Первая жертва пришла легко. Мальчишка, лет двенадцати, худой, с грязными руками. Он вышел за хворостом, шёл вдоль опушки, напевая что-то про девиц и весну. Я шепнул ему — тихо, ласково. Его шаги замедлились, глаза помутнели, ноги сами понесли его ко мне. Он не кричал, не убегал. Я схватил его, мои руки схватили его за голову, и он лишь вздохнул, когда мои зубы впились в его шею. Кровь была горячей, молодой, сладкой, как мёд. Я пил медленно, наслаждаясь, чувствуя, как она течёт в меня, как сила возвращается. Кости крепли, раны затягивались, глаза, помутневшие от огня, снова видели ясно. Я положил его у реки, в траве на видном месте, там где вода течет об камни. Пусть найдут его пусть боятся.
Вечером всех в деревне разбудил женский вопль. Женщина, мать его, выла, рвала на себе волосы, когда мужики принесли тело в деревню. Они столпились у него, говорили о волках, о нечисти. Один, с бородой и крестом на шее, кричал, что это кара за грехи, кара за их веру в старых богов. Я смеялся, скрытый туманом.
Их бог бессилен, они лишь пища для меня. Женщина рухнула на колени, её слёзы пьянили меня, я желал её крови. Я жду ночи — страх сделает их кровь еще вкуснее.
Они заперлись в избах, шептали молитвы — старые, от леших и русалок, новые, про их кресты. Глупцы. Я ходил в темноте, слушал биение их сердец — быстрые, живые, кровь текла по жилам, звала. Кровь — это жизнь, а их жизнь принадлежит мне. Люди это животные, они еда для меня.
Я не вернусь к той деревне, где меня жгли пока не наберусь сил. Пусть думают, что победили меня. Я буду пить людей здесь и когда напьюсь мир узнает Кровяной князь не умер. Он восстает из пепла.
Ночь — моя стихия. Людишки прячутся, дрожат от страха и холода за своими стенами, но я чую их, мне ничего не стоит убить их всех сейчас одного за другим, но после веков в проклятом ящике я хочу развлечения. Я чувствую, как бьются их сердца, кровь течёт по их венам зовёт меня. Первая жертва дала мне регенерацию, вторая даст мне силу, и я возьму её сегодня. Слабость моя уходит, и я чувствую себя живее и сильнее, чем в те ночи, когда железо держало меня под землёй. Огонь той девки оставил шрамы, но он же освободил меня. Они думали, что огонь — уничтожит меня. Но они ошиблись. Я вернусь и вернусь сильнее чем был когда то.
Я стою у реки, где бросил мальчишку. Сладкий запах его крови ещё витает в воздухе, слабый, но такой манящий. Люди ушли, оставив лишь тишину и сладкий запах страха. Деревня спит, но не вся. Девушка идёт к воде — худенькая, с ведром в руках, волосы светлые, как лён. Она оглядывается, крестится, шепчет что-то про русалок. Их сказки смешат меня. Русалки — выдумка, а я — нет. Я шепчу ей, тихо: «Иди… иди ко мне…». Она замирает, ведро падает, бьётся о камни. Глаза её мутнеют, ноги шагают сами прямо ко мне.
Я беру её за шею, пальцы мягко сжимают нежную кожу. Она не кричит — мой шёпот сковывает её, как ящик сковывал меня. Глаза её полны ужаса. Зубы вонзаются, кровь течёт, горячая, сладкая от страха. Я пью, моя сила растёт. Она ярче, чем у мальчишки... девственница... её кровь насыщает быстрее. Кожа на руках, была чёрной от ожогов, светлеет, когти удлиняются, глаза видят дальше. Я несу её в деревню бросаю в траву, у избы, с гримасой ужаса на мёртвом лице. Пусть найдут. Пусть знают я здесь.
Утром раздаются крики. Они находят её, вопят, бегут к избам. Бородач с крестом бьёт себя в грудь, взывает к их богу. Женщины ревут, дети прячутся. Шепчутся о нечисти, опять поминая чёрта, но я не чёрт — я хуже. Их боги — ничто передо мной.
«Леший утащил», — шепчет одна. «Чёрт забрал», — спорит другая. Я смеюсь, скрытый в тени леса. Пусть гадают. Их глупость — моя сила.
Кровь этой девки хорошая, невинная. Она не просто даёт силу — она возвращает мне то отнятое веками в железном ящике. Я сажусь у старого дуба, закрываю глаза, слушаю лес. Воспоминания приходят, тени из прошлого. Я был Велемир, сын князя, воин, который косил печенегов, как траву. Слава, золото, девки, все было моим, но я хотел больше. Вечность. Сила пришла в ночи, у алтаря в горах. Неизвестный шептал мне, как я теперь шепчу им. Вначале он выпил мою кровь, потом перерезал своё запястье и приложил его к моим губам «Пей кровь, и будешь жить», — сказал он мне. Я пил жадно, она была такая сладкая и древняя, давала мне силу. Потом он исчез, и я Велемир похититель крови начал свою охоту на врагов, а потом начал пить своих. Они нашли меня днем, когда я спал, заточили, но не убили. Не знали как, боялись. Я смеялся, даже когда железный ящик сжимал меня. Они думали это конец. А я ждал.
Теперь я свободен, один из мужиков который копал землю под амбар прошлой деревне и сам того не ведая разбудил меня от вечного сна.
Кровь этой новой деревни — мой путь к силе. Я чувствую, как тело крепнет, как голос мой звучит глубже, как шепот проникает дальше. Они не знают, кто я. Не знают, что их всех ждет смерть. Я поднимаюсь, иду вдоль реки. Деревня спит, но не все. Кто-то ходит у костра, согнувшийся, с посохом. Я вижу его — старик, сгорбленный, с глазами, которые видят и смотрят слишком пристально. Он не боится, как другие. Это не интересно.
Ночь зовёт, и я иду за ней. Ещё одна жертва ждёт меня — может, тот старик, может, другой, но старик не интересен, он уже не боится смерти, но все равно вся их кровь будет моей. Я наберу силу, мир вспомнит Кровяного князя. Я не просто вернусь. Я уничтожу их всех, весь мир будет у моих ног. Тьма обещала мне вечность, и я возьму своё — глоток за глотком.
Деревня боится. Я чую их страх. Он идет из их изб, из их разговоров, его видно в их глазах. Они нашли девку у избы, белую, с ужасом, который я оставил на её лице. Крики их стали слабее, чем вчера — страх глушит голоса, делает их тише, покорнее. Они не знают, но их души, их кровь принадлежат мне.
Утро серое, мокрое. Они собрались у избы, где бросил я прошлую девку. Мужики стоят, сжимают вилы, топоры, бабы рувут, дети прячутся за юбками. Тот, с бородой и крестом, кричит громче всех — про грехи, про кару. Я смотрю из леса, укрытый соснами, и смеюсь. Опять вилы и топоры, серьёзно? Слова мужика с крестом просто — ветер.
Но есть другой — старик с посохом, я видел его ночью. Он не кричит, не крестится. Ходит вдоль берега, трогает траву, где следы мои смыло дождём. Глаза его узкие, как щели, ищут что-то. Меня это забавляет.
Он зовётся Гордей — я слышу, как шепчут его имя. Знахарь, травник, тот, кто лечит их от лихорадок и заговаривает болезни. Они слушают его, но не так, как бородача с крестом. Гордей приседает у тела, трогает шею, где мои зубы оставили след. Лицо его морщится, но не от страха, старик не боится меня. Он бормочет, тихо, себе под нос, и я слышу: «Не леший… не русалка…». Умён, старик. Умнее их всех.
Я слежу за ним. Он уходит от реки, идёт к лесу, ближе ко мне. Посох стучит по земле, пальцы сжимают пучок трав, эти травы воняют полынью. Я могу взять его сейчас — шагнуть из тени, шепнуть, вонзить зубы в его тощую шею. Но не спешу. Пусть ищет. Пусть гадает. Его страх будет острее, когда он поймёт. Я играл с такими, как он, раньше — ведунами, они махали травами и пели свои песни. Они ломались, как ветки под моими ногами. Этот сломается так же.
К полудню он возвращается в деревню. Говорит с мужиками, тихо, чтобы бабы не слышали. Я подбираюсь ближе, прячусь за амбаром. Слова его доносятся обрывками: «…следы крови… не зверь… что-то старое, древнее…». Они кивают, но не верят до конца. Бородач перебивает, машет крестом: «Бог покарал нас за грехи!». Гордей качает головой, уходит к своей избе. Я вижу, как он роется в сундуке, достаёт тряпки, травы, что-то острое — нож или кость. Он знает больше, чем говорит. Это интересно.
Ночь приходит, и я жду. Гордей не спит — сидит у очага, шепчет, мешает какие-то травы в горшке. Запах горький, едкий, режет мне ноздри даже через лес. Я чую его беспокойство, но оно не такое, как у других. Он не дрожит, не прячется. Он ищет. Я смеюсь, тихо, чтобы ветер унёс звук. Пусть ищет. Я — тень, и меня не поймать и не уничтожить.
Но вдруг что-то шевельнулось во мне — лёгкий укол, как заноза под кожей. Его глаза, его шепот, его травы — они напоминают мне тех, кто заточил меня. Ведуны с гор пели свои песни, пока железо сжимало меня. Они знали меня, знали мою суть.
Этот старик — не они, но он близок. Я помню их лица, их кровь ту, которую я не успел испить. Гордей не остановит меня, но его бесстрашие раздражает.
Я ухожу глубже в лес, к реке. Ночь ещё моя, и кровь зовёт. Я найду ещё одну жертву — может, того мальчишку, который прячется в хлеву, или бабу, спящую у окна. Они все мои. Гордей может гадать, шептать, махать своими травами, но он не знает кто я. Пока не знает. Я дам ему время — пусть думает, что близок к правде. А потом я приду за ним. И его кровь будет последней, которую я попробую здесь, перед тем как уйти дальше.
Ночь черна, как моя душа, и я иду за новой кровью. Деревня спит, костры тлеют, запах дыма смешивается с сыростью реки. Я чую их — живых, слабых, готовых стать моими. Старик Гордей не спит, я знаю. Он возится в своей избе, шепчет, ворошит травы. Его глаза, его шаги раздражают меня, как муха, жужжащая над ухом. Я мог бы взять его прошлой ночью, но жду. Пусть думает, что он охотник. Я — зверь, играющий с добычей перед убийством.
Река плещет о камни, манит меня. Я иду вдоль берега, ищу того, кто выйдет к воде. Мальчишка в хлеву спит, баба, которая спала слишком близко у окна занимается чем-то непристойным с мужиком. Но кто-то идёт — другой мужик, высокий, с удочкой. Он бормочет, оглядывается, боится русалок. Я шепчу ему, тихо, сладко: «Иди… ко мне…». Он замирает, удочка падает, шаги его неровные, но верные прямо ко мне в руки. Я жду в тени сосен, когти готовы, зубы ждут его теплой крови.
И тут я чую её — горечь, едкий запах, жгущий ноздри. Травы. Полынь, можжевельник, что-то ещё непонятное. Я шагаю к мужику, но земля под ногами дрожит, как живая. Круг — трава сплетена, усыпана пеплом, солью, камни с рунами блестят в темноте. Ловушка. Я смеюсь, но мой смех прерывается сжением в горле — ноги мои тяжелеют. Руны светятся, слабо, но я чувствую боль, они режут меня, жгут моё тело. Ах ты Гордей сучий сын.
Он выходит из тени, посох в руках, глаза горят.
— Назови себя, тварь, — говорит он, голос хриплый, но твёрдый. — Ты не леший, на упыря тоже не похож. Кто ты?
Я смотрю на него, улыбаюсь, хотя кожа моя дымится там, где руны жгут.
— Я — тот, кого ты не остановишь, старик, — шепчу я, тот кто выпьет тебя.
Он бросает травы в круг, шепчет слова — старые, как те, которые пели мне в горах. Жжение растёт, сила моя тает, но я не слабый, кровь невинной дала мне больше сил. Я рвусь вперёд, мои когти цепляют землю, руны трещат под моей силой. Гордей отступает, но поздно — я вырываюсь, круг ломается, пепел разлетается. Я хватаю его за плечо, когти рвут рубаху, мясо, ломают кости, кровь течёт, горячая, горькая от его трав. Он кричит, падает, посох падает рядом.
Я мог бы выпить его сейчас. Зубы мои близко, шея его открыта, кровь зовёт. Но я останавливаюсь. Пусть живёт. Пусть боится. Пусть думает, что близок ко мне. Я отпускаю его, он ползёт назад, глаза его полны не ужаса, а ярости.
Я заставлю его бояться, хочу увидеть ужас в его глазах.
— Ты знаешь меня, старик? — шепчу я. — Скажи им. Пусть знают, Кровяной князь вернулся.
— Я выпью вас всех, одного за другим.
Он бормочет, сжимает травы в кулаке. Я смеюсь, ухожу к реке. Мужик с удочкой лежит рядом в траве — он видел, слышал всё, но он не уйдёт его я выпью до последней капли крови. Я пью его, быстро, жадно. Кровь его простая, без горечи, смывает жжение рун. Сила моя возвращается, но она не такая которая была от невинной — Гордей знает. Не всё, но больше, чем другие.
Я сижу у воды, смотрю на звёзды. Воспоминания опять приходят. Ведуны с гор — их руны, их песни, их кровь, кровь моих людей которую я пил, пока они не закрыли меня в железе. Они знали меня, звали Похитителем Крови, Кровавым князем. Гордей — их отголосок, слабый, но он еще что-то может, нужно быть аккуратней с ним. Его ловушка жгла, но не удержала. Я был сильнее чем обычно. Огонь и железо не сломили меня, не сломает и он.
Кровь невинной даёт другую силу, дикую, необузданную.
Деревня скоро проснётся. Они найдут мужика, увидят Гордея, услышат его слова. Пусть. Страх их — делает кровь вкуснее, их кровь моя еда, их кровь — моя жизнь. Я не вернусь к тем, кто жёг меня — их время придёт позже. Здесь я возьму всё. Гордей думает, он остановит меня. Пусть попробует. Я дам ему ночь, быть может две, чтобы сплести свои травы, вырезать свои руны. А потом я приду. Не убью — сломаю. Его кровь будет последней здесь, и она будет сладкой от его ужаса.
Ночь — моя крепость, построенная на их страхе. Гордей лежит в своей избе, рана его кровоточит, кости сломаны. Я чую его боль, его слова тонут в стонах. Я оставил его жить — пусть пугает их, пусть шепчет обо мне. Деревня полна страха, костры пылают ярче, но они вас не спасут. Кровь мужика у реки вернула мне силу, смыла жжение его рун. Я иду дальше, вдоль деревни. Её запах я чую раньше, чем вижу — молодая девушка, пахнущая травами и мёдом. Она идёт к реке, тихо, с кувшином в руках. Дура, зачем она здесь? Ночь принадлежит мне, а её выход — ошибка, и эта ошибка манит меня. Её сердце бьётся громче воды, и я уже вкушаю её страх, сладкий, как мёд, который она несёт в своём дыхании.
Я стою в тени, смотрю. Её волосы тёмные, как ночь, глаза голубые. Как же она прекрасна. Она не крестится, не шепчет их молитвы. Запах её крови странный — горячий, но с горечью, как полынь, которая жгла меня в круге Гордея. Это не страх, не слабость. Это что-то другое. Я шепчу ей, тихо, сладко: «Иди… ко мне…». Она замирает, кувшин дрожит в руках, но не падает. Глаза её мутнеют, шаги медленные, но твёрдые. Она идёт.
Я хватаю её, руки впиваются в плечи, зубы находят шею. Кровь льётся, горячая, густая, но вкус её режет меня, как нож. Горечь, едкая, жжёт горло, язык. Я пью, но сила не приходит — слабость приходит, медленная, тяжёлая, как железо, державшее меня века. Я отшатываюсь, отпускаю её. Она падает, но не умирает. Дышит, смотрит на меня, глаза её яснеют. Она жива.
— Кто ты? — шепчу я, но голос мой пропадает. Она поднимается на колени, держась за шею, где кровь сочится из ранок. Глаза её острые, не как у других — в них нет страха, только решимость.
Все мои мысли о ней, я снова думаю, как она прекрасна.
— Уходи, — говорит она, ее голос полон боли. — Оставь нас. Мы не твои, дай нам жить спокойно.
Я смеюсь, хрипло, злобно.
— Ты смеешь говорить со мной, девка в таком тоне? Я беру, все что захочу. Ваша кровь — моя, ваши жизни мои.
Она качает головой, встаёт, шатаясь.
— Моя кровь она жжёт тебя. Я вижу. Уходи, или мы уничтожим тебя, сожжем огнем и не дадим тебе уйти как в прошлый раз.
Я рычу, шагаю к ней, но ноги мои не слушают меня. Её слова — словно удар, освежает мою память. Огонь той девки из первой деревни, его жар, его боль. Эта знает? Откуда? Яд в её крови держит меня, как цепи, но я не сдаюсь.
— Твоя смерть близко, — шепчу я. — Я выпью тебя, и яд в твоей крови не поможет тебе.
— Тогда попробуй, — отвечает она, отступая к воде. — Но мы знаем тебя. Гордей знает. Уходи, пока можешь.
Она поворачивается, бежит, шатаясь, исчезает в тумане. Я бегу за ней, но слабость тянет вниз. Я падаю на колени, гнев кипит, но тело не слушает. Яд. Её кровь — яд. Я рычу, бью кулаком по земле, но она ушла. Лада — её имя шепчут в избах, я чую его в ветре.
Я сижу у реки, жду, пока яд уйдет. Он не убивает — я не могу умереть, — но ослабляет, как огонь, как руны. Ведуны с гор пили травы, мазали себя, чтобы их кровь жгла меня. Эта девка — их отголосок, но живая, красивая. Гордей дал ей это, защитил её. Я смеюсь, но смех мой слабый, злой. Она смеет говорить со мной, просить уйти? Я — Кровяной князь, я не отступаю.
Сила возвращается медленно. Я встаю, иду к лесу. Деревня проснётся, найдёт её следы, услышит её слова. Гордей поднимется, его рана заживёт, кости срастутся, и он придёт с ней. Пусть они думают нашли оружие. Пусть. Я найду её снова, пойму, что в её крови, сломаю её защиту. Она не ведунья, но её кровь — угроза. Сомнение грызёт меня, как червь, но я не боюсь. Я возьму её, заставлю умолять.
Ночь уходит, я жду. Они знают я ослабел, но я вернусь. Лада думает её слова, её кровь остановят меня. Она ошибается. Её кровь — ключ, и я выпью её полностью.
Её кровь жжёт меня, как огонь, но я не могу забыть её вкус, запах её тела, Лада — имя, которое шепчет ветер, ее имя горит в моей голове, как заноза. Она осмелилась говорить со мной так дерзко, просить уйти, и это не уходит из памяти. Её глаза, голубые, полные жизни, её слова — «Уходи» — режут меня глубже, чем яд в её крови. Я не уйду. Я найду её, пойму, что делает её такой, и сломаю это. Она бросила мне вызов, и я не оставлю его без ответа.
Ночь темна, людей нет. Я иду к деревне, чую её — где-то там, среди изб, за кострами. Яд её крови ушёл, сила моя вернулась, но гнев остался. Она знает меня, сказала про огонь, про первую деревню. Откуда? Я должен знать. Я крадусь вдоль опушки, тени сосен укрывают меня. Деревня проснулась после её бегства — они нашли следы у реки, слышали её рассказ. Теперь они шепчутся, точат топоры, жгут травы, эти травы воняют полынью. Гордей жив, я чую его — его шаги, его голос. Он с ней.
Я вижу её. Она стоит у избы старика, у очага, где дым поднимается к небу. Гордей рядом, бинтует плечо, рана его всё ещё кровит под тряпками. Она говорит с ним, тихо, но я слышу: «Он слабел… кровь жгла его…». Гордей кивает, мешает что-то в горшке, запах едкий, как её кровь. Я смеюсь, тихо, злобно. Они думают нашли мою слабость меня. Пусть. Я подбираюсь ближе, прячусь за амбаром. Её волосы блестят в свете костров, шея открыта, раны мои всё ещё краснеют на коже. Я хочу её выпить сейчас, но жду.
Гордей уводит её в избу, закрывает дверь. Я слышу, как он шепчет слова — старые, как песни ведунов с гор: «Держи его… гони его…». Они прячут её, думают, что стены спасут. Я крадусь к окну, когти скребут дерево, шепот мой пробивает щели: «Лада… иди ко мне…». Она вздрагивает, я вижу её — она отступает к очагу, сжимает что-то в руках, нож или кость. Гордей стучит посохом, бросает травы в огонь, дым густеет, режет мне глаза. Я отступаю, но не ухожу. Она будет моей.
Деревня оживает. Мужики выходят, с вилами, с факелами, бородач с крестом кричит про нечисть. Они идут к лесу, ищут меня. Я ухожу глубже, в тени, но слежу за избой. Лада там, с Гордеем, и я найду путь. Я жду, пока они пройдут мимо, пока факелы уйдут к реке. Тогда я возвращаюсь, тихо, как ветер. Дверь заперта, но я бью её, раз, другой — дерево трещит, дверь вылетает. Гордей кричит внутри, травы шипят в огне, Лада отвечает: «Уходи! Оставь нас!». Но я уже одержим ей и не могу остановиться.
Я рычу, гнев кипит, ярость овладевает мной. Её голос — сладкий, манит меня меня. Я захожу, но дым валит наружу, едкий, жгучий. Он как её кровь — ослабляет меня, гонит назад. Я отступаю, кашляю. Гордей знает, что делает. Его травы — щит, и этот проклятый щит держит её от меня. Я ухожу к лесу, но не сдаюсь. Она там, прячется, но я найду её.
Мужики возвращаются, кричат, машут факелами. Они не нашли меня, но их гнев растёт. Я сижу под дубом, слушаю. Воспоминания приходят — ведуны с гор прятали своих, мазали их травами, пели свои песни. Я ломал их круги, пил их кровь, но некоторые уходили. Лада — как они, но живая, смелая. Её кровь — яд, её слова — вызов. Я не боюсь, но сомнение грызёт меня. Вдруг она права? Вдруг я сгорю?
Нет. Я — Кровяной князь. Я найду её, сломаю её защиту, выпью её до конца. Ночь ещё моя, и я жду. Они готовят облаву, но я быстрее, хитрее. Лада не уйдёт. Её кровь станет моей, и яд не остановит меня. Я иду за ней, шаг за шагом.
Гнев мой — буря, которая ломает все на своем пути. Лада ускользнула, спряталась за травами Гордея, за его шепотом и дымом. Её слова — «Оставь нас» — горят во мне, как яд её крови. Они думают, что могут прятаться, держать меня на расстоянии, гнать меня их жалкими обрядами. Они ошибаются. Я — Кровяной князь. Я пламя которое уничтожит их. Деревня заплатит за её смелость, за его травы, за их облаву. Я разрушу их.
Ночь — мой плащ, и я иду к ним. Они собрались у изб, факелы в руках, вилы блестят в свете огня. Бородач с крестом кричит, мужики кричат, бабы прячут детей. Я не шепчу, не прячусь. Я шагаю из леса, высокий, худой, глаза горят. Они видят меня . Я смеюсь, громко, холодно, и звук моего смеха пугает их.
Первый — мужик с вилами. Он бросается ко мне, кричит что-то про своего бога. Я ловлю вилы руками, ломаю их, как ветки. Шея его открыта, зубы мои находят её — кровь горячая, простая, смывает остатки яда Лады. Он падает, я швыряю его в костёр как тряпичную куклу. Костер разлетается, искры летят к избам. Они бегут, но я быстрее. Вторая — баба, голосившая у реки. Я хватаю её, пью, бросаю в избу. Кровь их течёт, сила моя растёт, гнев кипит.
Я бью в стены, когти рвут дерево, избы трещат. Одна вспыхивает — факел падает в солому, огонь лижет крышу. Они кричат, бегут, но я не останавливаюсь. Мальчишка, прятавшийся в хлеву, выбегает — я ловлю его, пью, бросаю в колодец. Кровь их — река, которая несёт меня. Деревня горит, дым густой, запах их страха сладкий, как мёд. Я — буря, я — смерть.
Но Гордей не бежит. Я вижу его — он стоит у своей избы, посох в руках, Лада рядом. Она держит нож, глаза её голубые, прекрасные, как тогда у реки. Гордей бросает травы в огонь, шепчет слова, дым валит к небу, едкий, жгучий. Я иду к ним, шаги мои тяжёлые, уверенные. Избы горят, люди кричат, но они стоят. Я смеюсь.
— Ваши травы слабы, старик, — рычу я. — Твоя девка не спасёт никого. Я выпью вас.
Лада шагает вперёд, нож дрожит в её руках.
— Уходи, или сгоришь, — говорит она.
Я бросаюсь к ней, она уворачивается, когти рвут воздух, но дым бьёт в лицо, жжёт глаза, горло. Я кашляю, отступаю, гнев мой слепит. Гордей кричит, слова его режут меня, как руны: «Кровь её — твоя слабость, тварь!». Лада режет ладонь, кровь капает в огонь — дым чернеет, густеет, тянется ко мне. Я рычу, бью землю, но слабость приходит, как тогда у реки. Яд её крови в дыму, в воздухе, повсюду.
Они готовят что-то — обряд, как те ведуны с гор. Я вижу, как Гордея в руках венок из трав, и он бросает его в огонь, как Лада шепчет с ним. Дым становится стеной, жжёт сильнее, чем огонь той девки из первой деревни. Я рвусь к ним, прорываюсь через дым, но слабость тянет вниз. Избы горят, люди бегут, а они стоят, их голоса смешиваются с треском пламени. Я падаю на колени, когти цепляют землю, но я не сдаюсь.
Воспоминания приходят — ведуны с гор пели так же, их кровь жгла меня, их обряды гнали меня в железный ящик. Я ломал их, пил их, но некоторые ушли. Гордей и Лада — их отголоски, но сильнее. Яд её крови — не просто травы, это что-то старое, глубже их сказок. Я рычу, встаю, шатаясь. Они думают, что изгонят меня. Пусть. Я разрушу их, даже если слабость уничтожит меня.
Деревня в огне, крики тонут в дыму. Я отступаю к лесу, но не ухожу. Лада смотрит на меня, нож в руке, кровь её капает на землю. Гордей шепчет, огонь гудит. Пусть думают о победе. Я вернусь. Их обряд — не мой конец, а начало их конца. Я найду её, сломаю их, и её кровь станет моей, и она станет моей. Я жажду не только ее крови, но и её плоти.
Я похититель крови, вампир из старых сказок, отомщу ей она станет моей.
Деревня горит, дым режет небо, как нож режет плоть. Я побежден, но не уничтожен отступил к лесу. Их крики, их огонь — ничто передо мной. Лада и Гордей думают их травы, их слова прогонят меня. Они ошибаются. Я слаб, яд её крови грызёт меня, как червь, но я — Кровяной князь, я не умираю. Я жду, смотрю из тени сосен. Они подходят ко мне, их огонь гудит, дым их чернеет. Они готовят что-то, и я чую — это их конец, а не мой.
Лада режет ладонь снова, кровь её капает в огонь факела, шипит, как змея. Гордей шепчет, голос его хриплый, но сильный, слова старые, как те горы, где меня заточили. Дым густеет, тянется ко мне, жжёт еще сильнее. Я кашляю, мои руки цепляют землю, но не ухожу. Они думают дым — их оружие. Пусть. Я ломал такие обряды раньше, сломаю и этот.
Гордей поднимает посох, шаги его шаткие, рана его кровит под бинтами. Он смотрит на меня, глаза его горят.
— Уйди, тварь, — кричит он, — или сгинешь в огне!
Я смеюсь, хрипло, злобно.
— Твои слова — ветер, старик. Я выпью вас всех.
Лада шагает ближе, нож в руке, кровь капает на факел.
— Ты слаб, — говорит она, голос властный, как тогда у реки. — Уходи, или сгоришь.
Я рычу, бросаюсь к ней, но дым бьёт в лицо, жжёт горло, глаза. Я падаю, слабость тянет вниз, как железо, которое держало меня века.
Я рвусь вперёд, падаю воздух пропитан ядом, но дым — стена жжёт сильнее их огня. Я падаю на колени, рычу, но тело не слушает.
Я ощущаю камень под рукой, хватаю бросаю в старика, камень пробивает его грудь.
Гордей кричит, голос его ломается:
— Возьми меня, тьма, но гони его! — Он режет себе горло, кровь хлещет, падает в огонь. Дым взрывается, чернеет, тянется ко мне. Я кашляю, падаю, руки цепляют землю, слабость душит меня. Лада стоит, смотрит, на Гордея, старик хрипит, слез у неё нет. Огонь гудит, дым жжёт, и я чую — он уходит, старик уходит, но я ухожу с ним. Не умираю, но слабею.
Я ползу назад, дальше в лес, дым гонит меня, как ветер гоняет листву. Гордей мёртв, тело его лежит около факела. Лада стоит одна, нож в руке, кровь её капает на землю. Я рычу, но голос мой тонет в кашле. Они изгоняют меня, как ведуны изгнали меня в железный ящик. Но я не умер тогда, не умру сейчас. Я отступаю, шатаясь, лес поглощает меня.
Деревня молчит, огонь стихает. Я сижу под дубом, слабость грызёт меня, но я жив. Гордей отдал себя, как та старуха из первой деревни, чтобы изгнать меня. Лада осталась, её кровь — яд, жжёт меня. Я не вернусь к тем, кто жёг меня там, но и здесь я проиграл. Моя самоуверенность сыграла злую шутку, но это пока. Сила моя ушла, но не навсегда. Я чую её — Ладу, её кровь, стук её сердца. Она думает, победила. Пусть думает.
Я закрываю глаза, слушаю лес. Воспоминания приходят — железо, песни ведунов, их кровь, тоже жгла меня. Я выжил тогда, выживу теперь. Лада и её яд — это не конец. Я найду способ сломать её, взять её кровь, сделать её своей. Ночь уходит, но я останусь. Они изгнали меня, но я вернусь. Кровяной князь не умирает. Он ждёт.
Я вернусь, и они заплатят.
Тьма лечит меня. Я лежу в грязи, под корнями, где сырость холодит шрамы. Кровь их — мальчишки, мужика, бабы — всё ещё течёт во мне, но яд Лады грызёт её, как ржа грызёт железо. Я закрываю глаза, жду. Лес шепчет — звери бегут от меня, вороны каркают над головой. Я чую их страх, но он слаб, не тот, который питает. Мне нужна кровь — горячая, живая, чистая. Я найду её, но не здесь. Не сейчас.
Слабость уходит медленно. Кожа моя, чёрная от огня и дыма, светлеет, когти крепнут, глаза видят дальше. Я встаю, шатаясь, иду к реке. Вода плещет, холодит ноги, смывает грязь. Я смотрю на своё отражение — глаза горят, лицо моё худое, но живое. Я смеюсь, тихо, хрипло. Лада думает её кровь — конец. Гордей отдал себя, чтобы гнать меня. Они ошиблись. Я прошел железо, огонь, их травы. Пройду и это.
Я сижу у воды, слушаю лес. Воспоминания приходят, как тени из прошлого. Горы, где я стал таким, — алтарь, чёрный, как ночь, кровь, тогда текла рекой. Тьма шептала мне, обещала вечность. Я пил, резал, брал, пока люди не заперли меня. Ведуны заточили меня, но не убили. Теперь Лада и её яд — новые оковы, которые я сломаю. Я найду источник той тьмы, давшей мне жизнь. Алтарь в горах — он зовёт меня.
Я встаю, иду глубже в лес. Деревня позади, её огонь угас, её люди прячутся. Я не вернусь к тем, кто жёг меня там, в первой — их время ещё придет. Здесь я проиграл, но это не конец. Лада осталась, её кровь — загадка, и я её обязательно разгадаю. Её яд — не смерть, а вызов. Я найду алтарь, возьму силу, которую тьма обещала мне. Тогда её кровь не будет жечь — она станет моей.
Ночь уходит, звёзды гаснут. Я чую зверя — оленя, пьющего воду у ручья. Я крадусь, тихо, быстро, зубы рвут шею, кровь льётся, горячая, простая. Я пью, сила растёт, но не так как от людской, но слабость постепенно уходит. Это не людская кровь, не кровь Лады, но хватит, чтобы идти. Горы далеко, за лесами, за реками, но я найду их. Алтарь ждёт, тьма ждёт. Я чувствую её — холодную, глубокую, зовущую.
Я иду, шаги мои твёрже. Лес расступается, ветер несёт запах земли и воды. Я думаю о Ладе — её глазах, её голосе, её крови. Она думает, изгнала меня. Пусть. Я найду алтарь, возьму силу, эта сила сломает её яд, её волю. Она будет последней, кого я выпью здесь, когда вернусь. Но сперва — горы. Сперва — тьма, которая сделала меня.
Я не боюсь. Сомнение грызло меня, когда дым жёг, когда её слова резали, но теперь оно ушло. Я — Кровяной князь, я — вечность. Они изгнали меня, но не убили. Я залечиваю раны, строю планы. Алтарь даст мне силу, и с помощью этой силы я выпью их всех — Ладу, её деревню, уничтожу их травы. Я иду к нему, шаг за шагом, ночь за ночью. Они думают, что победили. Они узнают, как ошибаются.
Я видел его с начала его пути — мальчишку, который зовёт себя Кровяным князем. Велемир, воин с горящими глазами, он пил мою кровь, и я дал ему вечность. Он думает, он первый, и возомнил себя великим. Глупец! Я был здесь, когда горы зарождались, когда, моря пробуждались, в те времена, когда люди ещё не знали огня. Я — тьма, старше людских богов. И я смотрел, наблюдал.
Лес укрывал его, как укрывал меня тысячи ночей. Я стоял в тенях, где звери бегут, где ветер молчит. Он бежал от деревни, слабый, раненый ядом девки и дымом старика. Его гнев, его сила ничтожны передо мной. Я видел, как он убивал их — мальчишку у реки, девку с ведром, мужиков с вилами. Я видел, как он горел в огне, ломал круги Гордея, слабел от крови Лады. Он силён, но слеп, глуп и самоуверен. Я шёл за ним, шаг за шагом, ночь за ночью.
Его кровь воняет оленем, которого он выпил, его шепот — ничтожен. Он разрушил их избы, пил их кровь, но не видел меня. Я стоял у реки, когда он пил оленя, сидел под дубом, когда он строил свои планы. Алтарь в горах — он думает, найдёт там силу. Он не знает, что алтарь — мой, и тьма, давшая ему вечную жизнь, — моя. Я дал ему силу чтобы он рос, чтобы он стал полезен.
Теперь он идёт к горам, шаги его твёрже, глаза горят. Я вижу его — худой, высокий. Я шагаю к нему, вечность моя дольше его жизни. Лес расступается, ночь темна, звёзды молчат. Он чует меня — останавливается, руки сжимаются, глаза ищут. Я выхожу из темноты, медленно, тихо. Я выше его, старше, кожа моя серая, как камень, глаза — провалы, горевшие смертью.
— Кто ты? — рычит он, голос его дрожит от гнева, не страха.
Я улыбаюсь, клыки мои длиннее, острее.
— Я тот, кто был до тебя, — говорю я. — Ты искал силу, Велемир. Я дам её тебе.
Он не верит. Глаза его сужаются, когти блестят.
— Я не щенок, идущий за костью, — шипит он. — Я беру по праву своё!
Он бросается на меня, быстрый, как ветер. Когти рвут воздух, зубы ищут мою шею. Я смеюсь, тихо, холодно. Его ярость — игрушка, его сила — пыль. Я ловлю его руку, ломаю её одним движением, кости трещат. Он рычит, бьёт другой, но я швыряю его в дерево — ствол дрожит, кора летит. Он встаёт, шатаясь, кровь течёт из рта, но бросается снова. Я бью его в грудь, мои когти рвут его кожу, он падает, кашляя, глаза горят яростью.
— Ты слаб, мальчишка, — говорю я, стоя над ним. — Тебе многому нужно научиться.
Он рычит, ползёт ко мне, но я наступаю на его шею, прижимаю к земле.
— Я — Кровяной князь! — хрипит он. — Я не твоя собака!
— Ты — щенок, который жрет объедки со стола, — отвечаю я. — Я дам тебе силу, если ты пойдёшь за мной.
Он бьётся, когти цепляют грязь, но я держу его. Его гнев — огонь, его сила гаснет под моим взглядом. Я отпускаю его, он встаёт, шатаясь, глаза его полны ненависти.
— Что ты хочешь? — шепчет он, голос слабый.
— Мир меняется, — говорю я. — Старые боги просыпаются. Ты — моё оружие. Иди к алтарю. Там начнётся твоё обучение.
Я поворачиваюсь, иду к горам. Он стоит, смотрит, гнев кипит, но следуют за мной. Я не оглядываюсь — он мой, хоть и не верит. Лада и её яд — заноза, которую я вырву позже. Города, деревни — пыль. Я зову его не для мести, которую он хочет устроить, а для войны, которая грядёт. Он думает возьмёт силу алтаря. Пусть. Я дам её, но он станет моим.
Горы близко, алтарь зовет. Ночь моя, как была всегда. Их боги будут уничтожены, Велемир — щенок, но он вырастет в волка. Я — Даромир, его создатель. Они изгнали его, но не меня. И когда я вернусь, мир узнает Кровяной князь — лишь искра перед наступающим пожаром.
