Народной артистке России Ларисе Долиной пришлось снизить цены на новогодние корпоративы из-за низкого спроса. Об этом сообщает Telegram-канал Mash.
Вместо привычных 3,5 миллиона рублей певица готова выступить за 2,5 миллиона. Отмечается, что в графике Долиной уже стоят спектакли в театре и корпоративы в Москве и Петербурге. При этом шесть дат пока свободны. В отличие от своих коллег артистка вынуждена идти на понижение цены к праздникам.
За 2,5 миллиона рублей Долина приедет на 30 минут без музыкантов. В ее райдер включены мясная и сырная тарелки, кофемашина, усиленная охрана и автомобиль представительского класса не старше пяти лет.
Мне кажется, что в этой истории совершенно не раскрыта тема картофеля. В порядке бреда прелагаю более картофельную концовку.
Изображение сгенерировано в сервисе Шедеврум (не является публичной офертой)
---
К следующему вечеру я уже обошла весь дом. Квартиру за квартирой. На девятом этаже древний дед с бельмом на глазу вдруг перестал жевать и посмотрел на меня так, будто я спросила о смерти. Он подался вперёд, вцепился костлявой рукой в дверной косяк, и я увидела, что бельмо на его глазу не стояло на месте — оно медленно вращалось, как мутная луна, открывая под собой не зрачок, а чёрный, бездонный провал.
— А ты, девка, скамейку-то её видела? — прокряхтел он, и голос его шёл не из горла, а откуда-то из глубины живота, словно говорила сама земля. — Ты потрогала её? Потрогала?.. Ну всё. Теперь иди. Она уже тебя нашла.
Он захлопнул дверь, и я услышала, как с той стороны заскреблись — не ногти, а что-то более твёрдое, когтистое.
Я спустилась во двор, сама не зная зачем. Вечер стоял душный, тяжёлый, но от скамейки тянуло могильным холодом. Я подошла ближе и увидела, что это не дерево. Никогда не было деревом. Сиденье пульсировало, покрытое чёрной, маслянистой плёнкой, которая лопалась крошечными пузырьками, выпуская запах сырой земли, разложения и чего-то сладковатого, тошнотворного — так пахнет картофель, забытый в подвале на долгую зиму и превратившийся в студенистую гниль.
Я провела по ней ладонью — зачем, зачем я это сделала? — и кожа моя коснулась не поверхности, а ушла внутрь, как в мягкую, могильную почву. На секунду меня охватил ужас, холодный и липкий, а затем скамейка... Из неё что-то перетекло в мою руку, под кожу, и я почувствовала движение. Слабое, ритмичное, как биение отдельного, чужого сердца.
На скамейке остались следы. Маленькие, круглые — отпечатки картофелин. И внутри каждого, в ямке, уже набухали белые, слепые ростки. Они шевелились, тянулись к моей руке.
И тут я услышала бормотание. Не рядом — внутри головы. То самое, которое старуха бубнила себе под нос, складывая в меня, как в сумку, своё проклятие. Теперь я разбирала слова.
«Глазок к глазку, росток к ростку. Что сложила — то моё. Что рассыпала — то в тебе прорастёт. Не хлеб, не камень, а семя моё. Чтоб тебе пусто было. Чтоб тебе полно стало. Мною».
Я обернулась. Двор был пуст — и одновременно полон. Тени лежали не там, где должны. От фонарного столба, от кустов, от подъезда тянулись длинные, узловатые силуэты, и все они заканчивались у моих ног. А у одной тени, самой тёмной, в изголовье сияли два мутных, гнилых огонька. Она смотрела на меня.
Старуха стояла в нескольких шагах. Но это была уже не старуха. Плащ её раскрылся, и я увидела, что под ним нет тела. Только картофельная ботва, густая, тёмно-зелёная, переплетённая, росла из влажной землистого месива на месте груди и живота. Платок сполз, и вместо лица — клубень. Огромный, уродливый, с переплетёнными выступами, в которых угадывались черты старушечьего лика: нос, впадины глаз, рот. Во рту копошились белые, как личинки, проростки. Она улыбалась — не губами, а самими этими ростками, которые раздвигались, обнажая чёрную, влажную пустоту.
— Ты сложила обратно, — произнесла она голосом, похожим на скрип подгнивших половиц. — В мою сумку. А сумка моя — моя утроба. И теперь ты сама — сумка. Сосуд. Земля. Чтоб тебе пусто было, сказала я. И сделала.
Я хотела бежать, но ноги не слушались. Я глянула вниз и увидела, что из туфель, сквозь тонкую подошву, пробиваются корешки. Врастают в асфальт. Кожа на пальцах ног пошла трещинами, и из них тянулись белые, сочные ростки. Я закричала, но крик оборвался, превратившись в булькающий хрип: из горла полезло что-то плотное, волокнистое, заполнило рот. Язык стал сухим и шершавым — я чувствовала, как на нём набухают крошечные глазки.
Живот вздулся. Резко, толчком, как при беременности, но только это была не жизнь — это была гниль. Я больше не чувствовала внутренностей. Только шевелящийся ком, перекатывающийся, прорастающий сквозь кишки, сквозь диафрагму, вверх. Я поняла, что мои лёгкие становятся листьями. Сердце — молодым клубнем, который уже пускает корни в позвоночник.
Старуха подошла вплотную, и я утонула в запахе прелой ботвы и кладбищенской земли. Её лицо-клубень наклонился к моему.
— Не бойся, — прошелестела она, и это было хуже любой угрозы. — Ты не умрёшь. Ты будешь жить. Долго. Очень долго. Каждую осень я буду приходить и срезать с тебя урожай. А потом окучивать, чтобы ты дала новые плоды. Ты станешь моим полем. Вечным полем, на котором никогда не вырастет ничего, кроме меня. Потому что ты сама, своими руками, сложила семя обратно в мою тьму. И теперь тьма — это ты.
Из глаз моих брызнула влага — не слёзы, а мутная жидкость, пахнущая картофельной гнилью. Мир поплыл, и я уже не видела двор, скамейку, дом. Я видела только подземную бесконечность, полную белых, слепых корней, и среди них — тысячи таких же, как я: людей, чьи рты и глаза были забиты ботвой, чьи тела стали клубнями, а души — удобрением для того, что никогда не должно было покидать тьму.
И последнее, что я услышала перед тем, как научиться дышать углекислым газом и принимать подкормку, — её шёпот, древний, как сама земля, уходящий в глубину веков, к первым жертвам, принесённым в полях:
— Картофельная Матерь. Я была здесь до людей. Я буду здесь после. А ты теперь — часть меня. Так растёт пустота.
Не знаю почему, но сегодня вдруг вспомнилась мне одна легенда, которая гуляла в нашем городке из уст в уста. Есть у нас такая улица с невинным названием «Полевая». Ничего особенного, самый обычный частный сектор: деревянные домики, сады, в которых мы воровали вишню. И доставалось всем, кроме одного. Даже несмотря на то, что в этом саду росла самая шикарная вишня, а яблоки были будто напитаны мёдом. Но никто никогда не рисковал тащить хоть что-то из этого дома. Всё потому, что там жила ведьма.
Даже по внешнему виду старушка там была той ещё злобной тварью. И вот как-то до нас доходят слухи, что она умерла. Несколько вечеров мы присматривались к её саду, ожидая, что вот сейчас в окнах зажжётся свет. Но этого не произошло, а информация о смерти ведьмы вскоре подтвердилась. Так же, из самого надёжного источника — слухов.
И вот дворовые пацаны собрались на дело. Урожай вишни мы уже упустили, но вот яблоки... Эти красавцы были в самом соку. Ночь опустилась на улицы города, и шесть шкетов, во главе с моим другом Антоном, выдвинулись к проклятому дому. Внутрь мы проникли без единого звука, надрали полные майки яблок, но... Когда мой приятель спускался с дерева, зацепился ногой за какую-то ветку и нелепо сверзился. Итог: перелом предплечья.
Думаете, на этом история закончилась?
Уже будучи совершеннолетним, я шёл на работу как раз мимо того самого дома и заметил, что у него появились новые хозяева. Ну а что, от центра недалеко, земли аж десять соток. Лакомый кусочек.
Вот только что-то пошло не так. В момент ремонта молодой глава семьи навернулся с крыши и сломал себе шею. Не насмерть и даже без последствий для подвижности. Но когда у него спросили: «Что случилось?» Он заявил, что видел злую старуху, которая толкнула его с крыши. И тут я вспомнил, что наш приятель тоже уверял нас в том, что с яблони его столкнула старуха.
Дом снова остался без хозяев, а людская молва разнесла слух о злой ведьме, чей дух остался неупокоенным.
Но и это ещё не всё. Прошло ещё лет десять, и этот дом снова попытались купить. На этот раз смелый поступок совершил тридцатилетний житель первопрестольной. Он собирался построить там новый дом, а старый, деревянный, снести. Нанял он тракториста, тот подкатил к дому и...
Вначале у него лопнула гидравлическая трубка, затем порвало палец, фиксирующий ковш. Пока тракторист ремонтировал технику, хозяин решил не медлить и отправил бригаду демонтировать крышу. Как вы думаете, что произошло? Правильно, одного из бравых «воинов» скинула с крыши старуха. Он уверял в этом всех присутствующих, прижимая к груди сломанную руку.
Слухи наполнились новыми фактами, а этот дом стоит и по сей день, правда, чтобы его рассмотреть, придётся постараться, так как он весь зарос, а злосчастная крыша давно провалилась внутрь.
На самом деле, эта история длилась гораздо дольше, и случаев с травмами там было полно. Но эти — самые яркие. А так: вывихи, ушибы, падения, порезы о стекло сопровождали буквально каждого, кто пытался пробраться в этот дом. И что самое странное, несчастья преследовали исключительно мужчин. Вот и думай что хочешь...
А какие легенды гуляют по улицам вашего города?
Кому нравится постапокалипсис рекомендую к прочтению цикл Жажда, вот он в отличии от этой легенды является исключительно художественным вымыслом: https://author.today/reader/461521
Бля, что эта бабка отëчная с налëтом козьей быдломорды мерзкая, что еë поведение и угрозы. Практически уверена что в каждом подъезде спальника живëт подобная клуша которая ебëт мозги соседям.
Шум, который подняла эта ситуация, по моему, не имеет отношения конкретно к этой говнопередаче, он имеет отношение к остопиздевшему наплевательскому отношенению совковых колхозников ко всем остальным. Люди, которые самовольно навешивают себе на грудь ордена, после чего забывают что героями провозгласили себя сами, заболевают звëздной болезнью и говнят, хотя нахуй никому не нужны.
Куча подобных старых кляч в прайм тайме федеральных каналов вещают для других старых кляч, а потом нарушают правила дорожного движения и говнят в общественных местах. И не только клячи но и старые пердуны. Этих обсуждают потому что их показывают по телеку, они на виду, а на самом деле старый самодур подобный этому знаком почти каждому из нас. Благо в последнее время это всех заебало, и в общественное бессознательное пришла сепарация от этого поколения одутловатых самодуров, теперь их выносят на всеобщее обозрение, заземляют и заставляют отвечать за своë колхозное быдлоповедение.
И Лепса с его драками, и Ефремова с его пьяной ездой, и Долину с еë попыткой наебать покупателя квартиры.
