к сонной артерии: пульс был, слабый, но ровный. Грудная клетка поднималась рывками, и в каждом вдохе слышался глухой бульк, который бывает, когда в дыхательных путях жидкость.

Он посветил фонариком в лицо. Зрачки реагировали, но медленно. На нижней губе, в уголке рта, блестела тонкая слюнявая нить. Она не рвалась, она тянулась внутрь, в темноту горла, и дрожала в такт дыханию.

- Саша, ты меня слышишь? - Илья говорил спокойно, как говорил сотни раз людям в шоке. - Саша, моргни.

Саша не моргнул. Он вдохнул глубже, и изо рта вырвался тихий, влажный звук — чужой и слишком ровный. Нить на губе поднялась и потянулась к Ильиной перчатке, к теплу.

Илья отпрянул на полшага и поймал себя на желании оттереть перчатку, хотя нить ещё не коснулась. Он посмотрел на Павла.

- Откуда он? Он утонул? - спросил Илья.

- Вера его тащила. С кромки. - Павел задержал ответ на секунду, выбирая, какую правду можно сказать, чтобы она не стала хуже. - Говорит, что он сам вышел. Я не видел, я подъехал, когда она уже на огородах была.

Лена всхлипнула, и этот звук ударил по комнате. В тот же миг лампа на секунду моргнула, а стекло окна запотело сильнее. На мутном стекле на секунду проступил отпечаток ладони, затем его затянуло влагой. По запотевшему стеклу медленно потекла капля. След за ней был не мокрый, а тёмный.

- Вера где? - спросил Илья.

Снаружи хлопнула калитка, и Вера вошла без стука. Невысокая, в грязной куртке, с резкими скулами и глазами, которые не задерживались ни на чём дольше секунды. В руке у неё была пластиковая банка, и Илья сразу понял по запаху, что в банке соль. Соль была не кухонная, она пахла холодом и камнем, и этот запах почему-то резал язык.

Вера остановилась на пороге комнаты, присела и быстро, без театра, провела солью линию по доскам. Белая полоса легла ровно. Илья заметил, что Вера не переступила через следы на полу, она обошла их.

- Не трогай нить. - сказала Вера, глядя на Илью. - И не говори лишнего.

- Я врач. - Илья сжал зубы. - Мне нужно понять, что с ним.

- Понять потом. Сейчас удержать. - Вера кивнула на Сашу. - Он не весь.

- Ты чего сюда притащила? - Павел бросил на Веру взгляд, в котором было раздражение и страх, перемешанные так плотно, что их нельзя было разделить.

- Он сам сюда шёл. Я только не дала ему уйти обратно. - сказала Вера. - А ты бы дал. Тебе так проще.

Илья снова наклонился к Саше. Он достал стетоскоп, приложил к груди. Сердце стучало, но дыхание было неправильное. Хрипы были, но лёгкие не залиты — это не похоже на утопление.

Илья достал отсос, но тут же понял, что электричество может быть плохой идеей. Он взял марлевую салфетку, аккуратно поддел нить у губы. Нить была ледяная и живая. Она дёрнулась и спряталась в рот.

Саша резко закашлялся. Изо рта вырвалась чёрная жидкость, густая и вязкая, но она не расплескалась на пол, а упала комком и тут же впиталась в доски. Запах ударил в голову: тина, гниль, ржавчина. На миг всё померкло. Лена вскрикнула, шагнула к дивану, но Вера схватила её за локоть и удержала.

- Не подходи. - сказала Вера. - Не сейчас.

- Это же мой муж. - Лена дрожала. - Это Сашка. Сашка, родной...

Саша открыл глаза. Илья видел эти глаза раньше: серые, мутные, всегда чуть насмешливые. Сейчас они были чёрные, как лужа в тумане. Зрачок не отражал свет, он его глотал.

- Саша, слушай меня. - сказал Илья. - Ты где был?

Саша не ответил. Он чуть повернул голову, и Илья увидел, что за ухом у него кожа натянута, как после зажившего шва, хотя шва не было. Под кожей проступала тонкая тёмная линия, ровная и чужая.

Снаружи, со стороны огородов, раздался плеск. Не громкий, не человеческий, короткий удар по воде в ведре. Плеск повторился, потом ещё раз, и между всплесками тишина густела.

- Сети нет. - Павел резко вытащил телефон, ткнул в экран и поморщился, потом посмотрел на Илью обвиняюще. - Тут никогда нет, но сейчас прямо совсем.

- Выйди на улицу, поймай где-нибудь. - сказал Илья. - Надо вызвать скорую, у него аспирация, может отёк.

- Скорая ночью сюда не доедет, Илюх. - Павел усмехнулся без радости. - И ты это знаешь. А если доедет, ты сам же потом будешь писать объяснительные. - он понизил голос. - Не надо. Тихо сделаем.

- Они уже тут. - Вера подняла голову к окну.

Илья посмотрел на стекло. Запотевание стало гуще, и внизу, на уровне подоконника, начали появляться тёплые точки света. Не отражения, не фонари. Огоньки. Они дрожали в тумане и мигали в ритме дыхания.

Лена прижала ладони к губам, чтобы не закричать. Павел шагнул к окну, но Вера резко остановила его жестом.

- Не открывай. - сказала она. - Светляки.

- Какие ещё... - Павел осёкся, потому что один огонёк поднялся выше, на уровень колен человека, и на секунду стало похоже на глаз, который смотрит в комнату.

Илья почувствовал холодный пот на спине, хотя в комнате было тепло. Саша не моргал, глядя на огоньки, а губы его едва шевелились — будто в такт миганию.

- Это оптический эффект. - сказал Илья, скорее себе. - Болото, газ, что угодно.

Вера посмотрела на него так, что стало ясно: для неё он сейчас городской, беспомощный.

- Если ты сейчас выйдешь, они покажут тебе короткую дорогу. - сказала она. - И ты пойдёшь. Даже если не хочешь.

- Я не пойду. - Павел нервно провёл ладонью по лицу. - Я тут стою.

Снаружи что-то тихо стукнуло в стену. Не удар, а лёгкий тычок, проба. Огоньки на окне дрогнули и стали ближе.

Илья достал из сумки ампулу, шприц, сделал вдох. Он поймал себя на том, что руки дрожат. Не от страха смерти, к смерти он привык. От другого страха: что привычные протоколы тут не работают, а новые он не знает.

- Саша, я сделаю укол, чтобы ты дышал легче. - сказал Илья и наклонился.

Саша вдруг улыбнулся. Улыбка была не его, она была слишком ровная, как гладь на болоте.

- Илюх... - сказал Саша.

Голос был Сашин, но под ним, на полслога позже, шёл второй звук, мокрый, как плеск. Илья замер с иглой в руке.

- Ты же обещал. - сказал Саша.

Вера резко подняла банку с солью. В её руках она выглядела оружием.

- Не говори это. - сказала она, но поздно.

Саша перевёл взгляд с окна на Илью. Чёрные зрачки расширились, и Илья вдруг отчётливо увидел в них не комнату и не людей. Он увидел воду и пень, торчащий из неё. Тот самый, из сна.

Илья опустил шприц и сделал шаг назад. В памяти всплыло другое лето, жаркое, комариное. Брат был младше на пять лет — ещё лёгкий, злой от своей смелости.. Тогда они шли по тропе к низине, и Илья говорил строго, потому что хотел быть взрослым.

Он тогда сказал: если вернёшься домой — получишь по шее. И ещё сказал, почти смеясь, чтобы брат не плакал: обещаю, если пропадёшь, я тебя всё равно верну домой.

Тогда это было просто слово. Сейчас слово лежало на языке тяжёлым металлическим привкусом.

- Саша, ты это... давай без глупостей. - Павел кашлянул, пытаясь перебить и вернуть всё в бытовую нормальность. - Илья поможет, полежишь, утром решим.

- Утром. - Саша повернул голову к Павлу, и на секунду лицо стало пустым, как маска. Голос был чужой, без эмоций. - Утром нет.

Огоньки на окне мигнули чаще. В комнате стало холоднее — не от сквозняка, а от чего-то другого. Будто кто-то вытащил из воздуха всё тепло, оставив только влажную пустоту.

Илья почувствовал, что в горло сдавило. Он потянулся к телефону, нажал вызов на экстренный номер. Гудки пошли, но вместо обычного женского голоса он услышал тишину, а потом мокрое дыхание. И на этом дыхании кто-то очень тихо, почти в ухо, произнёс:

- Илюх.

Илья отдёрнул телефон резко. На экране было "Соединение", но секундомер стоял, не шёл. Он нажал сброс. Телефон мигнул и показал, что номер набран, но в истории вызовов стояла не "112". Стоял номер, который Илья знал наизусть и не набирал много лет.

Номер брата.

Илья медленно поднял голову. Павел смотрел на экран тоже и побледнел сильнее, чем мог бы от обычного совпадения. Вера не удивилась. Лишь крепче сжала банку с солью.

- Связь тут не туда. - сказала она. - Ты сам её позвал, когда сказал слово.

- Я не говорил. - Илья понял, что врёт, потому что сказал в голове, а болото, похоже, слушает и это. - Это бред.

Саша снова закашлялся. Теперь нить вылезла чуть дальше. Она была тонкая, полупрозрачная, с налипшей тиной. Нить потянулась к порогу, к соли, и в тот момент белая линия на досках потемнела и почернела.

Вера бросила ещё горсть соли поверх линии. Кристаллы легли, щёлкнули, и воздух над ними на секунду зашипел. Огоньки на окне отступили на полпальца, но не исчезли.

- Он через тебя теперь цепляется. - сказала Вера Илье. - Ты заметен. Ты с ним связан.

Илья хотел спросить "с кем", но ответ был в горле, тяжёлый. Телефон в руке снова завибрировал. На экране было уведомление: голосовое сообщение. Номер не определился, вместо него пустота, и это было хуже любого незнакомого номера.

- Не слушай. - Павел сделал шаг к Илье. - Не сейчас.

Илья нажал воспроизведение, и сначала была тишина. В ней слышалось только, что за окном меняется свет. Потом мокрое дыхание, близкое и личное, в самое ухо. Потом голос, детский и знакомый, который Илья не слышал много лет и всё равно узнал сразу, без сомнений.

- Илюх, ты же обещал вернуть меня домой. - сказал голос.

Саша на диване улыбнулся шире, и под улыбкой зашевелилась тонкая нить. За окном туман стоял стеной. В тумане на секунду проступил чёрный силуэт берёзы, которая не отбрасывала тени, несмотря на свет в комнате. Илья понял, что тень теперь не нужна. Здесь всё и так тень.

Он опустил телефон и почувствовал, что металлический привкус во рту стал сильнее. Это было не от страха. Это было меткой.

- Что мне делать? - Илья посмотрел на Веру.

Вера не ответила сразу. Она слушала тишину, в которой снова плеснуло без воды.

- Проснись. - сказала она. - И перестань делать вид, что это тебя не касается.

В тот день я впервые перестал верить термометрам. Всё началось с обычного на вид привоза скорой. Каталку бросили посреди коридора и попятились. Опытная бригада скорой, мужики, которые вытаскивали людей из смятых машин и выносили с крыш повесившихся, стояли, прижавшись к стене, и тяжело дышали. Ни один не рискнул снова взяться за поручни каталки.

- Забирайте, - хрипло сказал врач скорой, сдёргивая латексные перчатки. На секунду мне показалось, что от них поднимается тонкий дымок. Он выставил ладони - красные, дрожащие, с размокшей кожей под манжетами. - Мы его еле довезли. В машине было так жарко, что казалось, даже пластик в салоне поплыл, Виктор Сергеевич. Хотя кондиционер, если верить бортовому регистратору, ни разу не выключался. Он утверждает, что горит, и, глядя на свои руки, я ему верю.

На каталке лежал голый мужчина. Не привязанный, не в наручниках - просто вытянутый, как доска. Он не рвался, не пытался встать, только ловил воздух короткими, рваными вдохами. Каждый вдох сопровождался тихим треском, похожим на звук сухих поленьев в печи. От его кожи, покрытой испариной, поднимался сизый дымок. Запах в коридоре стоял такой, какой бывает в подсобке после того, как где-то в стене коротнуло: озон, палёная изоляция и тонкий, сладковатый оттенок горелого мяса. Я сам себе сказал, что это от ожогов на руках врача скорой, но не поверил.

- Что с ним? - я шагнул вперёд, инстинктивно прикрывая нос рукавом. - Откуда его к нам?

- Шахов Алексей, тридцать три года. - Врач нервно замахал руками, будто отгоняя насекомых. - После клинической смерти. Хирурги божатся, что латали его как по учебнику. Но он говорит, что горит. И, - он снова посмотрел на ладони, - я склонен ему верить. Вколи ему что-нибудь, Витя. Или запихни в холодильник. Я не собираюсь сгореть за компанию.

Они ушли почти бегом, громко перекликаясь с санитарами, будто боялись тишины.

Мы остались вдвоём - я и тело, от которого исходило плотное, тяжёлое тепло, как от открытой мартеновской печи.

- Вы меня слышите? - спросил я, наклоняясь над каталкой.

Мужчина открыл глаза.

Зрачков не было видно. Сплошная, налитая кровью чернота, в которой отражались лампы на потолке.

- Выключите... солнце... - прохрипел он.

- Мы в помещении, Алексей. Здесь...

- Выключите... солнце... внутри... - губы перехватило судорогой, слова оборвались кашлем.

Я распорядился везти его в шестую палату, на теневую сторону. В шестой был отдельный контур кондиционирования и возможность понизить температуру до шестнадцати - для тяжёлых неврологических больных. По дороге я сам взялся за металлические поручни койки и на мгновение шипя втянул воздух. Казалось, металл обжигает ладони, хотя настенный термометр по-прежнему показывал двадцать четыре, и металл был обычным, чуть прохладным на ощупь, когда я проверил его позже.

***

Я откладывал визит два дня, наблюдал через камеру. Официально - из-за завалов в отделении, консилиумов, бумаги. По-честному - потому что не хотел ещё раз встречаться с этим взглядом и узнавать, что с ним действительно происходит. Психиатр с высокой эмпатией - плохая комбинация для таких пациентов.

Шахов вел себя нетипично. Не спал. Вообще. За сорок восемь часов ни разу не сомкнул глаз. Лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок. Иногда выгибался дугой, мышцы каменели, рот застывал в беззвучном крике. Потом тело обмякало, грудная клетка ходила часто и поверхностно. Он отказался от одежды. Сорвал пижаму, простыню скомкал и сбросил на пол. На попытки медсестёр накрыть его одеялом реагировал истерической паникой, как человек с клаустрофобией на закрывающуюся крышку гроба.

На третьи сутки я всё-таки вошёл.

Шестая палата напоминала камеру хранения овощей: кондиционер гнал в потолке ледяной воздух, окна были задёрнуты, в углу тихо гудел переносной вентилятор. При этом у меня под халатом уже через минуту выступил пот.

Я подошёл к кровати, достал стетоскоп.

- Давайте я вас послушаю. Хирурги говорят, с сердцем всё в порядке, но...

- Не трогайте меня. - Он отшатнулся, насколько позволяли ремни. - Обожжётесь.

- У вас температура? - я попытался говорить спокойно. - Жар?

- У меня пожар, доктор, - он разлепил губы, и изо рта вырвался сухой, сиплый звук, больше похожий на попытку смеха, которая сорвалась.

Я всё равно приложил мембрану к его груди - профессиональный рефлекс. В тот же момент отдёрнул руку. На мгновение показалось, что металл раскален.

Я смотрел на стетоскоп: обычный сплав, ещё секунду назад холодный на шее. Теперь кожа на пальцах покалывала, как после контакта с горячим чайником.

- Это не железо, доктор, - сказал Шахов, следя за моим взглядом. - Это вы сменили шкалу.

Я сел на стул у стены. Воздух вокруг пациента дрожал, как над плитой, на которой давно забыли выключить газ.

- Расскажите, что вы чувствуете, Алексей. Подробно. Это поможет подобрать лечение.

Он попытался усмехнуться, но получилось что-то рваное. Губы были сухими, потрескавшимися, в корочках засохшей крови.

- Лечение, - он чуть покачал головой. - Вы не можете вылечить последствия возвращения.

- Откуда вы вернулись?

- С "того света", как вы это называете. Хотя света там нет, - он закрыл глаза, ресницы дрожали. - Я инженер-теплотехник, доктор. Работал на подстанции. Десять тысяч вольт - очень убедительный аргумент. Один щелчок рубильника - и мир остановился.

Он замолчал, дыхание стало глубже, но никак не могло выровняться. На лице появилось странное выражение — не блаженство, а застывшее оцепенение человека, слишком долго смотревшего на то, на что смотреть нельзя.

- Там было тихо, доктор, - прошептал он, и в этом шёпоте было больше ужаса, чем в любой истерике. - Так тихо, что я услышал собственные мысли. И понял, что они не могут ни остановиться, ни ускориться. Всё вокруг застыло, как кадр на паузе, а я остался включённым внутри. Ни трения, ни шороха, ни звука, к которому можно прислушаться, чтобы отвлечься. Только собственное "я", подвешенное в пустоте.

- Клиническая смерть часто сопровождается яркими галлюцинациями, - автоматически проговорил я.

- Это не галлюцинации, - уголки губ дёрнулись в нервной усмешке, не сочетающейся с закрытыми глазами. - Это другая часть шкалы. Вы думаете, что там покой, потому что ничего не двигается. Но вы же понимаете, да? Если всё вокруг недвижимо, вы никогда не сможете закрыть глаза. А вот здесь... - он с усилием повернул голову, обвёл палату взглядом, - здесь хотя бы есть движение. Трение. Шорох. Шипение. Мы горим и можем отвлечься на пламя, пока не поймём, в чём на самом деле застряли. Когда меня протащили обратно, шкала не выдержала. Между этим нулём и нашим огнём остался разрыв, и через него теперь просачивается то, что должно было остаться там.

Я поймал себя на том, что отвечаю шёпотом:

- Почему?

Он открыл глаза и посмотрел прямо на меня.

- Потом, - сказал он. - Когда вы сами начнёте слышать.

Он сглотнул, глоток воздуха дался с трудом.

- Когда анестезия спала, я начал чувствовать всё, - добавил он тихо.

На секунду я подумал о том, чтобы позвать психиатра из соседнего отделения или хотя бы включить диктофон - оформить, объективировать, превратить всё в "интересный клинический случай". Пальцы не потянулись к телефону. Внутри шевельнулось суеверное: если я запишу, это станет реальнее.

Он поднял руку, посмотрел на ладонь.

- Я чувствую, как кровь шуршит в венах. Не как наждак, доктор, а как что-то живое и злое. Чувствую, как делятся клетки - маленькие вспышки. Как переваривается пища - топка в животе. Я - печь, у которой сорвало заслонки.

- Мы вколем седативное...

- Бесполезно, - он усмехнулся. - Вы не можете остудить реактор таблеткой.

***

Ночью он начал кричать. Не от боли - от жара. Медсестра на посту рассказала, что вода в графине на тумбочке у его койки исчезала быстрее, чем они успевали доливать из бутыли. Простыни под рукой, которой он тянулся к стакану, высыхали и становились ломкими, как старый пергамент.

К утру, когда я вошёл в палату, Шахов лежал на полу. Руки раскинуты, голова откинута назад. От него шло густое, почти осязаемое тепло. В двух метрах от него у меня вспотела спина под халатом.

- Доктор, - прохрипел он, не открывая глаз. - Я не могу остыть.

Я машинально потянулся к термометру на тумбочке - и замер, не взяв. Какая цифра могла объяснить то, что я чувствовал кожей? С тех пор я всё чаще ловил себя на том, что обхожу градусники взглядом, как суеверный человек обходит могильные таблички: знаю, что там написано, но не хочу видеть.

- Он уже не похож на пациента, - прошептала медсестра у двери.

- Я уже не человек, - ответил Шахов, не разжимая губ. - Я - уголь.

Днём я вышел на улицу, чтобы просто подышать. Июльское солнце ударило в глаза. Обычно я любил тепло, но сегодня оно показалось другим. Не согревающим, а давящим. Не греет - нагнетает, как свет прожектора в лицо допрашиваемому.

Вернувшись домой, я по привычке поцеловал жену в щёку. Кожа Марины показалась мне горячей, как батарея.

- Ты заболела? - спросил я, отстраняясь.

- Нет, - она удивлённо коснулась лба. - Тридцать шесть и шесть. Ты чего, Витя?

Я посмотрел на термометр на стене кухни - спокойные двадцать три. На кота, трущегося о ноги - от него будто шёл жар. На стены, которые раньше казались просто стенами, а теперь - как будто включённым радиатором, к которому давно привык и перестал замечать.

Из детской, зевая, высунулся Сенька.

- Пап, можно окно закрыть? - спросил он. - Сквозняк, холодно.

Марина стояла у плиты, щёки порозовевшие, стекло окна запотело изнутри. Сын - в махровых носках, с озябшими руками, тянулся к батарее. Я поймал себя на мысли, что мы живём в разных температурах.

Ночью мне приснился Шахов.

Он стоял посреди белого поля. Снег вокруг него не лежал - испарялся, превращаясь в дым, как если бы сыпали снег на горячую плиту. Он смотрел на меня глазами без радужки и говорил:

- Мы все горим, доктор. Просто вы ещё не заметили.

Я проснулся от жажды. На кухне налил воды из фильтра. Вода была тепловатой, неприятной. Взял из холодильника бутылку минералки, запотевшую, с кристалликами льда на стенках. Прижал горлышко к губам — и тут же выплюнул в раковину, закашлявшись. Боль полоснула горло, как кипяток. Но я сам только что доставал бутылку из холодильника. Я стоял в темноте, хватал воздух, чувствуя, как "холодная" вода скользит по пищеводу и оставляет за собой огненный след. Термический ожог холодом? В учебниках такое возможно только в экстремальных экспериментах, но не от минералки при плюс четыре.

Я дёрнулся и понял, что всё ещё стою, держась за край раковины. Горло саднило, но было целым. В графине на столе плескалась обычная, чуть прохладная вода. Я посмотрел на руки. В лунном свете они казались бледными и обычными, но воздух вокруг пальцев дрожал, как над асфальтом в полдень. Я моргнул раз, другой, прислушиваясь к движению век так внимательно, что оно стало почти осязаемым. На секунду показалось, что глаза застряли в приоткрытом положении, как у манекена, и паника ударила в грудь. Я насильно зажмурился, досчитал до десяти и только потом позволил себе открыть глаза снова — просто чтобы убедиться, что пока ещё могу.

Мне стало по-настоящему страшно.

***

К шестнадцатому июля Шахов изменился до неузнаваемости.

Ни одни таблетки его не брали. Мы вкололи дозу транквилизатора, от которой слон бы присел, но Шахов не зевнул. Мне казалось, его внутренняя топка сжигала лекарства ещё до того, как они доходили до рецепторов.

Утром лаборантка лично поднялась ко мне в кабинет.

- Виктор Сергеевич, это какая-то ошибка, - она держала в руках бланк и пустую пробирку. - Проба ведёт себя странно: густеет, темнеет, анализатор выдаёт ерунду. Я пересдала три раза. Это уже не похоже на обычную кровь.

Я зашёл в палату. Шахов сидел на кровати. Кожа потемнела, стала матовой, как антрацит. Лицо заострилось, губы растрескались. Он почти не двигался, но воздух вокруг него по-прежнему дрожал.

- Пить, - прошептал он.

Я протянул ему стакан воды.

Когда он обхватил его ладонями, мне послышалось тихое шипение, будто вода пыталась испариться прямо в стекле. Он жадно сделал несколько глотков, закашлялся, и изо рта вырвалось облачко пара.

- Не помогает, - сказал он. - Внутри огонь. Он съедает всё, что вы вливаете.

Я подошёл к раковине, открыл кран. Ледяная вода ударила в ладони. Я ждал облегчения - но вместо этого через секунду вода показалась тёплой, почти комнатной. Плеснул в лицо - никакой прохлады.

Прислонился спиной к кафельной стене. Плитка всегда была холодной. Но стоило прижаться, как я почувствовал, будто она нагревается под лопатками, впитывая мой жар.

- Вы видите? - голос Шахова потрескивал, как костёр. - Ваша печка тоже разогналась. Термоизоляция прогорела.

- Это психосоматика, - сказал я, чувствуя, как голос предательски дрожит. - Я просто накручиваю себя.

- Называйте как хотите, - он закрыл глаза, но губы продолжали шевелиться. - Но вы же врач. Вы знаете правильный термин. Жизнь - это окисление. Медленное горение. Мы дышим кислородом, он сжигает глюкозу в клетках. Вырабатывается энергия. Тепло. Мы - ходячие печи. Просто эволюция придумала идеальную теплоизоляцию, анестезию. Мозг глушит сигнал боли, переводит его в фоновое "я существую". Вам всю жизнь везло, доктор: встроенный глушитель работал без сбоев, вы не чувствовали, как вас медленно жарят. А меня, когда вытащили обратно через этот разрыв, окончательно выбило из розетки. И теперь предохранители начинает выбивать у всех, кто оказывается достаточно близко.

Я оттолкнулся от стены.

- Хватит, - выдохнул я. - С меня достаточно.

В коридоре я прижимал к груди руку, которая пульсировала жаром, будто я всё-таки обжёгся, хотя ничего горячего не трогал.

Навстречу выбежала Леночка, старшая медсестра.

- Виктор Сергеевич, вы бледный, - она потянулась ко мне. - Вам плохо?

- Не трогай, - я отпрянул так резко, что ударился плечом о косяк. - Вирус. Заразно. Назад.

Она остановилась, глаза расширились от испуга.

В кабинете я заперся на ключ. Рука горела. Кожа была красной, натянутой, как после сильного солнечного ожога. Кондиционер в углу работал на шестнадцать, но в груди жгло, в животе крутился огненный ком, каждый вдох обжигал лёгкие.

"Мы - свечи", - сказал Шахов. Господи, а если он прав?

***

Я перестал ходить домой и уже три дня спал на кушетке в кабинете. Марина звонила, плакала, угрожала разводом, кричала, что я бросил их. Я говорил, что у нас карантин и особо опасная инфекция. В каком-то смысле это было правдой. В отделении поползли слухи. Персонал косился на меня. Я ходил в тёмных очках, чтобы они не видели моих покрасневших, слезящихся от внутреннего жара глаз. Носил перчатки - любая поверхность под пальцами отдавалась болью, даже бумага. Почти не ел: любая еда казалась топливом для огня. Пил только тёплую воду маленькими глотками и морщился от боли, как будто глотал расплавленное стекло. Я убеждал себя, что остаюсь ради пациентов и безопасности семьи, но чем дольше смотрел на пустую кушетку, тем яснее понимал: я прячусь от них так же, как от себя.

Восемнадцатого июля я всё-таки попытался уехать домой.

До этого я два дня повторял себе, что разрыв доберётся до них и без моего присутствия, что лучше держаться подальше. Но голос Марины в трубке отрезал все рациональные доводы.

- Витя, здесь нечем дышать! - она кричала так, что в ухе звенело. - Кондиционер сдох, холодильник течёт, Сенька ревёт, что жарко, мне самой то жарко, то знобит, дети плачут!

Я сел в машину. Бортовой компьютер показывал обычные плюс двадцать один за бортом. Лёгкий дождь полосовал стекло, по асфальту тянулись серебристые дорожки. Когда я выехал на проспект, увидел Ад. Пробка стояла мёртвым грузом. Люди открывали двери, вываливались на улицу, срывая с себя пиджаки и блузки. Какой-то клерк в дорогом костюме сидел на бордюре, обхватив голову руками, рядом валялся пиджак, и мне казалось, от него идёт пар, хотя дождь был холодным. У витрины магазина с кондиционерами женщина в деловом костюме сносила каблуком витринное стекло. Треск лопающегося стекла почти терялся в её крике:

- Включите! Включите зиму!

Асфальт блестел от дождя, но над ним дрожало марево, как летом над шоссе. Галлюцинация? Или мы все разом прозрели и увидели реальную температуру Вселенной? Я не доехал. Двигатель просто заглох. На панели не загорелось ни одной аварийной лампы. Мотор молчал, будто устал сопротивляться трению и решил сдаться. Я оставил машину на обочине и вернулся в клинику пешком, стараясь держаться ближе к стенам. Солнца не было, но я искал тень, как спасение.

По дороге встретил собаку. Дворняга лежала на боку, тяжело дыша. Мне казалось, что её шерсть тлеет без огня, осыпаясь серыми хлопьями, обнажая красное, пульсирующее мясо. Собака не скулила. Она смотрела на меня глазами Шахова.

В холле клиники был хаос. Регистратура пустая, стулья раскиданы. Охранник сидел на полу, прислонившись к стене, и пил воду из кулера прямо из бутыли, обливая грудь и живот. Я слышал, как вода будто шипит на его губах. Шипение напоминало звук, когда льют воду на раскалённую чугунную плиту, только здесь плитой была его собственная глотка.

Мы горим, подумал я. Все. Просто у кого-то "инкубационный период" осознания короче.

***

Девятнадцатого июля стало ясно, что Шахов умирает. Или - точнее - трансформируется.

Я заходил к нему каждый день. Странное дело: рядом с ним мне было легче. В его палате концентрация "понимания" была такой высокой, что боль становилась фоном, привычным гулом.

Он уже почти не шевелился. Кожа стала чёрной и твёрдой, как каменный уголь. Трещины прорезали лицо и грудь, в глубине которых будто тлели тусклые огоньки.

- Доктор, - позвал он меня голосом, который звучал не из горла, а где-то из глубины грудной клетки.

- Я здесь, Алексей.

- Я вижу их, - сказал он.

- Кого?

- Других. Тех, кто остыл. Они здесь, в комнате.

Я обернулся. В палате, кроме нас, никого не было.

- Они не ходят, - продолжал Шахов. - Их нигде нет и везде сразу. Просто мир живых для них прозрачный, как тонкий лёд, и они просвечивают через стены. Они прозрачные, холодные и смотрят на нас не с жалостью, а потому что не могут отвернуться. Как мы смотрим на тех, кто горит в танке в замедленной съёмке. Они ждут, когда мы догорим, потому что им больше нечего делать.

По коже у меня побежали мурашки, не от жара, а от внезапного, липкого холода между лопаток, будто кто-то только что оказался у меня за спиной и застыл, разглядывая затылок. Я не видел никого, но палата казалась тесной, переполненной неподвижными людьми, которых может ощущать только тот, кто уже начал тлеть.

- Я уже был с ними, - губы у него дёрнулись, как от боли, будто само это признание обожгло язык. - Там тихо, как в абсолютном нуле. Никакого трения, никакого шороха. Всё застыло. Вы думаете, это покой. Но представьте, что вы повисли в ледяном воздухе, не можете моргнуть, пошевелиться, закричать, а мысль в голове всё равно крутится. И так всегда. А мы, здесь, - это те же самые, только разогнанные, как угли в топке. Нам ещё есть чем занять голову, пока мы не понимаем, что выбора нет.

- Кто они? Призраки?

- Нет, доктор. Это мы. Настоящие мы. А это, - он попытался приподнять почерневшую руку, - просто скафандр, неудачный эксперимент, биологическая оболочка. Она горючая.

Вдруг он схватил меня за кисть. Я инстинктивно приготовился к боли, но его пальцы были прохладными. Впервые за все дни я почувствовал настоящую прохладу от чужой кожи.

- Я ухожу, Виктор, - сказал он, впервые назвав меня по имени. - Огонь доел меня. Осталась только зола.

Его глаза, затянутые бельмами, вдруг прояснились. В них на секунду открылась бездонная, тёмно-синяя пустота, как зимнее звёздное небо — без единого намёка на утешение, только знание того, что там нет конца.

- Беги, - прошептал он. - Пока ещё можешь. Найди холод. Замерзни. Только так можно остановить...

Фраза оборвалась, и его рука рассыпалась у меня в пальцах серым пеплом. Тело выгнулось мостиком, трещины на коже вспыхнули ослепительно белым светом - не тёплым, а морозящим, как от сварочной дуги в морозный день. Звук напоминал хруст льда под тяжёлым кораблём, а потом всё стихло.

На койке осталась куча пепла в форме человека. Среди серой крошки поблёскивали целые, белые зубы. Мне показалось, что они улыбаются.

***

Девятнадцатого же я подписал свидетельство о смерти.

В графе "причина" написал: "Острая сердечная недостаточность на фоне полиорганной дисфункции". Какая чушь.

Санитары, выметающие пепел в герметичный мешок, жаловались на жару.

- Кондиционер сломался, что ли? - ворчал один, вытирая пот. - Вроде дует, а жарит как в бане.

- У меня руки горят, - сказал другой, глядя на свои ладони в перчатках. - Аллергия на латекс, что ли?

Я остановился в дверях. На мгновение мне показалось, что дело уже не в Шахове. Что заразились они от меня. Что я - "Тифозная Мэри" этого ментального пожара.

На посту медсестра обмахивалась журналом историй болезни, лицо её было красным, она жаловалась на пекло. За окном моросил дождь, по траве у забора тянулся туман, градусник у входа показывал плюс восемнадцать. По телевизору несколько дней подряд говорили о "аномальной жаре" при нормальной погоде в соседних регионах. Люди массово жаловались на чувство удушья, бессонницу, "жар изнутри".

Разрыв явно рос сам по себе. Я просто оказался первым, в чьей голове он раскрылся.

Я вернулся в кабинет, понимая, что мне нужно принять решение. Если Шахов прав и его возвращение действительно прорвало ткань реальности, то этот разрыв доберётся до всех: до Марины, до Сеньки, до каждого, кто способен хоть немного чувствовать другого человека. Независимо от того, подойду ли я к ним. Я всего лишь один из первых проводников. Я чувствую, как внутри меня разгорается пламя. Теперь это не просто жар, это гул, от которого вибрируют внутренности. Я вижу, как дрожит воздух вокруг моих ладоней. Мне кажется, бумага на столе желтеет и скручивается уже от того, что я просто держу руку рядом.

Телефон звонит - Марина. Я тянусь к трубке и отдёргиваю руку, будто это не пластик, а раскалённый металл. В моих глазах дешевая офисная пластмасса плавится, течёт, капает на стол чёрными каплями. На экране всплывает семейное фото: мы втроём в пуховиках на зимней горке, щёки красные от мороза. Я закрываю глаза. Если я сейчас возьму трубку, боюсь, услышу не их голоса, а только шипение огня.

Я знаю, что делать. Шахов сказал: "Найди холод". Тогда я думал о градусах, холодильных камерах, азоте. Теперь понимаю: он говорил не о спасении, а об остановке - чтобы пламя во мне перестало перекидываться на других. Холод, о котором он шептал, не гасит сознание. Он просто выключает мир вокруг, оставляя тебя одного в бесконечной тишине шкалы.

Я закрываюсь в кабинете. В той же бетонной коробке, где когда-то принимал пациентов. Стол, кушетка, дверь - вот и вся граница между мной и коридором. Я пишу эти строки на планшете, потому что стоит взять в руки лист бумаги, как мне кажется, он тут же вспыхнет под пальцами. Экран тоже темнеет, словно покрывается копотью, буквы плывут, но пока ещё держится. Настенный термометр я ещё утром повернул циферблатом к стене. Я не хочу видеть, что он показывает. Не хочу знать, на какой отметке шкалы я сейчас.

Если вы читаете это - остановитесь. Не пытайтесь представить, как это выглядит. Не думайте об окислении. Не прислушивайтесь к шуму крови в ушах. Любая картинка в голове - ещё один язычок пламени. Не верьте, что вам тепло. Вам холодно. Вам очень, очень холодно. Повторяйте это как мантру, пока слова не потеряют смысл и не превратятся в пустой звук.

За дверью кто-то из санитаров кричит:

- Воды! Дайте воды, я горю!

Голоса накладываются друг на друга, как плохая запись, и я уже не уверен, где коридор, а где моё воображение.

Началось. Разрыв уже там, по ту сторону стены. По эту тоже.

Простите. Не хотел быть Прометеем.

Статус: режим чрезвычайной экономии ресурсов  

Запись №1. 14 июня. 12:20

Параметры среды: освещённость на поверхности 62 % от многолетней нормы, спектральный максимум смещён в красную область. Температура воздуха -1 °C, за 72 часа падение на 8 °C.

Полдень выглядит как поздний ноябрьский вечер. Небо выцвело, превратилось в плотный, почти однородный серый слой, солнце стало тусклым, болезненным пятном, на которое можно смотреть не щурясь. В коридорах станции мы автоматически опускаем жалюзи, хотя реальной необходимости уже нет. Формально аномальные значения по освещённости и температуре мы отмечаем уже почти полгода, но до недавнего времени их ещё можно было списать на редкий, но всё же возможный выброс статистики. По каналам связи продолжают приходить ровные технические сводки, но между строк всё чаще звучит одно и то же слово - "аномалия". Пока ещё никто официально не произносит "угасание". Я тоже пока не использую это слово в протоколах, но в личных мыслях всё реже нахожу для происходящего другую формулировку.

Запись №4. 24 июля. 09:05

Параметры среды: средняя глобальная температура по данным спутников -1,3 °C. Освещённость в полдень сопоставима с обычными вечерними сумерками, коэффициент атмосферного рассеяния растёт.

Полевая сводка:  

Фотобиологический модуль фиксирует резкое падение интенсивности фотосинтеза в экспериментальных посевах: прирост биомассы практически остановился, часть растений перешла в стадию глубокого угнетения, и прогнозируется массовая гибель в ближайшие недели. Листовые пластины теряют цвет, ткани становятся ломкими, как сухая бумага. Вчера я поднимался к кромке леса в долине — здесь уже несколько дней держится ниже -15 °C: кроны неподвижны, древесина при лёгком ударе звенит от холода, ни одного птичьего крика. В воздухе появился новый запах: к привычной морозной сухости добавилась металлическая нота и слабый, но настойчивый оттенок гниения. По вечерам над горизонтом иногда проступает тусклая, густо-красная полоса, будто остатки солнечного света проходят через слой ржавой пыли.

Запись №7. 5 сентября. 03:40

Параметры среды: наружная температура -18 °C, ветер отсутствует. Освещённость стабильно держится на уровне лунной ночи даже в часы, которые раньше считались дневными.

По данным того же фотобиологического модуля, к этому моменту большинство экспериментальных посевов уже перешло в стадию массового отмирания: при такой освещённости чистый фотосинтез становится невозможен, растения только доедают собственные запасы.

Аномальные сигналы:  

Ночью система сейсмоконтроля зарегистрировала серию слабых, но ритмичных импульсов из подстилающих пород. Спектральный состав не совпадает ни с известными микросейсмами, ни с техногенными источниками. На склоне ущелья вокруг станции появились свежие трещины, не объясняемые обычным морозным пучением. На одном из видеокадров в инфракрасном диапазоне, у края нового разлома, на долю секунды различимы вытянутые, бледные структуры, осторожно выдвигающиеся к поверхности и так же быстро исчезающие. При увеличении мощности подсветки сигнал пропадает. В темноте - появляется вновь.

Запись №9. 12 октября. 18:10

Параметры среды: внутри комплекса +3 °C, внешние блоки отключены для экономии энергии.

Объект А-1:  

Сегодня мы впервые получили возможность наблюдать один из подземных организмов в контролируемых условиях. Технической группе удалось захлопнуть аварийный шлюз, когда нечто попыталось проникнуть через вентиляционную шахту. Сейчас объект находится в прозрачной камере термостата.

Тело по структуре напоминает переплетение полупрозрачных лент толщиной в несколько сантиметров. Они медленно перекатываются друг через друга, образуя то вытянутый жгут, то плотный клубок, который дышит едва заметными пульсациями. Чётко выделить голову не удаётся, но на одном из концов концентрация рецепторных структур выше - при минимальном повышении температуры стекла именно этот участок поворачивается в сторону источника. При освещении белым светом объект сжимается, активность падает; при переходе к узкому, слабому красному спектру движения усиливаются. Изменение одной только температуры в пределах камеры такой реакции не даёт; критичным оказывается именно резкое, широкополосное освещение. Температура тела всего на 2-3 °C выше окружающей среды, запах в камере напоминает мокрый известняк и сырой бетон.

Профессиональный интерес и привычка к описательной точности не отменяют простого физического ощущения опасности: всякий раз, когда ленты подходят ближе к стеклу, я ловлю себя на том, что инстинктивно отступаю на шаг, хотя знаю, что толщина камеры рассчитана с огромным запасом.

При микроскопическом анализе соскобов с поверхности лент выяснилось, что А-1 не автономен в привычном нам смысле. На его коже обнаружены плотные колонии нитевидных и шаровидных микроорганизмов, формирующих тонкие, многослойные плёнки. Они активно окисляют соединения серы и железа, выделяя небольшое количество тепла и создавая устойчивые химические градиенты. В толще этих плёнок движутся ещё более мелкие формы - подвижные "пасти" и "жгутики", питающиеся продуктами их метаболизма. Складывается впечатление, что наблюдаемый организм - часть более крупной системы: подвижный носитель, который переносит на себе целый пласт глубинной микрофлоры, периодически "пасущийся" на богатых химическими субстратами участках пород.

Запись №12. 26 октября. 23:50

Психологический статус:  

В группе участились эпизоды бессонницы и навязчивых сновидений. Люди описывают схожие картины - бесконечные туннели, влажные стенки, по которым стекает рассеянный свет, и ощущение, что кто-то поднимается навстречу снизу, никогда не достигая поверхности. Я всё чаще просыпаюсь от ощущения присутствия в комнате, хотя объективно вокруг только мерное шуршание вентиляции и редкие щелчки реле. Формально это можно объяснить сенсорной депривацией и нарушением циркадных ритмов, однако совпадение по времени с ростом подземной активности по данным датчиков слишком очевидно, чтобы полностью его игнорировать. Мы привыкли к полярным зимам и неделям без прямого солнца, но раньше за этим всегда стояла простая уверенность: сезон сменится, свет вернётся. Сейчас это ощущение временности исчезло, и те же самые режимы работы воспринимаются уже не как экстремальная, но привычная смена сезона, а как вход в неизвестное состояние без выхода.

По коридорам станции распространяется тонкий запах сырой земли, хотя все внешние люки герметизированы. Иногда ночью я ловлю себя на том, что останавливаюсь посреди пустого прохода и прислушиваюсь к полу - там, под бетонной плитой, будто проходит едва заметная дрожь, похожая на медленное дыхание.

Запись №14. 9 ноября. Время не определено

Параметры среды: резервные генераторы вырабатывают последние проценты ресурса. Внутри модуля около 0 °C. Наружные камеры давно обмерзли; изображение дают только несколько инфракрасных датчиков, расположенных у фундамента.

Заключительные замечания:  

По разрозненным данным, которые нам удалось собрать, общая картина складывается достаточно чётко. Поток солнечного излучения на орбите продолжает падать, климат стремительно смещается к состоянию постоянной зимы, фотосинтез практически остановлен. При этом по нейтринному потоку и высокоэнергетическому спектру Солнце ведёт себя как стабильно работающая звезда: признаков резкого снижения энерговыделения нет. Аномальные изменения регистрируются в линиях межзвёздной среды и в распределении рассеянного света. Рабочая гипотеза, которую пока не озвучивают публично, состоит в том, что Солнечная система вошла в участок аномально плотного межзвёздного облака, экранирующего значительную долю излучения.

Привычная нам биосфера свернулась до небольших островков в подземных хранилищах и лабораториях. Освободившиеся ниши уже занимают организмы глубинной биосферы — те, что веками жили за счёт химической энергии недр и существовали параллельно нашему миру, оставаясь на его периферии.

Сейчас, пока я пишу, вибродатчики фиксируют медленное, но согласованное движение под фундаментом. Тепловые сенсоры показывают цепочку мелких, но устойчивых пятен, приближающихся к нашему модулю. Они идут на остаточное тепло, на слабый свет аварийных ламп, но при любой попытке включить яркую белую подсветку сигналы на датчиках мгновенно пропадают. Для них мы - всего лишь локальная аномалия плотности энергии в остывающем мире.

Научный протокол требует завершить отчёт и обозначить перспективы. Объективно перспектива одна - дальнейшее остывание и частичная замена привычной дневной жизни другой, глубинной формой биоты, использующей геохимические источники вместо солнечного света. В этой схеме люди занимают место короткой вспышки, сопутствовавшей нескольким тысячелетиям стабильной работы звезды и позволившей возникнуть тому, что мы называли "поверхностным миром".

Когда лампы погаснут, в этой комнате останутся только записи, если их кто-то однажды сможет прочитать. Я не уверен, что адресат существует. Но фиксировать события до последнего символа - единственное действие, которое всё ещё поддаётся контролю. Всё остальное, судя по приглушённым шорохам в стенах, уже принадлежит тем, для кого тьма не катастрофа, а привычная среда обитания.

Запись №15. 10 ноября. 04:30

Дополнение к предыдущей записи:  

Резервные генераторы так и не отключились в обозначенный расчётами срок. Один из инженеров, Кордова, нашёл способ частично перераспределить нагрузку, отключив периферийные модули и переведя часть систем в импульсный режим. Свет теперь включается блоками - коридоры попеременно погружаются в темноту и озаряются тусклым, жёлтым свечением, напоминающим разряды в старых газоразрядных лампах. Это создаёт эффект дыхания: станция словно моргает.

За последние сутки мы получили несколько фрагментарных пакетов данных с других широт. Южные станции сообщают о сходной картине: резкое падение фотосинтетической активности, гибель прибрежных экосистем, массовый выход неизвестных организмов в районах глубинных разломов. Один из пакетов содержит короткий, неформальный комментарий коллеги: "Они не боятся холода. Они будто его производят". Объективных подтверждений этой гипотезы мало, но сама формулировка показалась мне примечательной.

В окно аварийного наблюдательного поста, над которым ещё не успел образоваться непробиваемый слой льда, иногда видны слабые движения внизу, на крутом склоне. В инфракрасном диапазоне это выглядит как цепочки тёплых, вытянутых пятен, медленно поднимающихся по замёрзшей осыпи. В видимом - лишь обострённые тени на фоне почти однородной тьмы. Они двигаются осторожно, временно замирая, когда где-то вдали вспыхивает свет другого комплекса.

Запись №16. 10 ноября. 22:15

Событие у южного шлюза:  

Во время плановой проверки внешних датчиков в районе технического тоннеля мы отметили кратковременное падение давления в одном из промежуточных отсеков. Автоматика сработала штатно, отсеки перекрылись, но в журнале остался след - на три секунды клапан не достиг полного закрытия. Этого оказалось достаточно.

Когда мы прибыли к смотровому окну, внутри было уже тихо. На полу, в полумраке аварийного освещения, виднелись влажные, вытянутые следы, словно кто-то провёл по металлу множеством тонких, сочащихся лент. Следы не имели чёткой границы, края размазывались, быстро превращаясь в корку льда. У дальней стены, у вентиляционного решётчатого люка, сиял неровный налёт инея необычной формы - не хаотичный, как после простого вымораживания, а узорчатый, с повторяющимися, почти симметричными рисунками. Похоже на попытку "прочувствовать" поверхность изнутри.

На запись видеокамеры событие попало лишь частично. Видно, как из вентиляционной шахты, из темноты, появился бледный, полупрозрачный отросток, раздвоенный на конце. Он ощупывал воздух, стену, раму люка, пока не коснулся области, где проходили силовые кабели. В этот момент на осциллограммах появилась вспышка помех, свет в коридоре моргнул, и изображение на секунду пропало. Когда картинка восстановилась, отростка уже не было. Инженеры теперь осторожно шутят, что "гости" учатся читать нашу инфраструктуру так же быстро, как мы пытаемся прочесть их. После этого случая станция перестала восприниматься как замкнутый объём: стало очевидно, что граница между "внутри" и "снаружи" для новой биоты куда более проницаема, чем нам хотелось бы думать.

Запись №17. 13 ноября. 07:00

Изменение состава группы:  

Ночью трое сотрудников - Кордова, Иономи и Фёдоров - покинули жилой модуль, направившись в сторону нижнего геотермального отсека. Официальная мотивация - попытка перезапустить старую линию, ведущую к заброшенной буровой, где ещё могут сохраняться остатки теплового потока. Неофициально - стремление уйти как можно глубже, ближе к источникам тепла, даже если это нарушает протокол. Я не вмешался. В условиях, когда исход эксперимента известен, право на выбор вектора движения кажется единственной оставшейся свободой. Фиксируя их уход в журнале, я понимаю, что вероятность увидеть их живыми стремится к нулю, и впервые за долгое время чувствую не только ответственность руководителя смены, но и очень личное, неформализуемое чувство вины.

Мы отслеживали их маршрут по внутренним датчикам до определённой глубины. Затем сигналы начали теряться в зоне, где бетонные конструкции переходят в старые горные выработки. Последний отчёт от Кордовы пришёл в виде короткой голосовой метки: "Слышите? Они ниже, но не поднимаются. Здесь слишком много наших труб, света и шума". После этого канал связи оборвался. Сейсмодатчики в соответствующем секторе вскоре зафиксировали короткую вспышку активности, похожей на локальный обвал.

Запись №21. 13 ноября. 18:40

Анализ записи:  

Через несколько часов инженерам удалось частично восстановить данные с одного из наголовных регистраторов, подключив его напрямую к аварийному кабелю, проходящему через тот же вертикальный ствол. Изображение фрагментировано, но достаточное для того, чтобы составить представление о том, что находится ниже.

На записи видно, как группа выходит из укреплённой части тоннеля в более древнюю выработку. Стены меняют фактуру - грубый бетон переходит в обнажённую породу, покрытую тонкой, матовой плёнкой, похожей на налёт соли, но при увеличении заметно, что плёнка состоит из густо переплетённых нитей. В некоторых местах они свисают со свода длинными, неподвижными "бородами", среди которых мелькают мелкие, сегментированные существа, медленно перебирающие конечностями и обкусывающие края нитей.

Дальше коридор расширяется в подобие полости. Вдоль пола тянутся узкие, извилистые борозды, заполненные вязкой, тёмной жидкостью. В её толще видны шевелящиеся, лентообразные структуры, меньшие по размеру, чем А-1, периодически всплывающие к поверхности и снова уходящие вниз. На выступах породы закреплены крупные, чашеобразные образования, напоминающие неподвижные цветки без лепестков; их внутренняя поверхность покрыта густым ковром ворсинок, которые синхронно колеблются, фильтруя окружающую среду.

В тот момент, когда Кордова поднимает камеру выше, в дальнем конце полости, на границе света и тьмы, что-то шевелится. Сначала это кажется просто плотной складкой плёнки на стене, но затем она отрывается от породы, расправляясь в широкий, многослойный веер. Из глубины этого веера выдвигаются несколько крупных лент, по структуре похожих на А-1, но со значительно более развитой поверхностью - на ней видны крупные, овальные участки, слабо пульсирующие в такт движениям. Ленты плавно скользят по стене к источнику света.

Аудиоканал сохраняется лучше, чем видео. Слышны короткие команды, тяжёлое дыхание, сухой шорох камня под ногами. Затем - новый звук, которого я раньше не фиксировал: низкий, глухой треск, как будто кто-то медленно сжимает толстый слой льда. Камера дёргается, картинка наклоняется к полу. В поле зрения попадает одна из чашеобразных структур, которая в этот момент резко схлопывается, словно ловушка, втягивая внутрь несколько мелких сегментированных существ. Почти сразу вслед за этим один из крупных лентообразных отростков накрывает чашу сверху, и на интерфейсе регистрируются резкие скачки магнитного и теплового фона.

Последние секунды записи представляют собой чередование размытых пятен света и тени. В один из кадров попадает рука Фёдорова, тянущаяся к стене; вокруг её запястья уже обвита полупрозрачная лента, изнутри которой пробегают волны тёмного, как нефтяное пятно, оттенка. Звук в этот момент срывается на сплошной, нарастающий шум, в котором, если замедлить запись, различимы повторяющиеся, почти ритмичные импульсы - то ли серия ударов, то ли реакция регистрирующей аппаратуры на быстро меняющееся электромагнитное поле. После этого следы сигнала окончательно обрываются.

Даже в урезанном виде запись демонстрирует сложную, устоявшуюся экосистему глубин - от неподвижных микробных плёнок на стенах до мелких, сегментированных "травоядных", фильтрующих структур в виде чаш и крупных подвижных форм, по сути являющихся верхними звеньями этой пищевой цепи. Все они, судя по косвенным признакам, завязаны на один источник - поток химической энергии из трещин и старых гидротермальных каналов, который обеспечивал их существование задолго до того, как поверхность планеты засветилась для нас привычным дневным светом. Для них важен не столько абсолютный холод или тепло, сколько наличие стабильного теплового и химического градиента: там, где породы полностью вымерзли и потоки обеднены, они почти не встречаются, пока наши конструкции не привносят туда новые перепады температуры и состава.

Оставшиеся члены группы реагируют по-разному. Кто-то воспринимает уход коллег как дезертирство, кто-то - как интуитивно верное решение. В разговорах всё чаще звучит мысль, что верхние уровни станции, остывающие быстрее всего, с точки зрения новой биоты представляют собой привлекательный компромисс между доступом к поверхности и отсутствием избыточного тепла. Мы оказались на границе двух сред, и эта граница стремительно смещается вниз.

Запись №18. 15 ноября. 02:30

Внутренняя активность:  

С наступлением практически полной тьмы снаружи характер шумов, поступающих через корпус, изменился. Раньше преобладали глухие вибрации, теперь слышны более высокочастотные компоненты - скребущие, прерывистые, иногда переходящие в ритмичный цокот. По периметру станции мы установили дополнительные контактные датчики. Их показания указывают на то, что организмы активно исследуют наружные панели, стыки и слабые места конструкции.

В одном из вспомогательных коридоров, ведущих к старому складу, сегодня сработал сенсор движения, который давно считался почти декоративным. Когда мы подошли, свет уже успел автоматически включиться и снова погаснуть, но на полу остались следы - не размазанные, как раньше, а чётко очерченные отпечатки. Они напоминали совокупность небольших присосок, расположенных по спирали, словно организм при движении частично "вкручивается" в поверхность. В воздухе стоял отчётливый запах влажного камня, сырой коры и чего-то, что я по привычке обозначил бы как "почвенные бактерии", хотя происхождение этого запаха в текущих условиях сомнительно.

Мы попытались воспользоваться ситуацией и разместили в коридоре примитивную ловушку - герметичный отсек с регулируемой температурой и датчиками состава воздуха. Свет внутри мы не включали даже на минимальном уровне - предыдущий опыт показал, что интенсивная подсветка скорее отпугивает их, чем привлекает. Вместо того чтобы подать нам образец, система вернула только аномальные показания: кратковременное падение температуры внутри ловушки ниже фонового уровня и изменение газового состава в сторону снижения концентрации кислорода. Ловушка осталась пустой. Словно кто-то аккуратно "выкачал" из неё тепло и воздух, не касаясь стен.

Запись №19. 17 ноября. Время условное

Изменение восприятия:  

С тех пор как внешнее "утро" перестало отличаться от "ночи", наши внутренние часы окончательно сбились. Мы живём по циклам работы генераторов, по графику обслуживания оборудования, но это искусственный ритм. Иногда я ловлю себя на том, что с трудом вспоминаю, как выглядело настоящее солнечное утро - резкие тени, ощущение тепла на коже, слепящее отражение на металле перил. В памяти остаются только диффузные пятна света, как артефакты на старых фотографиях.

Отношение к подземным организмам тоже меняется. В начале первых наблюдений я автоматически записывал их в категорию "угроз", что выглядело логичным в контексте выживания человеческой группы. Теперь всё чаще думаю о них как о неизбежном этапе перераспределения энергии в системе, которая больше не поддерживается внешним источником. Они не злонамеренны и не доброжелательны - они просто реализуют набор свойств, оптимальных для новой среды. Мы, напротив, становимся теми самыми "аномалиями", чьё существование обеспечивалось временным избытком энергии.

Иногда в коридорах, в моменты, когда аварийный свет отключён, мне кажется, что за стеной, в толще породы, кто-то движется параллельно моему маршруту. Шорохи совпадают по ритму с моими шагами, но обходят зоны, куда просачивается даже слабое служебное освещение. Если остановиться, шорохи тоже затихают. Я по-прежнему заношу это в раздел субъективных ощущений, однако в глубине сознания всё реже пытаюсь разделять "объективное" и "личное". В мире, где исчез внешний источник времени, границы между ними становятся условными.

Запись №20. 20 декабря. Время не поддаётся калибровке

Параметры среды: уровень топлива в резервной системе по оценке инженеров ниже 5 %. Некоторые датчики уже отключились, часть данных поступает с задержкой и искажениями.

Промежуточный итог:  

Если попытаться построить упрощённую модель происходящего за последние шесть месяцев, она будет выглядеть так. Наблюдаемый спад освещённости проще всего объяснить не изменением самой звезды, а резким ростом оптической толщины среды между нами и Солнцем. В рабочих расчётах всё чаще фигурирует одна и та же схема: Солнечная система погрузилась в аномально плотное межзвёздное облако, которое рассеивает и поглощает большую часть излучения, оставляя неизменным только фон высокоэнергетических частиц и нейтрино. Поэтому наши модели по-прежнему описательны, а не прогностические: мы не знаем ни размеров этого облака, ни структуры его границ. Система "планета - биосфера" была долгое время настроена на входящий поток энергии от звезды. С прекращением этого потока все структуры, завязанные на регулярный день, оказались энергетически неустойчивыми. Растения, животные, мы сами - всё это сложные, но по сути кратковременные конфигурации, вспыхнувшие благодаря избытку световой энергии. Теперь, по мере остывания, поверхностные экосистемы не исчезают мгновенно, а смещаются и распадаются на фрагменты. На их обломках растёт доля глубинной биоты, которая и раньше существовала в тени, но никогда не определяла облик планеты. Подземные организмы, с которыми мы столкнулись, - одна из таких конфигураций, вынужденная приспосабливаться к столь же аномальному состоянию планеты, как и наше собственное положение. Единственный фактор, которого новая биота, похоже, последовательно избегает, - локальное интенсивное освещение: чем шире спектр и резче контраст, тем быстрее их сигналы пропадают с наших датчиков.

Запись №22. 20 декабря. Время не поддаётся калибровке

Личные выводы:  

Мне часто задавали бы, если бы связь сохранялась, вопрос, есть ли у человечества шанс адаптироваться. Теоретически - да. Локальные сообщества вблизи геотермальных зон, глубокие убежища с функциональной инфраструктурой, постепенное снижение метаболизма, переход к более "экономичным" формам существования. Практически - времени слишком мало. Мы оказались не готовы воспринимать звезду как переменную величину.

Когда я записывал первые строки этой хроники, мне казалось, что главное - успеть собрать как можно больше данных о физике процесса. Теперь я всё чаще думаю о том, что важнее было зафиксировать не только цифры, но и переживаемые ощущения исчезновения света. Запах остывающего железа, сухой хруст снега, когда он превращается в стеклянную крошку, растущий страх перед пустыми окнами, за которыми никогда больше не наступит утро.

Я не знаю, будет ли ещё одна запись. Генераторы могут остановиться в любой момент, а вместе с ними - и привычные нам формы фиксации информации. Возможно, дальнейшая эволюция памяти перейдёт к другим носителям - к химическим градиентам в толще породы, к слабым электрическим импульсам в телах тех, кто уже стучится в стены нашего убежища. Если так, то эта хроника станет лишь одной из многих точек на диаграмме, которую никто не построит.