Бабкин узелок⁠⁠

Байки у костра

— Что я вам скажу? Прямой путь не всегда самый короткий… Вот возвращался я как-то домой от брата, жил мой брат неподалеку от Сарицы, по дорогам за день не дойдешь. А я торопился очень — жена должна была родить со дня на день. Ну и решил лесом идти, прямым путем. И погода была ясная, не заблудишься, да только не добрался я домой до темноты. Дело было к зиме, день короткий, ночь длинная, да с заморозком, хотя снег еще не выпал… В темноте по лесу далеко не уйдешь, и тут повезло мне — вижу огонек за деревьями!

Стоит посреди леса избушка — я даже не удивился, мало ли в лесу охотничьих домиков? А эта старая совсем, в землю вросла, скособочилась. Но внутри огонечек горит, еле-еле сквозь пузырь пробивается. И дымом хорошо так пахнет. Постучался я, открыл двери — порог у избушки вровень с землей, и пол внутри земляной. Сидит в избушке не охотник, а старая старуха: сморщенная вся, как гриб, глазки маленькие, быстрые. Я поздоровался, и она мне здоровья пожелала. Проходи, говорит, милок, садись, у печки погрейся. А я в самом деле продрог — днем-то тепло было, а к ночи подморозило. А бабка за стол меня усадила, накормила похлебкой. У меня с собой и хлеб был, и сала немножко, только она ничего этого есть не стала. И похлебку свою грибную тоже не ела. Сидела за столом и молча смотрела на меня, да так пристально, что аж не по себе. А похлебка хороша была: с пшеном, с маслицем, да с лучком… И вина сладкого мне налила, горячего. Я согрелся, наелся, напился, и потянуло меня в сон — сморило прямо чуть не за столом. Улегся я на лавку, армячком своимприкрылся и тут же уснул.

Проснулся среди ночи: холодина в избушке, будто печь и не топилась. Темно, сыро — как в могиле. А в углу под окном будто чавкает кто-то. И тут луна из-за туч выглянула, сквозь пузырь в окошко заглянула. Смотрю: сидит бабка на полу согнувшись и что-то жрет… Пригляделся — она что-то с полу поднимает и в рот кладет. Я аж дышать перестал с перепугу. А она, видать, услыхала, что я не сплю, повернула голову ко мне — батюшки светы, а у нее рот черный, беззубый, весь в земле, и сухая трава изо рта торчит… Я слова не могу вымолвить, а бабка спокойно так травку, с землей перемешанную, прожевала, проглотила и говорит:

— Спи, милок, это я от цинги жую травку. Не бери в голову.

Какой тут спать? И рад бы уснуть, но так и чудится мне, что, стоит мне закрыть глаза, как задушит она меня костлявыми руками…

Луна скоро скрылась, темнота — глаз коли! Бабку не видно и не слышно. Долго я так лежал, в темноту смотрел, да, видно, все же сон меня сморил. Проснулся утром рано, только-только свет в окошке забрезжил. Ну, думаю, надо бежать отсюда, да побыстрей, пока бабка спит.

Не вышло — бабка уже давно не спала. Но препятствовать моему уходу не стала. Только на пороге узелок мне в руки сунула.

— Отнеси, — говорит, — своей жене. Как домой вернёшься, сразу ей отдай. Только смотри: не открывай, не теряй и никому больше не отдавай.

Жена-то, я говорил, должна была вот-вот родить. Иду я по лесу, солнышко поднимается. А узелок за пазухой холодом грудь прям жжет. Я, правда, подумал уже, что ночью мне бабка в дурном сне приснилась, что не просыпался я и ничего такого не видел — а все равно тревожно мне… Своими руками, что ли, принести беременной жене подарочек от старой ведьмы? Кто ж знает, что у нее на уме?

Нет, думаю, надо хотя бы взглянуть, что в том узелочке спрятано. Остановился, положил его на пенек, развязал — батюшки светы! Клок волос бабкиных, седых, с сырой землей перемешан! От, думаю, мерзость-то какая! Зачем моей беременной жене эдакая дрянь? Завязал узелочек обратно да и выбросил в ближайший бочажок. К едрени матери.

Иду, уже по моим расчетам и Росица скоро, ан все лес и лес кругом… И тут на́ тебе! Снова появляется из-за деревьев избушка, та самая, в землю вросшая…

И ведь мимо пройти мне даже в голову не пришло! Как завороженный, постучал, вошел… Бабка опять за столом сидит, как давеча, а на столе тот самый узелочек…

— Ты, милок, потерял, а я нашла. Возьми и отнеси, как велено было. И не теряй больше.

Я узелок взял, опять за пазуху сунул, пошёл. А как избушка скрылась за деревьями, будто развеялся морок, пелена спала с глаз. Достал я узелок, забросил в кусты, плюнул и дальше пошел.

Долго шел, уж должен был до дома добраться — и тут опять избушка у меня на пути! Опять, значит, пустила меня бабка по чертову следу…

Постучался, вошел. Опять бабка за столом сидит и опять узелок лежит перед нею. Только на этот раз улыбается она своим страшным беззубым ртом, в земле перепачканном…

— Ты, милок, видно, не понял. Это не моё, это твоё. Так и будешь ходить кругами? Гляди, так и стемнеет, опять ночевать в лесу придется — не дождется тебя жена.

В третий раз пошёл. Узелок жжётся, душу вымораживает. Не знаю, что и делать… Куда ни кинь — везде клин. И домой надо побыстрей, и мерзость эту жене нести ну никак нельзя! Решил я тогда сделать вот что: выйду из лесу, свой дом увижу — тогда и выброшу узелок. Небось, возле дома-то не заблужусь!

Вышел я к Росице на закате, едва-едва до темноты успел. Иду и вижу — батюшки светы! Ворота к нам во двор настежь распахнуты! Я бегом. Двери раскрыты, окна раскрыты! Понятное дело — жена рожает и разродиться не может! А из окон криков уже не слышно… Я еще быстрей бежать, про узелок забыл, про бабку забыл! Вбегаю в дом — три повитухи вокруг жены собрались, а она, бедненькая, стонет еле-еле, глаза закатись, лицо серое, губы посинели… Я на пороге шапку стянул, боюсь идти дальше, да как-то и негоже мужику к роженице подходить…

Тут одна из повитух, самая старая, коршуном на меня налетает и орет:

— Что встал, дурень? Быстро давай, что принес! Быстро!

Я, как во сне, сунул руку за пазуху, достал бабкин узелок, хотел повитухе отдать, а она снова в крик:

— Да не мне, не мне — жене своей давай!

И надо же такому случиться, мужики! Только я в руку ей этот узелок сунул, к груди ее прижал — так она будто оживать начала!

Меня взашей оттуда вытолкали — едва с крыльца не навернулся. Да только не успел я опомниться, как услышал плач младенца — разродилась жена.

Девочка у нас родилась. Назвали мы ее Лесавой, уважили лесную ведьму. Пятнадцать лет с тех пор минуло. У нас еще пятеро деток после нее народилось. А только ходит наша Лесонька и печально так в лес смотрит. Вздыхает тяжко, с тоской. И чую я — уйдет она скоро. К ведьме в избушку уйдет. А вернется ли — не знаю.

Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»