Двенадцать лет. Двенадцать лет прошли как один бесконечный, удушливый кошмар – День, когда Элиас Грейвз впустил в сердце тьму и получил клеймо, поставленное в самое сердце Алисией. Двенадцать лет внутренний Голос, эхо ее слов, вытравлял из него все человеческое, оставляя лишь ощущение уродливого, колючего монстра, недостойного ничего, кроме тьмы и одиночества. Попытки вырваться были неудачны, робкие надежды разбивались о стену его же убежденности в своей "монструозности". Разочарование, горечь, отчаяние и всепроникающий Голос внутри его души не ослабели – они въелись в саму ткань его существа. Голос окреп, стал единственным истинным хозяином его мыслей, окончательно сломив волю. Элиас был скорее мертв, чем жив; вернее, живым был лишь его облик. Внутри – холодная пустота, склеп, где не звучали ни радость, ни надежда, ни вкус к жизни. Он двигался по городу, еле передвигая ноги, словно марионетка с перерезанными нитями, без цели, без желаний. Его некогда выразительные глаза, полные детской веры, стали тусклыми, как закопченное стекло, отражая лишь серость лондонского неба. Дорогое, но истрёпанное пальто висело на его осунувшихся плечах, как погребальный саван. Всё это лишь подчеркивало простую истину: Мир враждебен, а он – лишь замкнутый изгой.

Он смирился. Закрылся в свой панцирь, подобно черепахе. Гнев, когда-то направляемый на "негодяев", теперь тлел внутри, не находя смысла и выхода, лишь выжигал душу. Он был согласен с Голосом: "Видимо, не судьба быть счастливым".

Однажды, почти машинально спасаясь от промозглого ветра, вгрызавшегося в кости, он зашел в мрачноватый клуб «Чернильное Пятно» – пристанище поэтов-неудачников и прочих чудаков, где запах старой бумаги, дешевого табака и портвейна напоминал о библиотеке детства, но без ее тепла. Здесь, в полутьме, за столиком, заваленным пожелтевшими фолиантами, его тусклый взгляд зацепился. Вивиан Торнхилл. Она сидела напротив, как иллюстрация из светской хроники: платье цвета морской волны – струящийся шелк, жемчуг холодным блеском оттенял безупречную линию шеи, улыбка – отрепетированная, безупречная и пустая. «Папина куколка, – прошипел Голос. – Позолоченная птичка в клетке. Пустышка.» Что-то было в ее взгляде – снисходительная надменность или любопытство, направленное на Элиаса? – это кольнуло старую рану. И Элиас понял, что ему нечего терять. Он стал подкалывать, язвить, выплескивая остроумие, закаленное годами саркастической самозащиты, в сторону этой дамы.

Фразы были отточенными, как лезвие бритвы, пропитанными цинизмом и презрением к ее миру блеска. «Хоть капля яда в ее сироп, – подумал он с горьким удовлетворением, видя, как ее безупречная маска на миг дрогнула от неожиданности или обиды. – Нехитрое развлечение.» Затем он поднялся, бросив монету на стол, и растворился в лондонской мгле, унося с собой лишь мимолетное, горькое подобие чувства.

Вернувшись в «Чернильное Пятно» через несколько дней, он не увидел ее. Воздух клуба был густ от сплетен. История обрастала деталями: ее грубо оскорбил какой-то усатый хлыщ из ее круга, видимо, обозленный на ее холодность, прямо здесь, у стойки. Был скандал. Она уехала и так не появлялась снова. "Обидели, ушла, да и плевать", – подумал он автоматически. Тут же, как ядовитая змея из норы, зашипел знакомый Голос: «Плевать? Еще как плевать! Ты же знаешь правду, Элиас. Она – просто еще одна блестящая безделушка в витрине их гнилого мира. Ее обидели? Ха! Слезинки крокодила. Она уже забыла. А ты? Ты – грязь под их каблуками. Монстр. Зачем тебе ее жалеть? Твоя ярость – твоя награда за доброту. Не распахивай душу! Забудь. Сожги эту слабость. Она лишь подтверждает твою уродливость. Не судьба тебе быть рядом с таким сиянием. Помнишь Алисию? Помни, что она сказала? ПРАВДУ!»

Голос лился ядом, заполняя сознание, подпитывая привычную ненависть – и к ней, и к себе. Он почти согласился, почти проглотил эту горькую пилюлю. Но... Элиаса сковало странное, давно забытое чувство – неловкий укол вины. «Зачем я добавил масла в огонь? – мелькнула мысль сквозь привычный цинизм. – Она всего лишь… она не заслуживала этого потока грязи и яда с моей стороны». Он вспомнил ее мимолетное смущение – реакцию на его колкости. Этот слабый отзвук его действия в чужой жизни, неожиданный и неприятный, и вызвал стыд – отголосок давно похороненного рыцарского кодекса и Рыцаря Справедливости, коим он когда-то был. Он не судил ее как человека – он не знал ее, но его собственный поступок, мелкий и злой, теперь казался ему… недостойным. Даже для монстра.

Движимый этим неудобным импульсом, похожим на эхо забытой чести, он подозвал бармена клуба – Джона, видавшего виды человека с лицом, как смятый пергамент. Элиас был здесь своим, хоть и мрачным призраком. «Джон, та леди… Торнхилл? После того скандала…» Бармен, кивнув понимающе, достал из-под стойки изящную визитную карточку с тисненым углом. «Она забыла, мистер Грейвз. Пару месяцев назад. Лежит без дела.» Элиас взял карточку. Герб, изысканный шрифт, адрес в Мейфэр. Он нащупал в кармане пальто свою – простую, потертую картонку с выцветшими буквами: «Элиас Грейвз» и адресом его мрачной квартиры в Сохо. На обороте корявым, нервным почерком он вывел: «Надеюсь, последствия неприятного инцидента миновали? Э.Г.» Он протянул обе карточки бармену: «Передашь, если увидишь? Или… знаешь, куда отправить?» Джон кивнул, спрятав карточки в жилет: «Знаю, мистер Грейвз. Передам по адресу.»

Ответ пришел через три дня – толстый кремовый конверт с гербом, тонкая бумага, едва уловимый, дорогой аромат. Ее почерк – утонченный, но уверенный. Она благодарила за «неожиданное участие», писала, что его «колючая прямота» в тот вечер ее заинтриговала, выделяясь на фоне пошлости скандала. Элиас отвечал с ледяной осторожностью, каждое слово взвешивая, как на дуэли. Каждую фразу ее письма, где сквозила вежливая, но живая заинтересованность, он встречал внутренним оскалом цинизма и остроумия, надеясь, что ответа от неё не последует. Но письма приходили снова. Постепенно, осторожно, как два шпиона, обменивающиеся шифрами на нейтральной территории, они узнавали друг друга через эту переписку. Так простая переписка перевернула его вселенную. Она была впечатлена его остроумием. Он – ошеломлен её интересом к нему. Когда в одном из писем она написала: «Ваша мрачная искренность, мистер Грейвз, невероятно притягательна. Вы мне нравитесь»,

Голос в его сознании взвыл, как раненый зверь, и тут же обрушился на него ледяным шквалом:«НРАВИШЬСЯ? Ха! Слышишь, Элиас? Тот же самый яд, что лила Алисия! Тот же сладкий обман! Она играет с тобой, как кошка с мышкой! Ей интересен ТВОЙ СТРАХ, твоя БОЛЬ, твое УРОДСТВО! Ты для нее – диковинка, уродец в банке, на которого приятно поглазеть между балами! Твоя "мрачная искренность"? Это твой трупный запах, монстр! Она вдыхает его с любопытством, но скоро ей станет тошно! "Нравишься"... Ложь! Помнишь Алисию? ПОМНИШЬ ЕЕ СЛОВА? "Ты уродлив душой!" Она знала ПРАВДУ! Эта куколка лишь повторяет ее игру, чтобы потом разбить тебя вдребезги! Не верь! ЗАКРОЙСЬ! Швырни это письмо в огонь! Твоя ярость – единственная правда! Не дай ей втереться в доверие! ОНА ТЕБЯ СЛОМАЕТ!»

– он уронил листок, словно он обжёг пальцы. Слова Голоса били, как молотом, по едва затянувшимся шрамам, вышибая воздух из легких. Каждая фраза находила отклик в его костях, в его страхе, в его ненависти к себе. «Правда... Всегда правда...» – пронеслось в голове, сливаясь с шипящим эхом Голоса. Он зажмурился, пытаясь заглушить крик внутри, чувствуя, как стены его убогой комнаты в Сохо смыкаются, давя грузом старого, знакомого ада. Не веря ее словам, пытаясь отгородиться стеной чернильных фраз и предостережений, он вылил на страницы всю накопленную грязь своей души: Алисию и ее разъедающий яд, Голоса – своего вечного надзирателя, свою сломанность, самоназванного монстра, неудачника, чье тело гнулось под грузом старых ран, а душа тлела в пепле неутоленного гнева. Он описал свои шрамы – видимые отметины прошлого и невидимые пропасти внутри души. Ждал, что переписка оборвется, что придет письмо с брезгливым отказом или холодной, отстраненной жалостью.

Ответ пришел быстрее обычного. Всего шесть слов, написанные с размашистой, почти дерзкой уверенностью: «Мне это безразлично. Вы мне нравитесь.»

Ей было наплевать. Наплевать на его самобичевание, на его попытки объясниться аргументами о его "недостойности". Это была не жалость и не насмешка, а простая и искренняя симпатия. Она терпеливо слушала его страхи, как слушают больного, которого хотят выходить. Она видела сквозь панцирь, под которым спрятался Элиас, видела человека. Того самого Элиаса, которого он сам давно похоронил под грузом ненависти. Ее необъяснимая, упорная вера в него, в его человечность, начала давать трещины в его собственной, казалось бы, монолитной уверенности в своей монструозности. Именно она заставила усомниться в Голосе, в том, что он говорит правду, и в том, что он нужен Элиасу.

И тогда он совершил невозможное. Он бросил вызов Голосу, что отравлял его душу. Не как Рыцарь Справедливости, жаждущий восстановить честь. Не как Рыцарь Гнева, ищущий новую жертву. Как Элиас Грейвз. Просто Элиас. Он прошептал сквозь стиснутые зубы в пустоту своей холодной комнаты: «Я… не чудовище. Я… человек. Я могу… быть счастливым. У меня… есть шанс».Голос (Ядовито, насмешливо): "Шанс? Ха! На что? Она увидит МОНСТРА, которого я тебе все эти годы показывал. И бросит. Как Алисия, как все другие."

Слова повисли в пустоте, непривычные, почти чужие. Но Элиас вдохнул глубже, чувствуя, как ее слова теплятся в груди, как маленький уголек вопреки мрачному Голосу.Элиас (Громче, с усилием): «Нет. Она... видит меня. Настоящего. Не того, кем ты меня назвал. Я тебе больше не верю!»

Голос (Внезапно сдавленно, с ноткой паники и изумления): "Не... веришь? Мне? Но я... я твоя ПРАВДА, Элиас! Я твоя ЗАЩИТА! Без меня... без меня мир снова разобьет тебя! Ты СЛАБ! Ты НИЧТО! Ты..." Голос захлебнулся. Элиас стоял, дрожа, но не от страха. От напряжения. От невероятного усилия – не слушать то, что годами очерняло его душу.

Элиас (Твердо, с непривычной ясностью): «Я не слаб. Я выжил. Я здесь. И я... я заслуживаю счастья. Заслуживаю попробовать. Без тебя».

Голос (Тихо, сдавленно, как угасающее эхо, почти беззвучно): "Попробуй... попробуй... пропадешь... без меня... ты... проиграешь... как всегда..." Но сила ушла из этих слов. Они были пустыми. Как шелест высохших листьев. Неубедительными. Лишенными власти.

Элиас (Шепотом, но с непоколебимой уверенностью, глядя в темноту не как в бездну, а как в пространство возможностей): «Нет. На этот раз... я выиграл. Я Элиас. И шанс – мой.»

Проблеск, зажженный словами Вивиан – «Вы мне нравитесь» – и подпитанный его собственной победой над Голосом, горел в Элиасе неярко, но устойчиво. Он верил. Верил в шанс. Верил, что он человек. И эта вера притягивала их друг к другу, как магниты, сквозь все различия.

Они встретились. Снова в «Чернильном Пятне», на нейтральной территории, где когда-то все началось. Воздух вибрировал от невысказанного. Она сияла, как всегда, но в ее глазах, обычно таких уверенных, читалась тревога, глубокая и искренняя. Он, в своей простой, но чистой рубашке, чувствовал себя одновременно уязвимым и сильным – сильным оттого, что впервые за двенадцать лет стоял перед кем-то настоящим, не прячась за сарказм или ярость.

Их разговор тек, как горная река – стремительно, с перепадами, всплесками смеха и моментами тяжелого молчания. Они были разные. Слишком разные. Она – мир изящных манер, светских условностей, мечтаний о классической стабильности, о муже-кормильце из своего круга. Он – мир выжженной боли, яростной честности, борьбы за каждый глоток воздуха и полного отсутствия притворства. Их притягивала именно эта противоположность. В ее искусственном мире его голая, обжигающая искренность, его способность любить и заботиться с безудержной силой, которой она никогда не встречала, казались ей драгоценными, настоящими. Он же видел в ней спасение – свет, который не просто показал ему человечность, но и признал ее, вопреки всем его шрамам и демонам. Она была его пробуждением от кошмара.

Они любили друг друга. Это было ясно в каждом взгляде, в каждой неуверенной улыбке, в каждом слове, сказанном тише обычного. Любили теми частями души, которые нашли отклик в чужой непохожести. Но между ними стояла невидимая, но непреодолимая стена – страх.

Ее страх был тихим и глубоким: страх перед силой его чувств, перед этой бурной, всепоглощающей любовью, вырвавшейся из долгого заточения. Она боялась, что эта страсть сожжет ее привычный мир дотла, что она не выдержит этих эмоций после размеренной жизни. Она боялась глубины, которую он открыл в себе и в ней. "Сильная влюбленность" пугала ее, как бездна.

Его страх был другим. Он видел ее свет, ее хрупкость внутри сияющей оболочки. Он чувствовал, как дорог ему этот проблеск надежды, который она зажгла. И он знал – знал всем существом, только что вырвавшимся из ада само-ненависти, – что он еще не целый. Шрамы душевные ныли, социальные навыки были искалечены годами изоляции. Он был свободен от Голоса, но еще не свободен от последствий. Он любил ее слишком сильно, чтобы прийти к ней половинкой, "сломанным работягой", не готовым быть той опорой, которой, как он верил, она заслуживала в ее мире. Ему требовалось время. Время, чтобы заново научиться быть просто человеком среди людей, чтобы окрепнуть, чтобы стать достойным не по ее меркам (она-то видела его достоинство уже сейчас!), а по своим собственным, новым, только рождающимся меркам человека, который поверил в себя.

Он отверг ее. Не из гордости, не из страха ее мира. Из любви и ответственности, которые были частью его новой, хрупкой человечности. Он посмотрел ей в глаза, видя там и любовь, и тот самый страх, и сказал тихо, но так, чтобы каждое слово легло между ними как печать:

"Вивиан... ты показала мне свет. Ты доказала, что я – человек. Что я достоин... достоин шанса. Но этот шанс... я должен взять сам. Сейчас... я еще не тот, кто может идти рядом с тобой по твоей дороге, не спотыкаясь о свои старые тени. Мне нужно время. Время, чтобы перестать быть только тем, кто выжил. Время, чтобы научиться просто... быть. Стать целым. Для себя. И только тогда... может быть... для кого-то."

Он видел, как ее глаза наполнились слезами – не от обиды, а от понимания и той же горькой правды, что висела в воздухе. Она кивнула, с трудом сдерживая дрожь в голосе:

"Я... боюсь, Элиас. Боюсь этой... силы в тебе. Боюсь, что не справлюсь. И... я не могу ждать. Не могу поставить жизнь на паузу, надеясь... Я так устала от неопределенности своего мира, что не выдержу ее и в этом." Она взяла его руку, ее пальцы были холодными. "Ты уже достоин. Сейчас. Здесь. Но... ты прав. Нам нужны разные дороги. Слишком разные."

Они не договорились "остаться друзьями". Не пообещали ждать. Просто стояли, держась за руки, в последний раз впитывая тепло и боль друг друга. Потом она ушла из "Чернильного Пятна" и из его жизни, растворившись в лондонском тумане, унося с собой частицу его боли и весь свет их невозможной любви.

Элиас остался один. Грусть накрыла его волной – глубокая, чистая, человеческая грусть потери. Но не отчаяние. Не гнев. И уж точно не ненависть к себе. Голос попытался зашипеть из привычной темноты: "Бросила. Как и все. Никогда не был достоин..." Но Элиас не слушал. Он смотрел на дверь, в которую она вышла, и чувствовал... благодарность. И надежду.

Она ушла. Но подаренный ею проблеск не погас. Он горел внутри ярче, чем когда-либо. Он был достоин. Она сказала это. И он поверил. Поверил не только ей, но и себе. Он знал – его путь исцеления только начался. Дорога предстояла долгая, через тернии старых ран и незнакомые территории обычной жизни. Он будет спотыкаться. Будут дни, когда тень Голоса покажется гуще. Но свет был внутри него. Его собственный. Зажженный ее верой, но теперь принадлежащий только ему.

Он вышел из «Чернильного Пятна». Туманный воздух ударил в лицо. Он вдохнул полной грудью, чувствуя холод и сырость, но и жизнь. Он не был рыцарем Гнева. Не был рыцарем Справетливости. Он был Элиас Грейвз. Сломанный? Да. Травмированный? Безусловно. Но человек. Достойный любви. Достойный шанса. Достойный своего собственного пути.

Он повернулся и пошел. Не в сторону ее сияющего мира. Не в бездну старой ненависти. Он пошел вперед. В туман. В неизвестность. С одним нерушимым знанием в сердце, которое было его щитом и компасом: "Я не монстр. Я – человек. И мой шанс – здесь и сейчас. Начать жить."

Рыцарь

Детство Элиаса Грейвза прошло в тиши библиотеки старого английского поместья, среди высоких шкафов, до потолка забитых фолиантами. Он не просто читал пыльные страницы рыцарских саг – он жил в них. Его отец, суровый судья в отставке с лицом, как высеченным из гранита, вбивал в сына кодекс железными словами: "Справедливость превыше всего. Доброта – долг сильного. Честь – твоя броня". Элиас впитал эти истины всем своим существом, искренне веря, что мир устроен по таким же правилам.

Он стал Рыцарем Справедливости – юношей с неловкими движениями, тихим голосом и широко распахнутыми глазами, полными наивной, почти детской веры в добро и правду. Его душа была чистой, сердце – открытым и доверчивым. Он смотрел на мир, как дитя, видя в нем больше света, чем теней, всегда готовый броситься на помощь, подставить плечо, как его книжные кумиры. Даже когда насмешки сверстников обжигали, его рука не поднималась в ответ – физически, будто невидимые доспехи сковывали ее. Для жестокого мира вокруг его "рыцарство" было милым, но устаревшим курьезом, обрекая его на одиночество в школьных коридорах и пустых парках.

Потом появилась Алисия. Они нашли друг друга в запутанных лабиринтах нишевой сети для книжных червей. В ее глазах светился яркий, притягательный внутренний огонь, а острый ум сверкал, как алмаз. Для робкого, скромного Элиаса, смущавшегося даже взгляда девушки, ее внимание стало нежданным солнцем. Она осторожно втекла в его доверие, заворожила искренностью (казавшейся такой настоящей!), общими любимыми строками. Под ее лучами застенчивый юноша расцвел. Он отдал ей свое хрупкое сердце, выточенное из идеалов и первой любви.

И она разбила его. Не просто отвергнув, а методично перековав молотом жестокости. Ее слова, когда маска упала, лились кислотой, разъедая основу его существа: "Ты уродлив душой", "Твое добро – жалкое лицемерие", "Ты – чудовище, Элиас". И самое страшное – он поверил. Яд сомнений проник в трещины его веры. А затем пришел Голос – холодное, неотвязное эхо ее фраз и собственных страхов, поселившееся в тишине его мыслей: "Чудовище. Недостойный. Она знала правду". Голос, вместо того чтобы напоминать о кодексе, стал зловещей Тенью, олицетворением его страхов и неудач. Тень прилипла к нему, отравляя каждый день, каждую тихую минуту, шепча свои проклятия прямо в самое ухо.

Робость в нем умерла. Ее место заняла всепоглощающая ярость, белая и слепая. Она билась в его груди, обращенная внутрь – на его слабость, доверчивость, на это проклятое, наивное "добро", сделавшее его мишенью. Гнев клокотал, как лава, требуя выхода, жгучий и разрушительный. Его кулаки сжимались до хруста костяшек, а в каждом случайном отражении – витрине, луже, темном окне – он видел лишь искаженное лицо монстра. И чем чаще он ловил на себе этот чужой, злобный взгляд, тем неистовее клокотала ярость внутри.

И тогда Элиас нашел… решение. Оправдание.

Он стал искать настоящих чудовищ. Насильников в темных переулках, ростовщиков, ломающих жизни, подлых манипуляторов. Он не просто карал их. Он делал это с холодной, методичной жестокостью, в которой бушевал его накопленный ад, обрушивая кастет (тяжелый, унаследованный от деда-боксера) с точностью машины.

И наступало облегчение. Двойное.

Сперва – сладковатый, животный прилив силы, накатывающий волной после сокрушительного удара, после хруста кости под металлом. И следом – короткое, горькое удовлетворение от "доброго дела": "Этот гад больше никого не тронет. Я сделал мир чище". Гнев утихал, Голос, насытившись, замолкал на мгновение.

Это была извращенная алхимия: его боль и гнев превращались в "праведную" кару, давая выход демону и шаткое моральное прикрытие.

Но облегчение было мимолетным. Сквозь эйфорию пробивалось щемящее самоотвращение, а Голос возвращался, насыщенный новой горечью, и снова отравлял душу: "Герой? Посмотри на себя. Ты ловил кайф от его боли. Ты такой же тварь. Просто прячешься за тряпкой 'справедливости'. Ты врешь себе, Элиас".

Любая попытка завязать разговор с новым человеком заканчивалась быстро – его аура, густая смесь неконтролируемого гнева и скрытого страдания, была невыносима. В глазах тех, кого он "спас", читался только немой ужас.

"Она права, – вбивал Голос, как гвоздь в крышку гроба. – Чудовище не знает счастья. Чудовище знает только кару".

Элиас Грейвз брел по туманным, маслянисто блестящим улицам Лондона, бесплотная тень в дорогом, но потертом до блеска пальто. Он больше не искал солнечных лучей. Его глаза, привыкшие к полумраку, выискивали тьму – ту, что можно было назвать "злом", чтобы дать выход внутреннему урагану, чтобы хоть как-то оправдать бурю в своей груди.

Он стал Рыцарем Гнева, запертым в тесной клетке собственной ненависти и циничной лжи самому себе. Он "защищал слабых" лишь потому, что это был единственный способ выпустить демона наружу, не растеряв окончательно жалкие крохи самоуважения. И каждый удар кастетом, нанесенный "во имя добра", лишь глубже вбивал в него клеймо монстра, поставленное Алисией, делая отражение в ночных витринах все невыносимее.

Круг замкнулся. Гнев сжимал его стальным обручем тюрьмы, был его единственным оружием и мучительной, неопровержимой правдой.

Рыцарь Справедливости пал, сраженный ядом сомнения и жестокостью мира.Остался только Рыцарь Гнева, вечно горящий в пламени саморазрушения.

https://t.me/digitaldreamslikeart

Думаю, многих, кто немного знаком с миром "Властелина колец" посещал вопрос: а почему бы Гэндальфу просто не сразиться с Сауроном один на один? Ведь они оба майар, то есть духи по сути одного порядка силы. А раз так, то у Гэндальфа должны были быть все шансы одолеть Саурона.

Однако на протяжении всей истории Гэндальф избегал прямого столкновения с Сауроном, не нападал на него сам, не искал встречи и не пытался победить в магической дуэли. Очевидно, что он избегал схватки, и возникает новый вопрос: чего он так боялся?

В этом посте постараемся разобраться, в чем именно Саурон превосходил Гэндальфа и внушал тому опасения. Некоторые выводы очевидны из книг и писем Толкина, некоторые — лишь предположения, основанные на фактах о лоре. Так что смело дополняйте своими версиями :)

Причина 1 — Саурон изначально был сильнее Гэндальфа

Из "Сильмариллиона" нам известно, что духи айнур, спустившиеся в Арду, разделились по своей силе. Самые мощные получили название валар, а послабее — майар.

Однако так же нам известно, что и среди валар была некоторая градация по силе. Так, например, Мелькор был самым могущественным из всех и на пике своих сил противостоял всем остальным валар вместе взятым. Вторым по силе был Манвэ, который тоже превосходил остальных валар, третьим — Аулэ и т.д.

Вполне вероятно, что и среди майар не все были одинаково сильны. Так, Саурон очевидно был намного сильнее тех духов, которые вселились в животных или орлов. Вполне возможно, что он по своей природе изначально был сильнее и Олорина (Гэндальфа), поэтому тот и не решался встречаться в прямом бою.

Причина 2. Сила Кольца

В Едином Кольце Саурон сконцентрировал и даже преумножил всю свою изначальную и накопленную за тысячелетия изысканий мощь. С этим Кольцом он был на пике своих возможностей.

Вдобавок к этому, с Кольцом он получал и дополнительные силы через владельцев Малых колец — например, назгул, гномьих королей и эльфов, владевших кольцами. С Кольцом Саурон мог контролировать вещи, которые ни один другой майа, включая Гэндальфа, не смог бы, потому что у него просто не было такого инструмента.

Причина 3. У Гэндальфа и Саурона — разные типы силы

Еще одна причина может быть связана с тем, что Гэндальф — не герой действия. Да, конечно, он совершает много поступков, но я здесь говорю о другом. Его сила заключается в том, чтобы давать надежду, направлять других, делиться идеями и подбадривать.

Сила же Саурона иная. Он — военный лидер, который отправляет войска в бой и захватывает страны во славу себя, а не других. Он — могущественный волшебник, который сам насылает мор, чуму, болезни и ужасы. Он — тот, кто подчиняет, завоевывает и берет под контроль.

Саурон готов к прямому противостоянию, так как участвовал в неисчислимом количестве войн еще во времена Моргота, в отличие от Гэндальфа, который скорее не полководец, а советник.

Причина 4. Саурону помогает наследие учителя

Немалая часть силы Саурона заключена в доставшемся ему наследии его учителя Моргота, который рассеял колоссальную темную силу во всей Арде и напитал мир своей волей. А поскольку Саурон — его правая рука, ему намного проще контролировать наследие хозяина, чем если бы он подчинял все с нуля.

Так, Саурону в готовом виде достались армии орков и троллей, народы людей востока, издревле поклоняющиеся Тьме. Ему не нужно тратить уйму ресурсов и личных магических сил на их подчинение и контроль, они повинуются ему по умолчанию.

У Гэндальфа же такого наследия нет. В Рохане и Гондоре не все доверяют ему с первого слова, эльфы тоже относятся к нему по-разному (хотя в целом и дружелюбно). Но Гэндальф не может по щелчку пальцев достать целую армию, которая пойдет умирать за его личные интересы.

Причина 5. Гэндальф и другие Истари были ограничены смертным телом

Все майар и валар могли принимать физическую форму по своему желанию. Однако в случае с Гэндальфом и другими волшебниками, присланными в Средиземье, другая история. Они были буквально воплощены, "получили" смертные тела.

Они испытывали голод, жажду, усталость, старели, их силы были ограничены.

Саурона же такие ограничения никогда не связывали. Принимая физическое тело, он мог умереть (как бывало несколько раз), а потом снова воскреснуть в том же Средиземье, как ни в чем не бывало.

А вот дух Гэндальфа после гибели тела от балрога был вынужден отправиться на запад и только волей Эру был возвращен. Дух Сарумана, погибшего позже, ждала такая же судьба — он после смерти тела сначала полетел на запад, правда его не пустили и развеяли.

Поэтому можно сделать вывод, что у Гэндальфа было достаточно разумных причин полагать, что он сильно слабее Саурона и просто погиб бы в открытом противостоянии, и его миссия провалилась бы. Из-за этого он, вероятно, и боялся встречи с Темным Властелином.

Кстати, о фантастике и фэнтези также пишу в своем авторском канале. Заглядывайте, там много рекомендаций хороших фантастических книг, сериалов и фильмов.