Серия «Похититель крови»

Первая жертва пришла легко. Мальчишка, лет двенадцати, худой, с грязными руками. Он вышел за хворостом, шёл вдоль опушки, напевая что-то про девиц и весну. Я шепнул ему — тихо, ласково. Его шаги замедлились, глаза помутнели, ноги сами понесли его ко мне. Он не кричал, не убегал. Я схватил его, мои руки схватили его за голову, и он лишь вздохнул, когда мои зубы впились в его шею. Кровь была горячей, молодой, сладкой, как мёд. Я пил медленно, наслаждаясь, чувствуя, как она течёт в меня, как сила возвращается. Кости крепли, раны затягивались, глаза, помутневшие от огня, снова видели ясно. Я положил его у реки, в траве на видном месте, там где вода течет об камни. Пусть найдут его пусть боятся.

Вечером всех в деревне разбудил женский вопль. Женщина, мать его, выла, рвала на себе волосы, когда мужики принесли тело в деревню. Они столпились у него, говорили о волках, о нечисти. Один, с бородой и крестом на шее, кричал, что это кара за грехи, кара за их веру в старых богов. Я смеялся, скрытый туманом.

Их бог бессилен, они лишь пища для меня. Женщина рухнула на колени, её слёзы пьянили меня, я желал её крови. Я жду ночи — страх сделает их кровь еще вкуснее.

Они заперлись в избах, шептали молитвы — старые, от леших и русалок, новые, про их кресты. Глупцы. Я ходил в темноте, слушал биение их сердец — быстрые, живые, кровь текла по жилам, звала. Кровь — это жизнь, а их жизнь принадлежит мне. Люди это животные, они еда для меня.

Я не вернусь к той деревне, где меня жгли пока не наберусь сил. Пусть думают, что победили меня. Я буду пить людей здесь и когда напьюсь мир узнает Кровяной князь не умер. Он восстает из пепла.

Ночь — моя стихия. Людишки прячутся, дрожат от страха и холода за своими стенами, но я чую их, мне ничего не стоит убить их всех сейчас одного за другим, но после веков в проклятом ящике я хочу развлечения. Я чувствую, как бьются их сердца, кровь течёт по их венам зовёт меня. Первая жертва дала мне регенерацию, вторая даст мне силу, и я возьму её сегодня. Слабость моя уходит, и я чувствую себя живее и сильнее, чем в те ночи, когда железо держало меня под землёй. Огонь той девки оставил шрамы, но он же освободил меня. Они думали, что огонь — уничтожит меня. Но они ошиблись. Я вернусь и вернусь сильнее чем был когда то.

Я стою у реки, где бросил мальчишку. Сладкий запах его крови ещё витает в воздухе, слабый, но такой манящий. Люди ушли, оставив лишь тишину и сладкий запах страха. Деревня спит, но не вся. Девушка идёт к воде — худенькая, с ведром в руках, волосы светлые, как лён. Она оглядывается, крестится, шепчет что-то про русалок. Их сказки смешат меня. Русалки — выдумка, а я — нет. Я шепчу ей, тихо: «Иди… иди ко мне…». Она замирает, ведро падает, бьётся о камни. Глаза её мутнеют, ноги шагают сами прямо ко мне.

Я беру её за шею, пальцы мягко сжимают нежную кожу. Она не кричит — мой шёпот сковывает её, как ящик сковывал меня. Глаза её полны ужаса. Зубы вонзаются, кровь течёт, горячая, сладкая от страха. Я пью, моя сила растёт. Она ярче, чем у мальчишки... девственница... её кровь насыщает быстрее. Кожа на руках, была чёрной от ожогов, светлеет, когти удлиняются, глаза видят дальше. Я несу её в деревню бросаю в траву, у избы, с гримасой ужаса на мёртвом лице. Пусть найдут. Пусть знают я здесь.

Утром раздаются крики. Они находят её, вопят, бегут к избам. Бородач с крестом бьёт себя в грудь, взывает к их богу. Женщины ревут, дети прячутся. Шепчутся о нечисти, опять поминая чёрта, но я не чёрт — я хуже. Их боги — ничто передо мной.

«Леший утащил», — шепчет одна. «Чёрт забрал», — спорит другая. Я смеюсь, скрытый в тени леса. Пусть гадают. Их глупость — моя сила.

Кровь этой девки хорошая, невинная. Она не просто даёт силу — она возвращает мне то отнятое веками в железном ящике. Я сажусь у старого дуба, закрываю глаза, слушаю лес. Воспоминания приходят, тени из прошлого. Я был Велемир, сын князя, воин, который косил печенегов, как траву. Слава, золото, девки, все было моим, но я хотел больше. Вечность. Сила пришла в ночи, у алтаря в горах. Неизвестный шептал мне, как я теперь шепчу им. Вначале он выпил мою кровь, потом перерезал своё запястье и приложил его к моим губам «Пей кровь, и будешь жить», — сказал он мне. Я пил жадно, она была такая сладкая и древняя, давала мне силу. Потом он исчез, и я Велемир похититель крови начал свою охоту на врагов, а потом начал пить своих. Они нашли меня днем, когда я спал, заточили, но не убили. Не знали как, боялись. Я смеялся, даже когда железный ящик сжимал меня. Они думали это конец. А я ждал.

Теперь я свободен, один из мужиков который копал землю под амбар прошлой деревне и сам того не ведая разбудил меня от вечного сна.

Кровь этой новой деревни — мой путь к силе. Я чувствую, как тело крепнет, как голос мой звучит глубже, как шепот проникает дальше. Они не знают, кто я. Не знают, что их всех ждет смерть. Я поднимаюсь, иду вдоль реки. Деревня спит, но не все. Кто-то ходит у костра, согнувшийся, с посохом. Я вижу его — старик, сгорбленный, с глазами, которые видят и смотрят слишком пристально. Он не боится, как другие. Это не интересно.

Ночь зовёт, и я иду за ней. Ещё одна жертва ждёт меня — может, тот старик, может, другой, но старик не интересен, он уже не боится смерти, но все равно вся их кровь будет моей. Я наберу силу, мир вспомнит Кровяного князя. Я не просто вернусь. Я уничтожу их всех, весь мир будет у моих ног. Тьма обещала мне вечность, и я возьму своё — глоток за глотком.

Деревня боится. Я чую их страх. Он идет из их изб, из их разговоров, его видно в их глазах. Они нашли девку у избы, белую, с ужасом, который я оставил на её лице. Крики их стали слабее, чем вчера — страх глушит голоса, делает их тише, покорнее. Они не знают, но их души, их кровь принадлежат мне.

Утро серое, мокрое. Они собрались у избы, где бросил я прошлую девку. Мужики стоят, сжимают вилы, топоры, бабы рувут, дети прячутся за юбками. Тот, с бородой и крестом, кричит громче всех — про грехи, про кару. Я смотрю из леса, укрытый соснами, и смеюсь. Опять вилы и топоры, серьёзно? Слова мужика с крестом просто — ветер.

Но есть другой — старик с посохом, я видел его ночью. Он не кричит, не крестится. Ходит вдоль берега, трогает траву, где следы мои смыло дождём. Глаза его узкие, как щели, ищут что-то. Меня это забавляет.

Он зовётся Гордей — я слышу, как шепчут его имя. Знахарь, травник, тот, кто лечит их от лихорадок и заговаривает болезни. Они слушают его, но не так, как бородача с крестом. Гордей приседает у тела, трогает шею, где мои зубы оставили след. Лицо его морщится, но не от страха, старик не боится меня. Он бормочет, тихо, себе под нос, и я слышу: «Не леший… не русалка…». Умён, старик. Умнее их всех.

Я слежу за ним. Он уходит от реки, идёт к лесу, ближе ко мне. Посох стучит по земле, пальцы сжимают пучок трав, эти травы воняют полынью. Я могу взять его сейчас — шагнуть из тени, шепнуть, вонзить зубы в его тощую шею. Но не спешу. Пусть ищет. Пусть гадает. Его страх будет острее, когда он поймёт. Я играл с такими, как он, раньше — ведунами, они махали травами и пели свои песни. Они ломались, как ветки под моими ногами. Этот сломается так же.

К полудню он возвращается в деревню. Говорит с мужиками, тихо, чтобы бабы не слышали. Я подбираюсь ближе, прячусь за амбаром. Слова его доносятся обрывками: «…следы крови… не зверь… что-то старое, древнее…». Они кивают, но не верят до конца. Бородач перебивает, машет крестом: «Бог покарал нас за грехи!». Гордей качает головой, уходит к своей избе. Я вижу, как он роется в сундуке, достаёт тряпки, травы, что-то острое — нож или кость. Он знает больше, чем говорит. Это интересно.

Ночь приходит, и я жду. Гордей не спит — сидит у очага, шепчет, мешает какие-то травы в горшке. Запах горький, едкий, режет мне ноздри даже через лес. Я чую его беспокойство, но оно не такое, как у других. Он не дрожит, не прячется. Он ищет. Я смеюсь, тихо, чтобы ветер унёс звук. Пусть ищет. Я — тень, и меня не поймать и не уничтожить.

Но вдруг что-то шевельнулось во мне — лёгкий укол, как заноза под кожей. Его глаза, его шепот, его травы — они напоминают мне тех, кто заточил меня. Ведуны с гор пели свои песни, пока железо сжимало меня. Они знали меня, знали мою суть.

Этот старик — не они, но он близок. Я помню их лица, их кровь ту, которую я не успел испить. Гордей не остановит меня, но его бесстрашие раздражает.

Я ухожу глубже в лес, к реке. Ночь ещё моя, и кровь зовёт. Я найду ещё одну жертву — может, того мальчишку, который прячется в хлеву, или бабу, спящую у окна. Они все мои. Гордей может гадать, шептать, махать своими травами, но он не знает кто я. Пока не знает. Я дам ему время — пусть думает, что близок к правде. А потом я приду за ним. И его кровь будет последней, которую я попробую здесь, перед тем как уйти дальше.

Ночь черна, как моя душа, и я иду за новой кровью. Деревня спит, костры тлеют, запах дыма смешивается с сыростью реки. Я чую их — живых, слабых, готовых стать моими. Старик Гордей не спит, я знаю. Он возится в своей избе, шепчет, ворошит травы. Его глаза, его шаги раздражают меня, как муха, жужжащая над ухом. Я мог бы взять его прошлой ночью, но жду. Пусть думает, что он охотник. Я — зверь, играющий с добычей перед убийством.

Река плещет о камни, манит меня. Я иду вдоль берега, ищу того, кто выйдет к воде. Мальчишка в хлеву спит, баба, которая спала слишком близко у окна занимается чем-то непристойным с мужиком. Но кто-то идёт — другой мужик, высокий, с удочкой. Он бормочет, оглядывается, боится русалок. Я шепчу ему, тихо, сладко: «Иди… ко мне…». Он замирает, удочка падает, шаги его неровные, но верные прямо ко мне в руки. Я жду в тени сосен, когти готовы, зубы ждут его теплой крови.

И тут я чую её — горечь, едкий запах, жгущий ноздри. Травы. Полынь, можжевельник, что-то ещё непонятное. Я шагаю к мужику, но земля под ногами дрожит, как живая. Круг — трава сплетена, усыпана пеплом, солью, камни с рунами блестят в темноте. Ловушка. Я смеюсь, но мой смех прерывается сжением в горле — ноги мои тяжелеют. Руны светятся, слабо, но я чувствую боль, они режут меня, жгут моё тело. Ах ты Гордей сучий сын.

Он выходит из тени, посох в руках, глаза горят.

— Назови себя, тварь, — говорит он, голос хриплый, но твёрдый. — Ты не леший, на упыря тоже не похож. Кто ты?

Я смотрю на него, улыбаюсь, хотя кожа моя дымится там, где руны жгут.

— Я — тот, кого ты не остановишь, старик, — шепчу я, тот кто выпьет тебя.

Он бросает травы в круг, шепчет слова — старые, как те, которые пели мне в горах. Жжение растёт, сила моя тает, но я не слабый, кровь невинной дала мне больше сил. Я рвусь вперёд, мои когти цепляют землю, руны трещат под моей силой. Гордей отступает, но поздно — я вырываюсь, круг ломается, пепел разлетается. Я хватаю его за плечо, когти рвут рубаху, мясо, ломают кости, кровь течёт, горячая, горькая от его трав. Он кричит, падает, посох падает рядом.

Я мог бы выпить его сейчас. Зубы мои близко, шея его открыта, кровь зовёт. Но я останавливаюсь. Пусть живёт. Пусть боится. Пусть думает, что близок ко мне. Я отпускаю его, он ползёт назад, глаза его полны не ужаса, а ярости.

Я заставлю его бояться, хочу увидеть ужас в его глазах.

— Ты знаешь меня, старик? — шепчу я. — Скажи им. Пусть знают, Кровяной князь вернулся.

— Я выпью вас всех, одного за другим.

Он бормочет, сжимает травы в кулаке. Я смеюсь, ухожу к реке. Мужик с удочкой лежит рядом в траве — он видел, слышал всё, но он не уйдёт его я выпью до последней капли крови. Я пью его, быстро, жадно. Кровь его простая, без горечи, смывает жжение рун. Сила моя возвращается, но она не такая которая была от невинной — Гордей знает. Не всё, но больше, чем другие.

Я сижу у воды, смотрю на звёзды. Воспоминания опять приходят. Ведуны с гор — их руны, их песни, их кровь, кровь моих людей которую я пил, пока они не закрыли меня в железе. Они знали меня, звали Похитителем Крови, Кровавым князем. Гордей — их отголосок, слабый, но он еще что-то может, нужно быть аккуратней с ним. Его ловушка жгла, но не удержала. Я был сильнее чем обычно. Огонь и железо не сломили меня, не сломает и он.

Кровь невинной даёт другую силу, дикую, необузданную.

Деревня скоро проснётся. Они найдут мужика, увидят Гордея, услышат его слова. Пусть. Страх их — делает кровь вкуснее, их кровь моя еда, их кровь — моя жизнь. Я не вернусь к тем, кто жёг меня — их время придёт позже. Здесь я возьму всё. Гордей думает, он остановит меня. Пусть попробует. Я дам ему ночь, быть может две, чтобы сплести свои травы, вырезать свои руны. А потом я приду. Не убью — сломаю. Его кровь будет последней здесь, и она будет сладкой от его ужаса.

Ночь — моя крепость, построенная на их страхе. Гордей лежит в своей избе, рана его кровоточит, кости сломаны. Я чую его боль, его слова тонут в стонах. Я оставил его жить — пусть пугает их, пусть шепчет обо мне. Деревня полна страха, костры пылают ярче, но они вас не спасут. Кровь мужика у реки вернула мне силу, смыла жжение его рун. Я иду дальше, вдоль деревни. Её запах я чую раньше, чем вижу — молодая девушка, пахнущая травами и мёдом. Она идёт к реке, тихо, с кувшином в руках. Дура, зачем она здесь? Ночь принадлежит мне, а её выход — ошибка, и эта ошибка манит меня. Её сердце бьётся громче воды, и я уже вкушаю её страх, сладкий, как мёд, который она несёт в своём дыхании.

Я стою в тени, смотрю. Её волосы тёмные, как ночь, глаза голубые. Как же она прекрасна. Она не крестится, не шепчет их молитвы. Запах её крови странный — горячий, но с горечью, как полынь, которая жгла меня в круге Гордея. Это не страх, не слабость. Это что-то другое. Я шепчу ей, тихо, сладко: «Иди… ко мне…». Она замирает, кувшин дрожит в руках, но не падает. Глаза её мутнеют, шаги медленные, но твёрдые. Она идёт.

Я хватаю её, руки впиваются в плечи, зубы находят шею. Кровь льётся, горячая, густая, но вкус её режет меня, как нож. Горечь, едкая, жжёт горло, язык. Я пью, но сила не приходит — слабость приходит, медленная, тяжёлая, как железо, державшее меня века. Я отшатываюсь, отпускаю её. Она падает, но не умирает. Дышит, смотрит на меня, глаза её яснеют. Она жива.

— Кто ты? — шепчу я, но голос мой пропадает. Она поднимается на колени, держась за шею, где кровь сочится из ранок. Глаза её острые, не как у других — в них нет страха, только решимость.

Все мои мысли о ней, я снова думаю, как она прекрасна.

— Уходи, — говорит она, ее голос полон боли. — Оставь нас. Мы не твои, дай нам жить спокойно.

Я смеюсь, хрипло, злобно.

— Ты смеешь говорить со мной, девка в таком тоне? Я беру, все что захочу. Ваша кровь — моя, ваши жизни мои.

Она качает головой, встаёт, шатаясь.

— Моя кровь она жжёт тебя. Я вижу. Уходи, или мы уничтожим тебя, сожжем огнем и не дадим тебе уйти как в прошлый раз.

Я рычу, шагаю к ней, но ноги мои не слушают меня. Её слова — словно удар, освежает мою память. Огонь той девки из первой деревни, его жар, его боль. Эта знает? Откуда? Яд в её крови держит меня, как цепи, но я не сдаюсь.

— Твоя смерть близко, — шепчу я. — Я выпью тебя, и яд в твоей крови не поможет тебе.

— Тогда попробуй, — отвечает она, отступая к воде. — Но мы знаем тебя. Гордей знает. Уходи, пока можешь.

Она поворачивается, бежит, шатаясь, исчезает в тумане. Я бегу за ней, но слабость тянет вниз. Я падаю на колени, гнев кипит, но тело не слушает. Яд. Её кровь — яд. Я рычу, бью кулаком по земле, но она ушла. Лада — её имя шепчут в избах, я чую его в ветре.

Я сижу у реки, жду, пока яд уйдет. Он не убивает — я не могу умереть, — но ослабляет, как огонь, как руны. Ведуны с гор пили травы, мазали себя, чтобы их кровь жгла меня. Эта девка — их отголосок, но живая, красивая. Гордей дал ей это, защитил её. Я смеюсь, но смех мой слабый, злой. Она смеет говорить со мной, просить уйти? Я — Кровяной князь, я не отступаю.

Сила возвращается медленно. Я встаю, иду к лесу. Деревня проснётся, найдёт её следы, услышит её слова. Гордей поднимется, его рана заживёт, кости срастутся, и он придёт с ней. Пусть они думают нашли оружие. Пусть. Я найду её снова, пойму, что в её крови, сломаю её защиту. Она не ведунья, но её кровь — угроза. Сомнение грызёт меня, как червь, но я не боюсь. Я возьму её, заставлю умолять.

Ночь уходит, я жду. Они знают я ослабел, но я вернусь. Лада думает её слова, её кровь остановят меня. Она ошибается. Её кровь — ключ, и я выпью её полностью.

Её кровь жжёт меня, как огонь, но я не могу забыть её вкус, запах её тела, Лада — имя, которое шепчет ветер, ее имя горит в моей голове, как заноза. Она осмелилась говорить со мной так дерзко, просить уйти, и это не уходит из памяти. Её глаза, голубые, полные жизни, её слова — «Уходи» — режут меня глубже, чем яд в её крови. Я не уйду. Я найду её, пойму, что делает её такой, и сломаю это. Она бросила мне вызов, и я не оставлю его без ответа.

Ночь темна, людей нет. Я иду к деревне, чую её — где-то там, среди изб, за кострами. Яд её крови ушёл, сила моя вернулась, но гнев остался. Она знает меня, сказала про огонь, про первую деревню. Откуда? Я должен знать. Я крадусь вдоль опушки, тени сосен укрывают меня. Деревня проснулась после её бегства — они нашли следы у реки, слышали её рассказ. Теперь они шепчутся, точат топоры, жгут травы, эти травы воняют полынью. Гордей жив, я чую его — его шаги, его голос. Он с ней.

Я вижу её. Она стоит у избы старика, у очага, где дым поднимается к небу. Гордей рядом, бинтует плечо, рана его всё ещё кровит под тряпками. Она говорит с ним, тихо, но я слышу: «Он слабел… кровь жгла его…». Гордей кивает, мешает что-то в горшке, запах едкий, как её кровь. Я смеюсь, тихо, злобно. Они думают нашли мою слабость меня. Пусть. Я подбираюсь ближе, прячусь за амбаром. Её волосы блестят в свете костров, шея открыта, раны мои всё ещё краснеют на коже. Я хочу её выпить сейчас, но жду.

Гордей уводит её в избу, закрывает дверь. Я слышу, как он шепчет слова — старые, как песни ведунов с гор: «Держи его… гони его…». Они прячут её, думают, что стены спасут. Я крадусь к окну, когти скребут дерево, шепот мой пробивает щели: «Лада… иди ко мне…». Она вздрагивает, я вижу её — она отступает к очагу, сжимает что-то в руках, нож или кость. Гордей стучит посохом, бросает травы в огонь, дым густеет, режет мне глаза. Я отступаю, но не ухожу. Она будет моей.

Деревня оживает. Мужики выходят, с вилами, с факелами, бородач с крестом кричит про нечисть. Они идут к лесу, ищут меня. Я ухожу глубже, в тени, но слежу за избой. Лада там, с Гордеем, и я найду путь. Я жду, пока они пройдут мимо, пока факелы уйдут к реке. Тогда я возвращаюсь, тихо, как ветер. Дверь заперта, но я бью её, раз, другой — дерево трещит, дверь вылетает. Гордей кричит внутри, травы шипят в огне, Лада отвечает: «Уходи! Оставь нас!». Но я уже одержим ей и не могу остановиться.

Я рычу, гнев кипит, ярость овладевает мной. Её голос — сладкий, манит меня меня. Я захожу, но дым валит наружу, едкий, жгучий. Он как её кровь — ослабляет меня, гонит назад. Я отступаю, кашляю. Гордей знает, что делает. Его травы — щит, и этот проклятый щит держит её от меня. Я ухожу к лесу, но не сдаюсь. Она там, прячется, но я найду её.

Мужики возвращаются, кричат, машут факелами. Они не нашли меня, но их гнев растёт. Я сижу под дубом, слушаю. Воспоминания приходят — ведуны с гор прятали своих, мазали их травами, пели свои песни. Я ломал их круги, пил их кровь, но некоторые уходили. Лада — как они, но живая, смелая. Её кровь — яд, её слова — вызов. Я не боюсь, но сомнение грызёт меня. Вдруг она права? Вдруг я сгорю?

Нет. Я — Кровяной князь. Я найду её, сломаю её защиту, выпью её до конца. Ночь ещё моя, и я жду. Они готовят облаву, но я быстрее, хитрее. Лада не уйдёт. Её кровь станет моей, и яд не остановит меня. Я иду за ней, шаг за шагом.

Я буду её тенью.

Гнев мой — буря, которая ломает все на своем пути. Лада ускользнула, спряталась за травами Гордея, за его шепотом и дымом. Её слова — «Оставь нас» — горят во мне, как яд её крови. Они думают, что могут прятаться, держать меня на расстоянии, гнать меня их жалкими обрядами. Они ошибаются. Я — Кровяной князь. Я пламя которое уничтожит их. Деревня заплатит за её смелость, за его травы, за их облаву. Я разрушу их.

Ночь — мой плащ, и я иду к ним. Они собрались у изб, факелы в руках, вилы блестят в свете огня. Бородач с крестом кричит, мужики кричат, бабы прячут детей. Я не шепчу, не прячусь. Я шагаю из леса, высокий, худой, глаза горят. Они видят меня . Я смеюсь, громко, холодно, и звук моего смеха пугает их.

Первый — мужик с вилами. Он бросается ко мне, кричит что-то про своего бога. Я ловлю вилы руками, ломаю их, как ветки. Шея его открыта, зубы мои находят её — кровь горячая, простая, смывает остатки яда Лады. Он падает, я швыряю его в костёр как тряпичную куклу. Костер разлетается, искры летят к избам. Они бегут, но я быстрее. Вторая — баба, голосившая у реки. Я хватаю её, пью, бросаю в избу. Кровь их течёт, сила моя растёт, гнев кипит.

Я бью в стены, когти рвут дерево, избы трещат. Одна вспыхивает — факел падает в солому, огонь лижет крышу. Они кричат, бегут, но я не останавливаюсь. Мальчишка, прятавшийся в хлеву, выбегает — я ловлю его, пью, бросаю в колодец. Кровь их — река, которая несёт меня. Деревня горит, дым густой, запах их страха сладкий, как мёд. Я — буря, я — смерть.

Но Гордей не бежит. Я вижу его — он стоит у своей избы, посох в руках, Лада рядом. Она держит нож, глаза её голубые, прекрасные, как тогда у реки. Гордей бросает травы в огонь, шепчет слова, дым валит к небу, едкий, жгучий. Я иду к ним, шаги мои тяжёлые, уверенные. Избы горят, люди кричат, но они стоят. Я смеюсь.

— Ваши травы слабы, старик, — рычу я. — Твоя девка не спасёт никого. Я выпью вас.

Лада шагает вперёд, нож дрожит в её руках.

— Уходи, или сгоришь, — говорит она.

Я бросаюсь к ней, она уворачивается, когти рвут воздух, но дым бьёт в лицо, жжёт глаза, горло. Я кашляю, отступаю, гнев мой слепит. Гордей кричит, слова его режут меня, как руны: «Кровь её — твоя слабость, тварь!». Лада режет ладонь, кровь капает в огонь — дым чернеет, густеет, тянется ко мне. Я рычу, бью землю, но слабость приходит, как тогда у реки. Яд её крови в дыму, в воздухе, повсюду.

Они готовят что-то — обряд, как те ведуны с гор. Я вижу, как Гордея в руках венок из трав, и он бросает его в огонь, как Лада шепчет с ним. Дым становится стеной, жжёт сильнее, чем огонь той девки из первой деревни. Я рвусь к ним, прорываюсь через дым, но слабость тянет вниз. Избы горят, люди бегут, а они стоят, их голоса смешиваются с треском пламени. Я падаю на колени, когти цепляют землю, но я не сдаюсь.

Воспоминания приходят — ведуны с гор пели так же, их кровь жгла меня, их обряды гнали меня в железный ящик. Я ломал их, пил их, но некоторые ушли. Гордей и Лада — их отголоски, но сильнее. Яд её крови — не просто травы, это что-то старое, глубже их сказок. Я рычу, встаю, шатаясь. Они думают, что изгонят меня. Пусть. Я разрушу их, даже если слабость уничтожит меня.

Деревня в огне, крики тонут в дыму. Я отступаю к лесу, но не ухожу. Лада смотрит на меня, нож в руке, кровь её капает на землю. Гордей шепчет, огонь гудит. Пусть думают о победе. Я вернусь. Их обряд — не мой конец, а начало их конца. Я найду её, сломаю их, и её кровь станет моей, и она станет моей. Я жажду не только ее крови, но и её плоти.

Я похититель крови, вампир из старых сказок, отомщу ей она станет моей.

Деревня горит, дым режет небо, как нож режет плоть. Я побежден, но не уничтожен отступил к лесу. Их крики, их огонь — ничто передо мной. Лада и Гордей думают их травы, их слова прогонят меня. Они ошибаются. Я слаб, яд её крови грызёт меня, как червь, но я — Кровяной князь, я не умираю. Я жду, смотрю из тени сосен. Они подходят ко мне, их огонь гудит, дым их чернеет. Они готовят что-то, и я чую — это их конец, а не мой.

Лада режет ладонь снова, кровь её капает в огонь факела, шипит, как змея. Гордей шепчет, голос его хриплый, но сильный, слова старые, как те горы, где меня заточили. Дым густеет, тянется ко мне, жжёт еще сильнее. Я кашляю, мои руки цепляют землю, но не ухожу. Они думают дым — их оружие. Пусть. Я ломал такие обряды раньше, сломаю и этот.

Гордей поднимает посох, шаги его шаткие, рана его кровит под бинтами. Он смотрит на меня, глаза его горят.

— Уйди, тварь, — кричит он, — или сгинешь в огне!

Я смеюсь, хрипло, злобно.

— Твои слова — ветер, старик. Я выпью вас всех.

Лада шагает ближе, нож в руке, кровь капает на факел.

— Ты слаб, — говорит она, голос властный, как тогда у реки. — Уходи, или сгоришь.

Я рычу, бросаюсь к ней, но дым бьёт в лицо, жжёт горло, глаза. Я падаю, слабость тянет вниз, как железо, которое держало меня века.

Я рвусь вперёд, падаю воздух пропитан ядом, но дым — стена жжёт сильнее их огня. Я падаю на колени, рычу, но тело не слушает.

Я ощущаю камень под рукой, хватаю бросаю в старика, камень пробивает его грудь.

Гордей кричит, голос его ломается:

— Возьми меня, тьма, но гони его! — Он режет себе горло, кровь хлещет, падает в огонь. Дым взрывается, чернеет, тянется ко мне. Я кашляю, падаю, руки цепляют землю, слабость душит меня. Лада стоит, смотрит, на Гордея, старик хрипит, слез у неё нет. Огонь гудит, дым жжёт, и я чую — он уходит, старик уходит, но я ухожу с ним. Не умираю, но слабею.

Я ползу назад, дальше в лес, дым гонит меня, как ветер гоняет листву. Гордей мёртв, тело его лежит около факела. Лада стоит одна, нож в руке, кровь её капает на землю. Я рычу, но голос мой тонет в кашле. Они изгоняют меня, как ведуны изгнали меня в железный ящик. Но я не умер тогда, не умру сейчас. Я отступаю, шатаясь, лес поглощает меня.

Деревня молчит, огонь стихает. Я сижу под дубом, слабость грызёт меня, но я жив. Гордей отдал себя, как та старуха из первой деревни, чтобы изгнать меня. Лада осталась, её кровь — яд, жжёт меня. Я не вернусь к тем, кто жёг меня там, но и здесь я проиграл. Моя самоуверенность сыграла злую шутку, но это пока. Сила моя ушла, но не навсегда. Я чую её — Ладу, её кровь, стук её сердца. Она думает, победила. Пусть думает.

Я закрываю глаза, слушаю лес. Воспоминания приходят — железо, песни ведунов, их кровь, тоже жгла меня. Я выжил тогда, выживу теперь. Лада и её яд — это не конец. Я найду способ сломать её, взять её кровь, сделать её своей. Ночь уходит, но я останусь. Они изгнали меня, но я вернусь. Кровяной князь не умирает. Он ждёт.

Я вернусь, и они заплатят.

Тьма лечит меня. Я лежу в грязи, под корнями, где сырость холодит шрамы. Кровь их — мальчишки, мужика, бабы — всё ещё течёт во мне, но яд Лады грызёт её, как ржа грызёт железо. Я закрываю глаза, жду. Лес шепчет — звери бегут от меня, вороны каркают над головой. Я чую их страх, но он слаб, не тот, который питает. Мне нужна кровь — горячая, живая, чистая. Я найду её, но не здесь. Не сейчас.

Слабость уходит медленно. Кожа моя, чёрная от огня и дыма, светлеет, когти крепнут, глаза видят дальше. Я встаю, шатаясь, иду к реке. Вода плещет, холодит ноги, смывает грязь. Я смотрю на своё отражение — глаза горят, лицо моё худое, но живое. Я смеюсь, тихо, хрипло. Лада думает её кровь — конец. Гордей отдал себя, чтобы гнать меня. Они ошиблись. Я прошел железо, огонь, их травы. Пройду и это.

Я сижу у воды, слушаю лес. Воспоминания приходят, как тени из прошлого. Горы, где я стал таким, — алтарь, чёрный, как ночь, кровь, тогда текла рекой. Тьма шептала мне, обещала вечность. Я пил, резал, брал, пока люди не заперли меня. Ведуны заточили меня, но не убили. Теперь Лада и её яд — новые оковы, которые я сломаю. Я найду источник той тьмы, давшей мне жизнь. Алтарь в горах — он зовёт меня.

Я встаю, иду глубже в лес. Деревня позади, её огонь угас, её люди прячутся. Я не вернусь к тем, кто жёг меня там, в первой — их время ещё придет. Здесь я проиграл, но это не конец. Лада осталась, её кровь — загадка, и я её обязательно разгадаю. Её яд — не смерть, а вызов. Я найду алтарь, возьму силу, которую тьма обещала мне. Тогда её кровь не будет жечь — она станет моей.

Ночь уходит, звёзды гаснут. Я чую зверя — оленя, пьющего воду у ручья. Я крадусь, тихо, быстро, зубы рвут шею, кровь льётся, горячая, простая. Я пью, сила растёт, но не так как от людской, но слабость постепенно уходит. Это не людская кровь, не кровь Лады, но хватит, чтобы идти. Горы далеко, за лесами, за реками, но я найду их. Алтарь ждёт, тьма ждёт. Я чувствую её — холодную, глубокую, зовущую.

Я иду, шаги мои твёрже. Лес расступается, ветер несёт запах земли и воды. Я думаю о Ладе — её глазах, её голосе, её крови. Она думает, изгнала меня. Пусть. Я найду алтарь, возьму силу, эта сила сломает её яд, её волю. Она будет последней, кого я выпью здесь, когда вернусь. Но сперва — горы. Сперва — тьма, которая сделала меня.

Я не боюсь. Сомнение грызло меня, когда дым жёг, когда её слова резали, но теперь оно ушло. Я — Кровяной князь, я — вечность. Они изгнали меня, но не убили. Я залечиваю раны, строю планы. Алтарь даст мне силу, и с помощью этой силы я выпью их всех — Ладу, её деревню, уничтожу их травы. Я иду к нему, шаг за шагом, ночь за ночью. Они думают, что победили. Они узнают, как ошибаются.

***

Я видел его с начала его пути — мальчишку, который зовёт себя Кровяным князем. Велемир, воин с горящими глазами, он пил мою кровь, и я дал ему вечность. Он думает, он первый, и возомнил себя великим. Глупец! Я был здесь, когда горы зарождались, когда, моря пробуждались, в те времена, когда люди ещё не знали огня. Я — тьма, старше людских богов. И я смотрел, наблюдал.

Лес укрывал его, как укрывал меня тысячи ночей. Я стоял в тенях, где звери бегут, где ветер молчит. Он бежал от деревни, слабый, раненый ядом девки и дымом старика. Его гнев, его сила ничтожны передо мной. Я видел, как он убивал их — мальчишку у реки, девку с ведром, мужиков с вилами. Я видел, как он горел в огне, ломал круги Гордея, слабел от крови Лады. Он силён, но слеп, глуп и самоуверен. Я шёл за ним, шаг за шагом, ночь за ночью.

Его кровь воняет оленем, которого он выпил, его шепот — ничтожен. Он разрушил их избы, пил их кровь, но не видел меня. Я стоял у реки, когда он пил оленя, сидел под дубом, когда он строил свои планы. Алтарь в горах — он думает, найдёт там силу. Он не знает, что алтарь — мой, и тьма, давшая ему вечную жизнь, — моя. Я дал ему силу чтобы он рос, чтобы он стал полезен.

Теперь он идёт к горам, шаги его твёрже, глаза горят. Я вижу его — худой, высокий. Я шагаю к нему, вечность моя дольше его жизни. Лес расступается, ночь темна, звёзды молчат. Он чует меня — останавливается, руки сжимаются, глаза ищут. Я выхожу из темноты, медленно, тихо. Я выше его, старше, кожа моя серая, как камень, глаза — провалы, горевшие смертью.

— Кто ты? — рычит он, голос его дрожит от гнева, не страха.

Я улыбаюсь, клыки мои длиннее, острее.

— Я тот, кто был до тебя, — говорю я. — Ты искал силу, Велемир. Я дам её тебе.

Он не верит. Глаза его сужаются, когти блестят.

— Я не щенок, идущий за костью, — шипит он. — Я беру по праву своё!

Он бросается на меня, быстрый, как ветер. Когти рвут воздух, зубы ищут мою шею. Я смеюсь, тихо, холодно. Его ярость — игрушка, его сила — пыль. Я ловлю его руку, ломаю её одним движением, кости трещат. Он рычит, бьёт другой, но я швыряю его в дерево — ствол дрожит, кора летит. Он встаёт, шатаясь, кровь течёт из рта, но бросается снова. Я бью его в грудь, мои когти рвут его кожу, он падает, кашляя, глаза горят яростью.

— Ты слаб, мальчишка, — говорю я, стоя над ним. — Тебе многому нужно научиться.

Он рычит, ползёт ко мне, но я наступаю на его шею, прижимаю к земле.

— Я — Кровяной князь! — хрипит он. — Я не твоя собака!

— Ты — щенок, который жрет объедки со стола, — отвечаю я. — Я дам тебе силу, если ты пойдёшь за мной.

Он бьётся, когти цепляют грязь, но я держу его. Его гнев — огонь, его сила гаснет под моим взглядом. Я отпускаю его, он встаёт, шатаясь, глаза его полны ненависти.

— Что ты хочешь? — шепчет он, голос слабый.

— Мир меняется, — говорю я. — Старые боги просыпаются. Ты — моё оружие. Иди к алтарю. Там начнётся твоё обучение.

Я поворачиваюсь, иду к горам. Он стоит, смотрит, гнев кипит, но следуют за мной. Я не оглядываюсь — он мой, хоть и не верит. Лада и её яд — заноза, которую я вырву позже. Города, деревни — пыль. Я зову его не для мести, которую он хочет устроить, а для войны, которая грядёт. Он думает возьмёт силу алтаря. Пусть. Я дам её, но он станет моим.

Горы близко, алтарь зовет. Ночь моя, как была всегда. Их боги будут уничтожены, Велемир — щенок, но он вырастет в волка. Я — Даромир, его создатель. Они изгнали его, но не меня. И когда я вернусь, мир узнает Кровяной князь — лишь искра перед наступающим пожаром.

Иванка проснулась до рассвета. Сквозь щели в стенах ее маленькой избы тянуло сыростью, и она, зябко кутаясь в шерстяной платок, принялась разводить огонь. Пока дрова трещали, дым застилал глаза, но вскоре в очаге заплясали язычки пламени. Ей было двадцать зим, но выглядела она старше — худое лицо, темные круги под глазами, волосы, заплетенные в тугую косу. Сирота с малых лет, она привыкла держать себя в руках, не жалуясь на одиночество. Только иногда, глядя на реку за околицей, вспоминала брата — тот утонул в реке, когда ей было десять, а ему всего пять. С тех пор в реке она не купалась, боялась.

День начался как обычно: мужики ушли копать яму под новый амбар, бабы понесли воду от колодца. Иванка сидела за ткацким станком, когда услышала крики. Голоса доносились с краю деревни, где поле упиралось в лес. Она выглянула в окно: Радомир, староста, махал руками, а вокруг него столпились мужики с лопатами. Любопытство пересилило усталость, и Иванка, набросив шаль, пошла посмотреть.

— Гляньте, что мы откопали! — кричал Мишка, сын Радомира, размахивая грязными руками. Мальчишке было четырнадцать, и он вечно лез туда, куда не звали. Перед ним в земле лежал металлический ящик, длинный, как гроб, и широкий, как кадка для солений. Поверхность его покрывала ржавчина, но угадывались странные знаки, вырезанные глубоко, видно древние. Мужики обступили находку, переговариваясь.

— Сокровище, поди, — сказал кузнец Егор, потирая бороду. — Или от старых князей богатство осталось.

— Не трогай, дурень, — буркнула баба Олена, ковылявшая следом, опираясь на кривую палку. Старуха была хромой, с лицом, сморщенным, как печеное яблоко, но глаза ее блестели, как у молодой. — Не к добру это.

Радомир, рослый и широкоплечий, сплюнул в траву.

— Чего каркаешь, старая? Сокровище или нет, разберемся. В избу мою тащите, там поглядим.

Ящик оказался тяжелым — четверо мужиков еле подняли его, кряхтя и ругаясь. Иванка стояла в стороне, глядя, как они волокут находку. Над лесом закружил ворон, хрипло каркнув, и ей вдруг стало не по себе. Туман сгущался, скрывая деревья, а ветер донес далекий вой — то ли зверь, то ли похуже. Она перекрестилась, хоть и не любила часовенку, и поспешила домой.

К вечеру ящик уже стоял в избе Радомира, у самого очага. Мужики пытались открыть его топором, но металл не поддавался. А ночью, когда деревня затихла, Иванка услышала шорох за стеной — тихий, но очень настойчивый, словно кто-то скребся в темноте.

***

Ночь опустилась на деревню тяжелым одеялом. Луна, тонкая, как серп, едва пробивалась сквозь облака, и только собаки, скуля, нарушали тишину. Иванка ворочалась на лавке, укрывшись овчиной, но сон не шел. Шорох, который она слышала вечером, вернулся — теперь громче, ближе, будто кто-то скреб землю у самой стены. Она поднялась, осторожно подошла к щели в ставне и выглянула. Туман колыхался, словно живой, а за ним мелькнула тень — то ли человек, то ли зверь. Сердце заколотилось, но тень исчезла так же быстро, как и появилась. «Ветер», — сказала себе Иванка, но поверить не смогла.

Утро пришло серое и промозглое. Крестьяне собрались у избы Радомира, где стоял ящик. Староста, хмурый, с красными от бессонницы глазами, сидел на лавке, а перед ним толпились мужики и бабы. Мишка, подпрыгивая от нетерпения, рассказывал, как ночью слышал стук изнутри ящика.

— Будто кто живой там, батя! — тараторил он. — Тук-тук, тук-тук, вот те крест!

— Брешешь, щенок, — оборвал его Радомир, но голос дрогнул. — Железо оно и есть железо. Не стучит оно само по себе.

Иванка стояла в стороне, слушая. Её взгляд упал на ящик: ржавый, холодный, он казался чужим среди деревянных стен и соломенного пола. Знаки на крышке, еще вчера были едва видны, теперь проступили четче, словно их кто-то вычистил. Она шагнула ближе, но тут раздался крик.

— Матушка моя! Лизавета пропала! — вопила Арина, молодая вдова, она жила через три двора. Её дочка, пятилетняя Лизавета, вчера бегала с другими детьми у колодца, а утром её не нашли. Арина билась в истерике, пока бабы пытались её унять.

— В лес убегла, поди, — предположил Егор, но голос его звучал неуверенно. — Или к реке.

— Да какая река ночью! — огрызнулась Арина. — Спала она со мной, а утром — нет её!

Радомир велел мужикам прочесать окрестности. Иванка пошла с ними, хоть и не звали — ноги сами понесли. Лес встретил их сыростью и тишиной, только вороны каркали где-то в вышине. Они обошли поля, заглянули в овраг, спустились к реке, но следов Лизаветы не нашли. Лишь у самой воды Иванка заметила пятно — темное, бурое, почти слившееся с грязью. Она присела, тронула пальцем: кровь, еще липкая. Егор, который шел следом, побледнел.

— Волки? — спросил он шепотом.

— Волки кости оставляют, а тут ничего не осталось — ответила Иванка, и оба замолчали.

К полудню деревня загудела, как улей. Арина голосила, мужики шептались, а баба Олена, которая пришла поглядеть на ящик, только качала головой. Она присела рядом с находкой, провела сухой рукой по крышке и забормотала что-то на старом наречии, от которого у Иванки мурашки побежали по спине.

— Говорила я, не трогайте, — наконец сказала старуха, глядя на Радомира. — Это не сокровище, а могила. И не пустая.

— Чушь мелешь, — отрезал староста. — Ребенок пропал, а ты про нечисть свою. Лес большой, найдется девка.

Но к вечеру Лизавету не нашли. А ночью пропал ещё один — старик Фома, жил у околицы. Его изба стояла пустой, дверь нараспашку, а на опушке около леса темнело то же бурое пятно. Собаки выли, не умолкая, и даже Радомир, скрепя сердцем, велел мужикам вооружиться топорами и вилами.

Иванка не спала. Она сидела у очага, прислушиваясь. Шорох вернулся, но теперь он шел не от стены, а откуда-то сверху — с крыши. А потом она услышала шепот. Тихий, как шелест листвы, но внятный:

— Кровь… хочу… кровь…

Она вскочила, схватила кочергу, но голос стих. За окном мелькнула тень — высокая, худая, сгорбленная. Иванка бросилась к двери, задвинула засов, но сердце колотилось так, будто казалось, выскочит из груди. Утром она пошла к Радомиру, решив рассказать про ночное проишествие, но тот уже был занят: Мишка, его сын, стоял у ящика, бледный, как полотно.

— Оно опять стучало, — прошептал мальчишка. — И звал кто-то. Меня звал.

Радомир отмахнулся, но глаза его бегали. А Олена, сидевшая в углу, поднялась и ткнула посохом в пол.

— Не волки это, дурни, и не разбойники, — сказала она. — Вы смерть разбудили. И она теперь голодная.

К ночи собаки замолчали. А в лесу, у реки, кто-то нашел Лизавету. Девочка лежала на берегу, белая, как снег. На шее её темнели две маленькие ранки, а крови не было ни капли.

***

Деревня погружалась в страх, как в болото — медленно, но неотвратимо. После Лизаветы пропал старик Фома, а на третий день беда ударила снова. Утром не досчитались двоих: кузнец Егор и его младший брат Семка, которые решили сходить ночью проверить силки в лесу. Их нашли у реки, в зарослях осоки, — тела белые, холодные, с теми же следами на шее. Кровь не текла, не пятнала траву, будто её выпили до капли. Мужики тащили мертвецов обратно, молчали, только крестились дрожащими руками. Арина, потерявшая дочку, теперь не кричала — сидела у порога, глядя в пустоту, словно сама умерла внутри.

Иванка не могла усидеть дома. Её тянуло к избе Радомира, к тому проклятому ящику, стоявшему у очага. Она пришла к полудню, когда солнце пробилось сквозь тучи, но даже свет не разгонял тьму, сгущавшуюся над деревней. В избе было людно: Радомир, Олена, Мишка и несколько баб, шептавшихся в углу. Ящик никто не трогал, но все косились на него, как на зверя в клетке. Иванка присела рядом, провела пальцем по краю крышки — и отдернула руку: металл был ледяным. А под пальцами осталось пятно, бурое и липкое. Она пригляделась: кровь, тонкой струйкой сочившаяся из-под крышки.

— Радомир, — позвала она тихо, — тут кровь.

Староста подошел, нахмурившись. Увидел пятно, побледнел, но тут же выпрямился.

— Чушь, — буркнул он. — Это ржа. Или грязь какая. Волки в лесу лютуют, а вы мне про этот ящик.

— Волки жрут мясо, оставляют только кости — возразила Иванка. — А эти тела… целые, только обескровленные.

Радомир отмахнулся, но в глазах его мелькнул страх. Мишка, сидевший у стены, вдруг подался вперед.

— Я слышал, — прошептал он, глядя на отца. — Перед тем, как его достали… шепот. Изнутри. Звал меня. Я думал, показалось, а потом… — Он замолчал, сглотнув. — Потом Лизавета пропала.

Олена, которая до того молчала, стукнула посохом.

— Сказала же, дурни, не трогайте! — Голос её был хриплым, но твердым. — Это не клад с златом и серебром, а гроб. И не пустой он был.

— Хватит каркать! — рявкнул Радомир. — Разбойники это, али зверь какой. Соберем мужиков, прочешем лес.

Но лес молчал. Мужики вернулись к вечеру, усталые, с пустыми руками. А ночью пропала Дуняша.

Дуняша была подругой Иванки — веселая, круглолицая, с ямочкой на подбородке. Она жила с мужем, кузнецом Петром, и ждала первенца. Ночью Петр проснулся от шума — дверь хлопнула, будто ветром открыло. Дуняши рядом не было. Он выбежал во двор, звал, но ответа не дождался. У реки, где нашли Лизавету, осталась только её шаль, зацепившаяся за ветку, да следы борьбы в грязи. К утру тело нашли в лесу, в двух верстах от деревни. Дуняша лежала на спине, глаза открыты, лицо искажено ужасом. На шее — две ранки, кожа белая, как мел. Петр рухнул рядом, выл, как раненый зверь, а Иванка, которая прибежала с другими, замерла, не в силах отвести взгляд. Дуняша была весёлой, живой ещё вчера — смеялась, рассказывала, как назовет сына. А теперь — лежит мертвая, обескровленная.

Иванка вернулась домой, но ноги сами понесли её к лесу. Она стояла у опушки, глядя в темноту, когда заметила тень. Высокая, худая, она скользнула между деревьями, слишком быстро для человека. Иванка шагнула вперед, сердце колотилось, но тень исчезла. Только ветер донес шепот — тот же, который она слышала ночью: «Кровь…». Она побежала обратно, спотыкаясь о корни, и только у избы остановилась, хватая ртом воздух.

Деревня гудела. Бабы голосили, мужики точили топоры, Радомир кричал, надо жечь лес, выгонять волков. Но Олена, хромая, вышла на середину двора и ткнула посохом в землю.

— Не волки это, — сказала она. — Упырь. Кровь пьет, а тела оставляет. Ящик ваш его разбудил.

— Да что ты заладила! — огрызнулся Радомир. — Где твой упырь? Покажи!

— Не увидишь, пока сам не захочет, — ответила старуха. — Он хитрый. И голодный.

К ночи страх стал густым, как туман. Люди запирали двери, жгли костры у порогов, шептали молитвы — кто старые, языческие, кто новые, христианские. Иванка сидела у очага, сжимая кочергу, когда услышала крик. Выглянула: у дома Петра горел амбар. Мужики сбежались тушить, но в дыму кто-то заметил тень — ту же, что видела Иванка. Она мелькнула и пропала, а утром нашли ещё одно тело — бабку Марфу, жившую у реки. Обескровленная, с ранами на шее.

Радомир собрал сход. Лицо его осунулось, борода растрепалась.

— Волки, — упрямо твердил он. — Или люди лихие. Сожжем лес, выкурим их.

— Не поможет, — сказала Иванка, шагнув вперед. Все обернулись. — Я видела тень. В лесу. И кровь у ящика. Это не зверь.

— Да что ты смыслишь, девка! — рявкнул староста, но голос его сорвался.

Мишка, он стоял рядом, вдруг заговорил:

— Оно шептало опять. Вчера. Звало меня. Я… я чуть не пошел. — Он задрожал, глядя на отца. — Батя, выкинь его. Ящик этот.

Радомир стукнул кулаком по столу.

— Хватит! Завтра идем в лес. С вилами, с огнем. Конец этому.

Но ночь принесла новую беду. Утром у колодца нашли Петра, мужа Дуняши. Он сидел, прислонившись к бревну, мёртвый, с проколами на шее. В руках — топор, будто он пытался драться. А в избе Радомира ящик стоял тихо металлический ящик. Иванка смотрела на него, и в голове был шепот: «Кровь… хочу… кровь… дай кровь...». Она поняла: это не кончится, пока ящик здесь. Или пока то, что внутри ящика, не насытится.

***

Деревня затихла, люди от страха прятались. Костры у изб догорали, дым стелился над крышами, смешиваясь с туманом. Иванка не спала уже вторую ночь: шепот, доносившийся из темноты, звучал в её голове, даже когда всё стихало. Она знала — ответ в ящике. Утром, едва рассвело, она пошла к Олене. Старуха сидела у очага, грея руки над углями, и не удивилась, увидев гостью.

— Догадалась, поди? — хрипло спросила она, не поднимая глаз.

— Это точно не волки, — сказала Иванка, садясь рядом. — И не люди. Что в ящике, Олена?

Старуха вздохнула, ткнула посохом в пол.

— Пойдем. Поглядим. Может, ещё не поздно.

Они пришли в избу Радомира. Староста ушел с мужиками в лес — искать очередную пропажу, — и ящик стоял в одиночестве, у стены. Мишка спал на лавке, свернувшись калачиком, бледный, с синяками под глазами. Иванка присела рядом с ящиком, Олена встала над ней, опираясь на посох. Металл покрывала ржавчина, но знаки, проступавшие на крышке, теперь виднелись ясно — глубокие, неровные, будто вырезанные ножом. Иванка провела пальцем по одному из них: холод пробрал до костей, девушка порезалась рукой об металл кровь проступила, тонкой струйкой стекая на пол.

— Это руны, — тихо сказала Олена. — Старые, ещё до креста. Заточение.

— Заточение? — переспросила Иванка. — Кого?

Старуха помолчала, глядя на ящик, потом заговорила, и голос её стал низким, и тихим:

— Слыхала я в молодости от деда. Был князь, воин лихой, из тех, кто с печенегами бились. Звали его Велемир, а за алчность прозвали Кровяным. Силу искал, вечную. Продал душу тьме, пил кровь врагов, а потом и своих. Люди восстали, заточили его. Не убили — боялись проклятия. Закрыли в железе, зарыли глубоко. Видать, не глубоко зарыли .

Иванка слушала, и внутри всё холодело.

— Выходит, он там был? В ящике?

— Был, — кивнула Олена. — Пока вы его не разбудили. Кровь учуял, силу набирает. Скоро сам явится.

В этот миг Мишка застонал во сне, дернулся, открыл глаза. Они были мутные, пустые, как у мертвеца. Он сел, глядя прямо на Иванку, и зашептал:

— Он зовет… хочет… больше… — Голос был не его, хриплый, чужой.

Иванка отшатнулась, Олена шагнула к мальчишке, ткнула посохом ему в грудь.

— Отпусти его, тварь! — крикнула она. Мишка дернулся, упал на пол, задышал тяжело. Очнулся, но дрожал, как лист.

— Он в голове моей, — всхлипнул он. — Звал… в лес…

Иванка с Оленой переглянулись. Старуха покачала головой.

— Он пил его, — сказала она. — Не всё, но держит. Надо ящик убрать. Сжечь, утопить — хоть что-то с ним сделать.

— Радомир не даст, — возразила Иванка. — Он упрямый.

— Тогда сами сделаем это, — отрезала Олена. — Или все сгинем.

Но времени не осталось. К вечеру мужики вернулись из леса, неся ещё одного — охотника Гришу. Он был жив, но едва дышал. Лицо белое, на шее две ранки. Его положили у избы Радомира, и тут он заговорил, хрипя:

— Оно… в лесу… высокое… глаза горят… — Гриша закашлялся, сплюнул кровь. — Шептало… бежал, а оно… за мной…

Радомир, который стоял рядом, побледнел. Мужики загудели, бабы закричали. И тогда лес ожил. Туман заклубился, деревья зашумели, и из темноты шагнула тень. Высокая, худая, в лохмотьях, эти лохмотья когда-то были богатым кафтаном. Лицо бледное, глаза красные, как угли, губы растянуты в усмешке. Велемир, Кровяной князь, явился.

Он не спешил. Шагнул к Грише, склонился над ним. Охотник дернулся, но вампир прижал его к земле длинной рукой, когти вонзились в плечо. Гриша закричал, но крик оборвался — князь впился в шею, пил, тихо, жадно. Мужики замерли, но выйдя из ступора подняли топоры, вилы. Радомир рванулся вперед, замахнулся вилами, но вампир поднял взгляд, шепнул что-то — и староста рухнул, как подкошенный, хватаясь за голову.

Иванка стояла у порога, сердце колотилось. Она видела его — Похитителя крови. Не его тень, не его шепот, а живого, настоящего. Он выпрямился, отбросил тело Гриши, как тряпку, и посмотрел на неё. Губы шевельнулись:

— Ты… следующая… — Голос был как тихий скрежет ножа о камень.

Олена потянула её за рукав.

— Бежим! — прошипела старуха. — Он силу взял, теперь не спрячешься.

Они отступили в избу, задвинули засов. Мишка сидел в углу, бормоча:

— Он зовет… зовет… —

Иванка посмотрела на ящик, знаки пульсировали, словно живые. Она поняла: это не просто гроб. Это темница. И она всё ещё держит Кровяного князя — но уже очень слабо.

Снаружи раздался смех — низкий, ледяной. Тень мелькнула у окна, и стеклянный звон разорвал тишину: вампир бил в ставни, проверяя их на прочность. Олена забормотала заклинание, старое, языческое, но голос дрожал от страха. Иванка сжала кочергу. Она знала: ночь будет долгой. И, может, последней.

***

Ночь стала черной, как смола. Луна спряталась за тучами, и только треск костров да вой ветра нарушали тишину. Велемир, Кровяной князь, больше не скрывался. Его тень мелькала у изб, смех — низкий, ледяной — разносился над деревней, заставляя собак жаться к порогам. Он не торопился: брал по одному, убивая, оставлял тела на виду, чтобы страх рос, как плесень. После Гриши погиб ещё один — мальчишка лет десяти, он не послушался родителей вышел за водой.

Иванка не могла ждать. Она стояла в избе Радомира, глядя на ящик. Кровь под крышкой текла ручьем, заливая пол, знаки горели тусклым светом. Мишка сидел в углу, бормоча чужим голосом, а Олена шептала заклинания, сжимая в руках пучок сухих трав. Ставни трещали под ударами — вампир был близко.

— Надо сжечь его, — сказала Иванка, поворачиваясь к Радомиру. Лицо его осунулось, глаза блестели лихорадкой. — Ящик — это его сила. Без него он слабей.

— Ты рехнулась, девка! — рявкнул он. — Железо не горит. А тварь эту я сам зарублю.

— Не зарубить его, — возразила Олена, не отрываясь от трав. — Кровь его держит. Ящик — оковы. Сожги, и ослабнет.

Радомир сплюнул, но в этот миг ставня разлетелась в щепки. В проем просунулась рука — длинная, с когтями, белая, как кость. Мишка вскрикнул, рванулся к окну, но Иванка успела схватить его за рубаху. Вампир исчез, но смех его остался, эхом отражаясь в стенах.

— Он Мишку хочет! — крикнула Иванка. — Слышишь, Радомир? Он его зовет! Сожги, или сына потеряешь!

Староста замер, глядя на мальчишку. Мишка вырывался, глаза его были пустыми, губы шептали: «Иду… иду повелитель…». Радомир выругался, бросил вилы.

— Тащите во двор, — буркнул он. — Попробуем.

Мужики, которые жались у порога, подхватили ящик. Он был тяжелым, холодным, но они выволокли его к костру, который горел посреди деревни. Иванка схватила факел, Олена ковыляла следом, бормоча. Радомир с топором в руках стоял рядом, готовый рубить, если огонь не возьмет.

Ящик бросили в костер. Пламя взревело, но металл не плавился — шипел, дымился, знаки вспыхнули ярче. Велемир появился мгновенно. Он шагнул из тумана, глаза горели, лохмотья развевались, как крылья. Мужики закричали, бросились врассыпную, но вампир не смотрел на них. Он шел к ящику, шепча что-то на старом языке.

— Останови его! — крикнула Олена. Она выхватила нож, полоснула себе по ладони, плеснула кровь в огонь. — Старым богам молю, держите его! — Пламя взметнулось выше, облизывая ящик. Велемир зашипел, шагнул назад, но не ушел.

Иванка поняла: огонь не берет. Она огляделась, заметила телегу с сеном у амбара. Смекалка сработала быстрее страха.

— Тащи сюда! — крикнула она Радомиру.

Они вдвоем подкатили телегу к костру, пока Велемир стоял словно зачарованный и смотрел на свой гроб. Они сбросили сено на ящик. Иванка швырнула факел — и пламя рванулось в небо, охватывая всё. Велемир взвыл, бросился к огню, но Олена шагнула ему навстречу. Старуха подняла руки, кровь текла из ладони, капала на землю.

— Забирай меня, тварь, а их отпусти! — крикнула она.

Вампир повернулся к ней, глаза вспыхнули. Он схватил её, впился в шею, и Олена обмякла в его руках. Но огонь уже пожирал ящик, металл трещал, знаки гасли. Велемир отшвырнул старуху, рванулся к костру, но споткнулся — сила уходила. Иванка видела, как он слабеет, как когти цепляются за землю.

— Держи его! — крикнул Радомир, кидаясь с топором. Удар пришелся по плечу, но лезвие отскочило, как от камня. Велемир повернулся, схватил старосту за горло, поднял. Иванка не думала — схватила горящую ветку из костра, бросилась вперед. Огонь лизнул лохмотья вампира, и он отпустил Радомира, зашипев.

Она поняла: огонь — его слабость. Подхватив ещё факел, она заманила его к амбару, где тлели угли от пожара. Велемир шел за ней, медленно, но неотступно, шепча: «Кровь… твоя…». Иванка дождалась, пока он приблизится, и швырнула факел в сухую солому у стены. Пламя вспыхнуло, отрезав вампира от деревни. Он взвыл, рванулся к ней, но огонь охватил его ноги, руки, лицо.

Ящик в костре лопнул с треском, знаки погасли, кровь испарилась. Велемир рухнул на колени, кожа его чернела, глаза тускнели. Иванка стояла, тяжело дыша, пока он не замер, превратившись в обугленный остов.

Радомир подполз к ней, кашляя. Мишка выбрался из избы, бросился к отцу — глаза его прояснились. Огонь догорал, унося с собой ящик и его хозяина. Олена лежала у костра, мертвая, с улыбкой на сморщенном лице. Она отдала себя, чтобы ослабить чудовище, и это сработало.

Деревня молчала. Выжившие смотрели на пепел, не веря тому, что кошмар наконец то закончился. Иванка опустилась на землю, глядя в тлеющие угли. Она знала: это не конец. Но пока — передышка.

***

Огонь угасал, оставляя за собой пепел и дым. Ящик сгорел дотла — металл расплавился, знаки исчезли, кровь испарилась в черном облаке. Велемир, Кровяной князь, лежал в угольях, обугленный, неподвижный. Его глаза, ещё недавно горевшие красным, потухли, кожа обуглилась, руки застыли в последней попытке дотянуться до Иванки. Девушка стояла над ним, сжимая обгоревший факел, сердце её рвалось из груди. Радомир, кашляя, поднялся с земли, Мишка прижался к отцу, дрожа, но живой.

Но он не кончился. Ветер взвыл в лесу, и Велемир шевельнулся. Едва заметно — вначале пальцы, а потом голова повернулась. Иванка шагнула назад, факел выпал из рук. Вампир поднялся, медленно. Огонь ослабил его, но не убил. Он посмотрел на неё — не с яростью, а с холодной, вечной злобой. Обгоревшие губы шевельнулись, шепот донесся, как скрежет:

— Ещё… вернусь… —

Он повернулся и ушел — не побежал, а скользнул в туман, растворился между деревьями. Лес проглотил его, как болото забирает заблудившихся путников. Иванка хотела крикнуть, броситься следом, но ноги не слушались. Радомир выругался, мужики схватились за топоры, но никто не двинулся. Они знали: он вернется. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь.

Деревня выжила, но платой стали жизни. Лизавета, Фома, Дуняша, Петр, Гриша, Олена и многие другие — больше половины ушли за эти ночи. Уцелевшие молчали, собирали трупы, и сжигали мертвых. Радомир, сгорбленный, постаревший за сутки, больше не спорил. Мишка молчал, но следы на его шее осталась — след вампира, который звал его к себе.

Иванка стояла у опушки, глядя в лес. Туман стелился над землей, вороны каркали где-то в глубине. Она знала: Велемир жив, затаился, ждет. Олена ушла, отдав себя, чтобы дать им шанс, и теперь её знания — всё, что осталось против зла. Иванка вспомнила слова старухи о Кровяном князе, о рунах, о заточении. Она станет хранить их, как Олена хранила свои предания. Деревня не должна забыть.

К вечеру она вернулась к своей избе, взяла нож и вырезала на косяке знак — тот, который видела на ящике. Знак заточения. Пусть напоминает. Пусть бережет. Лес молчал, но тишина была обманчивой. Иванка знала: он там, в темноте, набирает силу. И когда он вернется, она будет готова. Не для мести, а для защиты.

Ночь легла на деревню, холодная и пустая. Ветер шептал в ветвях, но слов не разобрать. Пока.

***

Зима легла на деревню толстым слоем снега, заглушив эхо той страшной осени. Избы отстроили заново, амбар подняли там, где нашли ящик, но копать глубже никто не решался. Уцелевшие — Радомир, Мишка, горстка мужиков и баб — жили тихо, будто боялись разбудить что-то ещё. Священник из дальнего села освятил часовенку, крест теперь блестел над крышей, но тени в лесу не исчезли. Вороны всё так же кружили над опушкой, каркая, как вестники беды.

Иванка изменилась. Она редко улыбалась, глаза её стали серыми, как у Олены. На косяке её избы множились знаки — руны заточения, вырезанные ножом, который она теперь носила с собой. Днем она ткала, как прежде, но ночи проводила у окна, глядя в лес. Велемир не возвращался, но тишина казалась ей живой, обманчивой. Она собирала травы, те которые знала Олена, шептала старые слова по её книге, учила их наизусть. Деревня молчаливо признала её новой хранительницей — не ведуньей, но той, кто стоит между людьми и тьмой.

Однажды весной Мишка прибежал к ней, бледный, задыхаясь.

— Слышал опять, — прошептал он. — В лесу. Звал. Не меня… кого-то другого.

Иванка вышла на опушку. Туман стелился, как тогда, ветер донес слабый скрежет — «Кровь…». Она сжала нож, сердце заколотилось. Велемир не умер. Он ждал, копил силу, искал новых жертв. Лес молчал, но где-то в глубине шевельнулась тень — слишком быстрая, слишком знакомая.

Иванка вернулась домой, вырезала ещё один знак на стене. Она знала: он придёт. Не сейчас, но скоро. И когда это случится, она встретит его — не одна, а с теми, кого успеет подготовить. Тьма не спит. И она тоже.