AlexBakai

Ледовой Лахт – не колдун, а ученый механик, но и сам не может объяснить, почему видит жребий на челе юной девы: она скоро умрет. И очелье с тресветлым солнцем ей не поможет. Кто-то расплел спрятанную в сундук девичью косу, а домовый дед сказал, что по ночам к ней ходит упырь…

— Зима пришла…

За окном кружили белые мухи, в замке было зябко, и холодное море билось о его подножие.

Он сказал, что вернется, когда придет зима… И он сдержит слово, она не сомневалась. Он всегда держал слово.

Надо распорядиться, чтобы печи топили сильней — он наверняка озябнет по дороге. И захочет, как всегда, погреть руки у огня. Когда она вспоминала его руки, сердце ее трепетало и горели щеки — как у невинной девочки.

Зима, наконец-то зима… Предвкушение встречи котенком попискивало в груди, тепло и сладко. Он вовсе необязательно вернется в первый же день наступившей зимы, и все-таки… все-таки это может случится и сегодня. Недаром она только вчера закончила вышивать ему рубаху.

Ей хотелось танцевать, и она порхала по замку, чувствуя себя мотыльком. Спустилась в кухню обсудить обед — сегодня он должен быть особенным. И цветы — на столе обязательно должны стоять цветы, пусть бы даже и сухоцветы. Заглянула в конюшню — он любит лошадей и огорчится, если за ними ухаживают без должного рвения. Проверила стражу у ворот, зашла к прачкам и попросила сильней крахмалить постельное белье, своими глазами убедилась, что привезенное накануне зерно не мокнет… Он обрадуется, когда увидит, как крепко она держит в руках хозяйство и как хорошо замок готов к зиме.

И только потом, когда все дела были закончены, она не удержалась — вышла на балкон, обращенный к дороге. Ей нравилось стоять и смотреть в даль в ожидании всадника. И казалось, что он вот-вот появится, еще несколько минут — и она разглядит его, услышит цокот копыт, увидит, как он машет ей рукой. Нет-нет, понятно, он вовсе необязательно вернется в первый день зимы, но все-таки…

Ранние зимние сумерки потихоньку заволокли долину, шум прибоя стал громче и тяжелей — поднимался ветер, и снег уже не кружил над балконом сотнями махоньких белых фей, а стремительно летел мимо, в наступавшую темноту. Еще немного, и всадника на дороге будет не разглядеть, прибой заглушит цокот копыт, снег заметет путь…

За спиной открылась дверь.

— Мама, такой холодный ветер, ты простудишься.

— Сейчас, сынок, еще несколько минут, — она оглянулась. Сын держал на руках ее младшего внука — любил своих детей, как и его отец. — Видишь, зима пришла…

Двадцать седьмая зима.

Читать повесть «Подменыш» — любовь и смерть, ужас чумы

Работал я в девяностые между Московскими Воротами и Митрофаньевским шоссе, в пустой почти промзоне — мы там площадку арендовали. Бродячих собак вокруг полно, и не шавки, а брошенные псы-охранники, овчарки больше, человека не боятся. Сторожа в магазин с арматуринами потяжелей шли — бывало, что собаки бросались стаей и отбирали сумки со жратвой. И ходила у нас байка про пса-призрака, которому монтировкой хребет переломили, а добить то ли побоялись, то ли побрезговали — бросили подыхать на железнодорожных путях. И, мол, с тех пор люди на том месте гибнут одинаково: упал, о рельс башкой — а тут поезд. Понятно, никто не верил, так, по пьяни языком почесать. А на путях вдруг плакат повесили и ментов поставили, штрафовать за переход в неположенном месте. Но менты там редко появлялись, особенно зимой.

Так вот, иду как-то часов в восемь утра, темно еще. Только что из метро вроде, из толчеи, со света, от проспекта — а тут деревянный забор, тишина, железная дорога, виадук разбитый, метель метет. Как после апокалипсиса. Рельсы в снегу, скользко, смотрю, как бы не навернуться, и тут слышу — за спиной пес рычит. Противненько так, будто слюна в глотке клокочет. Оглядываюсь — нет никого. И спрятаться ему негде — там восемь путей, широко. Темно, но не так чтобы глаз коли. Я два месяца уже был на подшивке, для белки не сезон… И что-то жутенько мне стало спиной к нему идти, пошел задом, в рельс уперся. Опять рычит. Вот пса не видно, а рык слышно. И рычит, будто еще секунда — и бросится. Был бы настоящий пес — да хоть бы и кавказец — неизвестно, кому бы он хуже сделал. Я попробовал на рельс встать — скользит, шагнул через него не глядя, а там дыра между шпалами, оступился, завалился в снег, на спину. Хорошо не о рельсину затылком… Тут пес и кинулся. Я с собаками дело имел, знаю. Блоком шею прикрыл, а на руке у меня пакет висел, бутерброды, там, термос… Чувствую, пес рвет у меня пакет, треплет, и с такой злобой, будто нарушителя на границе поймал. Ну я и врезал ему слева, на звук. И что странно — рука провалилась в пустоту, а пес завизжал и вроде отскочил в сторону. Я поднялся на ноги быстренько, а он не визжит уже, а скулит в сторонке. Чего на меня нашло — не знаю. Достал бутерброды, положил на снег и направился своей дорогой. Не оглядывался, но слышал, как счавкал он мой обед. Рэкетир, ей богу, — не мытьем, так катаньем. Потом сзади поезд прошел, и больше пса слышно не было.

 Читать книгу «Водоворот» — о тех, кому суждено утонуть: мистика, русская готика

Не то чтобы йерр Тул был сильно пьян, нет. Просто выпил довольно для того, чтобы пожаловаться на жизнь, и выбрал в собеседники Лахта, нарочно повернул кресло к Хорку и егерю спиной, пригнулся, чтобы говорить вполголоса.

— Моих детей не примет земля… — выговорил он в полном отчаянье. — Это проклятье.

Лахт посмотрел на Тула вопросительно, и тот с готовностью продолжил:

— Я совершил страшное злодеяние. Я убил земляного оленя. Диво дивное, чудо из чудес…

— Один? — не поверил Лахт и покосился на егеря, который беседовал с Хорком.

— Конечно нет. Но, во-первых, это я поднял людей на ту злосчастную охоту, а во-вторых, удар моего копья был последним — я попал ему точно в глаз. Тогда мне казалось, что это будет славная охота. Многие ли могут похвастаться таким трофеем? Я убил его ради забавы. Чтобы потом хвалиться перед знакомцами. А потому мне нет прощения.

— Но убить земляного оленя не так-то просто… И сюда они давно не приходят.

— Это случилось не здесь, а на Белом озере. Хоть это исконная земля вепси, но там давно живут илмерские мнимые боги. Тогда я не считал серебра, и когда прослышал о земляном олене, который ходит где-то рядом, то собрал людей не меньше сотни и стал готовиться к охоте. Мы за одну ночь вырыли яму на его пути — там, где он подходил к озеру. Она была глубока и ее заливало водой, в тех местах подземная вода стоит высоко… Но мы копали все глубже, и вода доходила нам до пояса. Потом мы ждали несколько дней, когда же земляной олень подойдет к озеру, — но он почуял подвох, и нам пришлось огнем загонять его в яму, а это тоже было непросто и смертельно опасно. Земляной олень, поверни он на нас, затоптал бы любого. И даже провалившись в яму, он продолжал сопротивляться. Его трубный рев снится мне до сих пор… Ты видел когда-нибудь земляного оленя?

Лахт кивнул.

Йерр Тул говорил с горечью, и не было сомнений в его раскаянье — и не в проклятье дело, не в том, что за охоту на земляного оленя он будет расплачиваться не только всю жизнь, но и после жизни. Нет, он сожалел о содеянном не из-за расплаты…

— У него нос будто хобот или рукав, гибкий, как змей, и как змей сильный и тяжелый. Топтать ногами он нас не мог и отбивался своим змееподобным носом. Пули не пробивали его толстую шкуру, он был весь истыкан копьями, но не сдавался: шесть человек погибли, прежде чем я нанес тот самый последний удар. И все восхитились тогда моим мужеством и меткой рукой, и мы пировали три дня, празднуя победу, и три дня смерды снимали с него мохнатую шкуру…

Йерр Тул прервался, чтобы хлебнуть можжевеловки, но закусывать не стал, лишь поморщился и продолжал:

— А потом, я не помню, как это случилось, я оказался вдруг посреди леса в полном одиночестве. Должно быть, я слишком много выпил. И тут выходит мне навстречу высокий старик, одетый в одну лишь длинную серую рубаху, на плече его сидит филин, а к ногам жмется бурый волк. Я тогда не боялся ни стариков, ни волков, да еще и был пьян, поэтому и обратился к нему не слишком-то учтиво… Впрочем, это не имеет значения. Так вот он мне и сказал, что убийцу земляного оленя земля никогда не простит и никогда не примет. И детей не примет, а внуков, говорит, у тебя никогда не будет…

Лахт оглянулся на Хорка, но тот слушал байки егеря и пропустил слова будущего тестя мимо ушей.

— Я рассмеялся над его словами… А он ударился вдруг оземь и превратился в ползучего гада, да такого огромного, что смеяться я перестал. Но гад меня не тронул, ушел в траву, филин улетел, волк убежал в лес… Я долго стоял — боялся сдвинуться с места и даже начал трезветь. Тогда и догадался, что это был илмерский Волос, сильнейший из мнимых… После этого я и пошел к Триликой, думал, она сумеет меня защитить. Священницы с легкостью дали мне прощение за убийство земляного оленя. В глазах Триликой зверь, даже такой дивный, стоит недорого, и убить зверя — не преступление. И некоторое время я был уверен, что перехитрил илмерского бога. А потом — надо же такому случиться! — я купил землю в Клопице. Что за судьба вела меня тогда за руку? Какой бес шепнул мне на ухо ее купить? Или я не слышал, что Клопица стоит на землях Волоса? Но, признаться честно, об убитых землях я тогда почти ничего не знал. К тому же в Клопице стояла трехверстовая часовня и накрывала почти всю мою землю, и я поверил, что этого хватит… Что Триликая защитит меня и там…

— Не защитила? — переспросил Лахт.

Йерр Тул покачал головой.

— В первый же год на земле Волоса меня укусила гадюка. Но я не умер, отлежался. А еще через год на мою лодку с товаром напал морской змей, об этом я вчера как раз рассказал. Тогда я уже был женат и Коира ждала ребенка — священницы сказали, что это будет дочь. В Клопице Коира ни разу больше не понесла. И чем дольше мы жили в землях Волоса, тем отчетливей я понимал, что прощение Триликой не стоит выеденного яйца. Что есть законы сильней ее законов. Что как бы я ни каялся и ни казнился, а убитого зверя не вернешь. И что суд моей собственной совести страшней любого наказания.

— Почему вы оттуда уехали? — осмелился спросить Лахт.

— Убитая земля. Там будто был отравлен воздух. Мне так казалось. И Ойя вдруг начала болеть, чахнуть — мы бросили все и увезли ее к Варожу, в город Священного Камня. — Йерр Тул смолк вдруг, помял рукой лицо, будто пережидал накатившее вдруг отчаянье. — Землю удалось продать с трудом, и вырученного серебра едва хватило на одну деревню против четырех деревень и большого села. И ты понимаешь, как подшутила надо мной судьба? Деревня, которую я купил, называлась Волосница! Я узнал об этом, когда подписал купчую. Сильнейший из мнимых никогда не оставит меня в покое… И я думал, я надеялся, что он даст мне попытать счастье, начать заново… Все-таки это живая земля, целебный, живительный воздух… Но…

Йерр Тул заскрипел зубами и обхватил ладонями лицо, будто от боли. Выпил еще можжевеловки.

— Потом надежда появилась снова: Коира понесла. Снова должна была родиться девочка. Но на середине беременности Коира оступилась и упала с крутого берега в Суиду. То, что ты вчера нашел в постели фрели Илмы, — итог того падения. Я сам принял у Коиры плод. Я сам, Варож и коренной маг предали тельце земле. Но земля не принимает моих детей, как когда-нибудь не примет и меня. И обряды Триликой не помогут. А в прошлое лето пастух встретил в лесу черную гробовую змею…

— Ему привиделось. Мелькнул в траве гадючий хвост, а у страха глаза велики. Гробовых змей в Исзорье давно нет, их и в полянских землях редко встретишь.

— То-то и оно… Если бы глупый смерд о гробовой змее мне рассказал, я бы не поверил. Но пастух — человек знающий, не перепутает гадюку с гробовой змеей. Это волосово проклятье…

Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»

Вещая птица Гамаюн сидела в клетке, накрытой плотной тканью. За окном дул осенний ветер — ерошил ей перья и теребил волосы на голове. Когда вокруг темно, внутренний взор рвется из клетки наружу, мечется по серым улицам, бродит по крышам…

К ее хозяину за советом обращались сильные мира сего — и тогда хозяин слушал Гамаюн. Но гораздо чаще являлись их жены и дочери, задавали пустые вопросы, и тогда им пела сладкоголосая Сирин — то, что они хотели слышать, — и хозяин получал деньги.

А тут на порог вдруг явился парень.

— Меня прислал… — начал он неуверенно, но хозяин его оборвал:

— Знаю-знаю, вы его шофер. И он мне заплатит.

— Как вы догадались? — Парень раскрыл рот от удивления. А Гамаюн уже разглядела его незавидный жребий.

— Я даже знаю, почему он тебя ко мне прислал, но ты должен рассказать это сам.

Хозяин всегда пускал пыль в глаза. Женам и дочерям.

— Не-не, не надо тапки, я в носках пройду!

Он и от чая отказался. И долго мялся, прежде чем заговорить. Он не пришел бы сюда, если бы не начальник.

— Понимаете, мне все время снится один сон. Будто я за рулем заснул, открываю глаза — а передо мной фура. И уже не отвернуть. А потом вспышка — и я долго уснуть не могу.

Хозяин кивнул молча — намекая на продолжение. Случается, что и человек чует свой конец, не только волшебные птицы смотрят в грядущее.

— Мне кажется, это моя последняя осень… — сказал парень и смущенно потупился.

Да, это его последняя осень. Но если точно знать время и место, судьбу можно обойти на повороте. Иначе зачем бы к хозяину ходили сильные мира сего?

— Я сейчас, — хозяин поднялся и направился в комнату с птицами — посоветоваться. Гамаюн не сомневалась, что он позволит ей говорить, но хозяин направился к клетке Сирин.

— Эй! — возмутилась Гамаюн. — Это его последняя осень. 10-го декабря в 3 часа 52 минуты на 769-м километре Мурманского шоссе его Киа выйдет на встречную полосу и столкнется с грузовиком.

— Не каркай, — походя бросил ей хозяин и сорвал покрывало с клетки Сирин. О, как Гамаюн ненавидела ее пустое, лживое пение!

— Конечно, деньги — оправдание всему, — проворчала она. — Но это все-таки жизнь человеческая!

— Помолчи, — отмахнулся хозяин. А Сирин запела. От ее пения люди теряли голову — и парень тоже слушал ее раскрыв рот. Она пела ему о долгой жизни, красавице-жене, детях и внуках… Он забудет ее песню — но запомнит предсказание.

Хозяин добавил к песне несколько слов: что вещих снов не бывает, что это постоянные страхи, на которые не обращаешь внимания днем, потому они всплывают ночами. И что вещие птицы никогда не лгут — так что парень может водить машину без опаски, ему ничто не грозит.

Тот ушел успокоенный и радостный, полный надежд на долгую жизнь.

А Гамаюн осведомилась, едва за гостем закрылась дверь:

— Хочешь, чтобы он умер счастливым?

— Глупая птица, — хмыкнул хозяин. — Пока не очень заметно, но ты глянь, что будет через неделю.

И она глянула… Нет, красавицы-жены и детей с внуками она не разглядела — но там, в грядущем, Киа благополучно миновала 769-й километр и уверенно двигалась к горизонту.

Читать книгу «Повесть о слепом упыре» — детектив в мире магии и колдовства

Байки у костра

— Моя тетка была бабой знающей, много на своем веку повидала. Давно дело было, лет двадцать прошло. Мельник у нас в Орлине был уж больно жадный. Мужиков обсчитывал, обманывал, обвешивал, а потом, тетка говорит, пожалел весной петуха отцу-хозяину ручья, на котором его мельница стояла. Дескать, ручей больно мал, чтобы колесо сломать или прорвать запруду. Вот какую историю моей тетке перед смертью рассказала жена мельника.

Говорила я ему: не жадничай, плохо дело кончится! Останешься без колеса или вообще без запруды! Но вышло все еще хуже. Дело было весной, лед только-только сошел с ручья, пора запускать мельницу. Работы на мельнице много, муж весь день вокруг колеса провозился, уж сумерки, ужин на столе, а его все нет и нет. Вышла я на крыльцо, позвала его на ужин — он над колесом стоял, махнул мне рукой, мол, сейчас иду. Я развернулась к двери и тут слышу — упало что-то в воду, громкий всплеск был, ни с чем не перепутаешь! И первая мысль — муж в воду упал, под колесо, в омут! Чай, не лето, вода ледяная, лед только-только сошел! Оглянулась — и точно, нету мужа там, где он только что стоял! Я к берегу бросилась — хоть руку протянуть! Да там к воде-то и не подобраться! И тут из сумерек мне навстречь муж выходит как ни в чем не бывало — живой, здоровый, только с полы армяка вода капает.

— Ты чего? — спрашивает. — Ты куда бежишь-то?

Посмеялись вместе над моими страхами, домой ужинать пошли. Это я потом уже поняла, что на самом деле случилось, а в ту минуту ну ничего в душе не ёкнуло, никакого предчувствия даже не было!

А только с того дня муж другим стал. Ласковый такой, слова плохого не скажет — ну точно кот, который сметану выпрашивает! Подарки вдруг дарить стал: нитку речного жемчуга вдруг принес, да такого крупного, ровного и яркого, что и на ярмарке просто так не купишь. Потом ларчик перламутровый подарил, с защелочкой и шелком изнутри обшитый — володарыне впору в таком ларчике украшения держать. А то вдруг сластей с ярмарки привезет. А однажды приношу в баню ведра с водой, начинаю в котел переливать — а мне вода на ноги выплескивается: полный котел! И бочка рядом тоже полная! Как так, думаю? Оказалось, муж сам воды в баню наносил…

Жить бы да радоваться — а у меня на душе одна только тоска и ужас. Особенно по ночам — будто не с мужем в постели лежу, а с жабой. Холод от него идет, сырой холод, как в промозглый осенний дождь. И все время мне кажется, что и постель сырая, и одёжа на нем сырая, и куда он ни сядет — везде сыро делается и холодно.

Муж не только со мной стал добрым да щедрым: с мужиками честь по чести рассчитывался, кое-кому и долги простил, а водяному отцу-хозяину вдруг не петушка зарезал, а барашка. У меня же в голове все крутилось: «Будто не свое, а чужое добро раздает…»

И все мне тот плеск воды возле колеса вспоминается, когда я думала, будто муж в омут упал…

Уже Солнцеворот прошел, ночью темнеть стало, как заметила я, что ребеночка ношу. Нам раньше боги детишек не давали, я уж думала вообще не судьба мне родить. И надо бы радоваться да благодарить богов, а мне прямо тошно стало. И муж все допытывается, чем он мне не угодил, чего еще мне со дна речного достать, чтобы я к нему опять стала ласковой. А я-то, дура, возьми и ляпни: «Мужа моего с речного дна верни, век с тобой ласковой буду». Он в лице-то сразу переменился. Злое у него лицо сразу сделалось, и гляжу я — вовсе он на моего мужа и не похож… Глаза навыкате, будто рыбьи, кожа бурая, в родимых пятнах, и вправду как у жабы, и блестит от жабьей слизи. Рот широченный, безгубый. Руки скользкие и холодные, с присосками на пальцах, а между пальцев перепонки. Кинулся он на меня, руками мерзкими обхватил, целовать меня полез своим безгубым ртом — я отстранилась, руки вперед выставила, и тут у него изо рта длиннющий желтый язык вырвался, по губам меня шлепнул — липкий, с тухлой болотной вонью, — так и лезет мне в рот, губы раздвинуть старается! Схватила я ухват, что за спиной у печки стоял, да как врежу ему ухватом-то! «Убирайся, — кричу, — чтоб духу твоего здесь не было! Сгинь-пропади, нежиль проклятущая!»

Исчез он. Растаял в воздухе, будто никогда его и не было. А на следующее утро встало колесо у мельницы. Хорошо, мужики мимо ехали, глянули, в чем дело — а за мельничное колесо тело моего мужа армяком зацепилось, не поднять колесу утопленника.

Тетка моя у мельничихи роды принимала, тогда этот рассказ и услышала. Говорила, что приди к ней мельничиха раньше, еще можно было бы ее спасти. С тех пор, как она прогнала водяного хозяина, так сразу начала чахнуть, худеть да бледнеть — дитё в чреве жизнь из нее высосало: не живое оно было, не мертвое, одно слово — не человечье дитё. Шутка ли — нежиль под сердцем носить? Родами померла. Тетка моя говорит, что ни разу в жизни такого не видала: как только дышать мельничиха перестала, так и разродилась. Будто плод ейный сам наружу выполз, будто, пока она жива была, не было ему ходу на белый свет! И похож он был то ли на рыбу, то ли на тритона, вонял тухлятиной и первое, что сделал — попытался мою тетку укусить. Только она баба знающая, поймала его, придушила и тут же в банной печке сожгла.

Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»

Лисс приоткрыл один глаз и увидел белую стену. В глазу сразу защипало, и лицо склонившейся над ним монахини в белом клобуке с красным крестом раздвоилось, расплылось… Лисс поспешил закрыть глаз. Жгло лицо и руки, особенно ладони.

— Самоубийство — грех.

Лисс хотел сказать, что не собирался себя убивать, но в горле запершило, и он закашлялся. Кашлять быть очень больно. Он вспомнил ударивший в лицо жар, перемешанный с искрами, — на вдохе. Неудачно вышло.

— Доброе утро! — резкий голос вырвал из опиумного забытья. — Ходячие — на перевязку!

Лисс хотел посмотреть на свет сквозь ресницы, но ресниц не было — сгорели. Веки были тяжелыми и мокрыми, а вместо ресниц свет прикрывали соль и сукровица.

Ходячий он или нет? Нехорошо получится, если он не придет на перевязку. Лисс попытался сесть — успокоенные лауданумом ожоги запылали на груди, на плечах, на лице… Это было не пламя — раскаленный воздух, который вырвался из-за распахнутой сквозняком двери. Но на Лиссе затлела мокрая рубаха. Если бы он не вылил ведро воды себе на голову, рубаха бы вспыхнула, а не затлела…

— Ты догадался, что за доктор приходил к тебе вчера? — спросил сосед по палате устало и едко.

— Нет.

— Это психиатр.

— Который лечит сумасшедших?

— Именно, — недобро усмехнулся сосед.

— А… от меня ему чего надо?

— Считается, что попытки самоубийства совершают только сумасшедшие.

— Но я… я же себя не убивал!

— Да ну? А кто по доброй воле кинулся в огонь?

— Да нет же, там еще не было огня. Ну, такого уж…

— А ты знаешь, сколько стоит один день в больнице?

— Дорого, наверное…

— Именно, что дорого. Больница отправит счет железнодорожной компании, а та передаст его в страховую компанию. Но их ушлые агенты быстро разберутся, что ты сам полез в огонь, и платить откажутся.

— Я настаиваю на диагнозе «психопатия». Такое поведение асоциально, оно опасно для окружающих.

— А я считаю, что имело место аффективное состояние. Животный порыв. Пациент — человек низкого происхождения, малообразован. Неудивительно, что в стрессовой ситуации он подчинился животному инстинкту.

— Тебе не кажется, что если человек уподобляется животному, он должен быть признан опасным психопатом?

Лисс ничего не понял из их разговора. И когда один из докторов все же повернулся к нему, Лисс наконец-то осмелился спросить:

— А девочка? Что с ней?

— Какая девочка?

— Девочка, которую я вытащил из вагона. Она жива?

— Ну вот и доказательство: никакого аффекта, пациент в своем поступке не раскаивается. Ему и в голову не приходит, что человек — Человек Разумный! — не будет рисковать жизнью ради чужой ему девочки.

А на следующий день к Лиссу пришла ее мать и без сантиментов спросила:

— Сколько я тебе должна?

Лисс не хотел брать у нее деньги, но сосед по палате сказал: «Бери, пока дают». И за больницу нужно было платить… И психиатры сразу забыли о психопатии.

Читать книгу «Из ада с любовью» — стимпанк, шпионский детектив

— Один мальчик поспорил с друзьями, что пройдет ночью через кладбище…

К стеклу с наружной стороны прижалась бледная ладонь, ее осветила свечка на подоконнике. Ерунда, конечно, ладони всегда бледные, даже у негров… И все было бы ничего, если бы не второй этаж. Сережка не смог отвернуться.

— И вот спускается он по лестнице, а по радио объявляют: мальчик-мальчик, не выходи на улицу…

Остальные смотрели не на окно, а на Катьку с ее идиотской страшилкой, которая наверняка кончалась словами «отдай мое сердце». Она уверяла, что это «магическая» история и в конце все будут визжать от страха.

Бледные пальцы бесшумно поскребли стекло, будто просили впустить.

— Мальчик послушался и не пошел, вернулся и лег спать. И вот просыпается он ночью…

Легкая деревянная рама, летняя… Вторая ладонь легла на стекло уверенней, надавила посильней. И понятно было, что вот-вот между ладоней появится и лицо… Сережка не хотел этого видеть, но оцепенел и не мог даже сморгнуть. Пальцы за стеклом скрючились, как птичьи лапы, и снова распрямились.

— …и слышит, как кто-то стучит в окно. А жил он на пятом этаже.

Нет, не стук — скрип ногтем по стеклу. Желтоватые ногти, нездоровые, плотные и будто обкусанные, с черной каймой. А ладони маленькие, детские. Огонек свечи колыхнулся, затрепыхался — и по потолку пробежали тени.

— Хотел он открыть окно, а по радио объявляют: мальчик-мальчик, не открывай окно.

Шпингалеты. Окно закрывалось на два шпингалета, нижний был поднят, а верхний опущен. Ну да, Сережка спорил с ребятами с третьей дачи, что пойдет ночью на кладбище, и не пошел. И не потому, что испугался! Он просто проспал! Наверное, это их дурацкие шутки… Столь простое объяснение не успокаивало.

— Мальчик послушался и не стал открывать окно. И вот лежит он и видит…

Это не ребята с третьей дачи. Еще немного, и окно распахнется. Надо закрыть его на шпингалет. Встать и закрыть. Сережка не шевельнулся — он и дышать-то толком не мог. Лицо, которое он так боялся увидеть, проступало из темноты светлым пятном.

— …как тень появилась за занавеской. А по радио объявляют: мальчик-мальчик, отвернись к стене и накройся одеялом с головой.

Никто не смотрел на окно. Как глупый мальчик, который наверняка послушается радио и отвернется к стене. Никто не смотрел на окно, кроме Катьки. И в темноте чудилось, что она улыбается. Над ней и ее глупыми страшилками всегда смеялись, так почему же теперь никому не смешно? «Магическая» история?

Окно откроется, свечка упадет и погаснет. И никто не увидит, кто (или что!) войдет в спальню… И… может, так будет лучше. Не увидеть…

— Мальчик послушался и отвернулся.

Неловкие скрюченные пальцы все злее скребли стекло, и Сережке показалось, что он видит перекошенный рот на бледном пятне лица. Три шага. Встать, сделать три шага и опустить шпингалет.

Правильней пройти не три шага до окна, а два — до двери. Туда, где горит свет! И не дурацкая свечка, а нормальные электрические лампочки! И не шпингалет опустить, а подпереть дверь в спальню снаружи.

— И вот лежит он и слышит шорох за спиной — будто кто-то идет к его кровати.

А если он не успеет дойти, и окно распахнется ему навстречу? Впрочем, оно распахнется так или иначе. Как только Катька скажет последние слова этой «магической» истории.

— И по радио говорят…

Сережка бросился к окну и, прежде чем опустить шпингалет, увидел то, что так боялся увидеть — лицо за стеклом. Да, он закричал. И закрылся руками. И ревел так, что воспитатели среди ночи потащили его в медпункт.

Потом он это лицо забыл. Но помнил перекошенный злобой Катькин рот (именно злобой, а не обидой!) и ее страшный звериный вой: «Ты! Ты все испортил!»

Читать книгу «Водоворот» — о тех, кому суждено утонуть: мистика, русская готика