В моих историях герой постоянно выходит за границы привычного: новая фракция, новая зона или угроза. Вот и я не сижу на месте. Напротив, каждый раз стараюсь стать ближе к вам и это даёт свои плоды, но в каких-то иных местах. 🤔
Ещё недавно казалось, что моё место за столом, в работе над текстом, а не на сцене. Но медийное пространство потихоньку забирает своё: меня всё чаще куда-то приглашают.
Например: в июне я выступал на стенде Литрес на книжной выставке на Красной площади.
А 4 сентября в 19:00 я приглашён в качестве спикера на Московскую Международную Книжную Ярмарку. И очень надеюсь, что кто-то из вас найдёт в себе силы и желание посетить столь значимое событие в мире литературы.
Для меня важно не просто рассказать о своём творчестве, но и услышать вас. Приходите на выступление — поболтаем про фантастику, про детали и про то, ради чего мы вообще её читаем и пишем.
Спешу поделиться с вами новостью. Моя вселенная «Мешок», в очередной раз получила необычное развитие. Мог ли я предположить что подобное когда-то случится? Наверное нет. Потому как в моём понимании то, что сейчас происходит, самая настоящая фантастика.
Ладно, не стану томить. По моей вселенной собираются выпустить игру. И нет, это не какая-нибудь простенькая тыкалка на смартфон, а самая настоящая 3D игра на ПК. Не стану пока выдвигать смелых теорий о том, когда именно это случится, но проект уже в стадии разработки. В данный момент практически завершена работа над движком. Но её, этой самой работы, ещё очень много.
Если хотите наблюдать за процессом, а возможно и принять участие в первых тестах. Тогда добро пожаловать в мой Телеграмм канал, где я буду выкладывать новости об этом.
Любой автор постапокалипсиса рано или поздно задаёт себе один вопрос: как именно рушится мир? Почти сто лет назад тот же вопрос задавал философ Борис Яковенко — только про революцию 1917 года. У него нашлась рабочая схема и для нас, фантастов. Разбираю её на примере своего романа «Браконьер», с шаблонами, которые можно забрать себе.
Кто такой этот Борис
Буквально пару слов: Борис Яковенко (1884–1949) — русский философ-неокантианец, который революцию ощутил на собственной шкуре. В 1905-м участвовал в революционном движении и успел посидеть под арестом. А спустя двадцать лет, уже в эмиграции, написал «Историю Великой русской революции», так скажем предпринял попытку понять, как и почему в 1917-м обрушился привычный порядок вещей. Комбинация, о которой мечтает любой автор конца света: живая эмоция плюс холодная структура. Не самое очевидное чтение для фанатов зомби-апокалипсиса, согласен. Но потерпите — сейчас будет полезно.
Кадр из фильма: История Русской революции
Если сжать логику Яковенко до одной фразы: революция = перелом. Кость треснула, но старое тело ещё живо, а нового скелета пока нет. Между «было» и «будет» всегда лежит мучительный отрезок, где старые правила уже не действуют, а новые ещё не придуманы. И вот именно в этом отрезке живёт весь жанр. Вирус, ядерная зима, нашествие, силы за гранью понимания — не так важно, что именно стало спусковым крючком. Важно, как именно у героя рушится мир. У Яковенко таких переломов три, и на любой из них можно натянуть жанровую сцену, хоть в романе, хоть в рассказе на пятнадцать тысяч знаков.
Перелом первый: обвал в одну секунду
Идея Яковенко: старый порядок держится на честном слове до последней минуты, а рушится будто внезапно, хотя трещины были всегда, их просто никто не замечал.
Простыми словами: мир не тает постепенно, как мороженое на солнце. Он держится-держится, а потом обваливается за один вечер, один салют, один звонок в дверь.
Пример из «Браконьера»: мой герой встречает конец света на городской площади: во время праздничного салюта. Секунду назад толпа ревела от восторга, а потом крики вдруг перестали быть криками веселья. Он ещё сам не понял, что произошло, а мир уже перевернулся: соседи, которых он знал всю жизнь, с кровожадным удовольствием избивают безоружных людей, а некоторые из «убитых» вдруг начинают шевелиться заново. Никакого нарастающего саспенса — просто раз, и вчера больше не существует.
Мини-шаблон для вас: начните обвал с ритуала мирного времени — праздник, ужин, обычная смена на работе. Дайте герою два-три абзаца ложного чувства контроля. И сломайте мир одной конкретной деталью, которую он физически не может объяснить логикой, например: «бухгалтерша принесла на корпоратив в качестве горячего голову пиар-менеджера с яблоком во рту, хотя до этого всегда приносила шарлотку».
Перелом второй: безвременье без закона
Идея Яковенко: между падением старой власти и утверждением новой всегда есть период фактического безвластия: это не хаос ради хаоса, а скорее вакуум, в котором каждый спешно придумывает себе собственные правила выживания.
Простыми словами: это самый неудобный кусок сюжета. Герой уже не может жить по-старому, а нового способа жить ещё не существует. Именно тут рождаются новые профессии, новый жаргон и кривая, на скорую руку слепленная мораль, которую потом будет неловко объяснять детям.
Пример из «Браконьера»: в этом вакууме мой герой из обычного человека превращается в браконьера — охотника на «изменённых», тех, кто выжил физически, но перестал быть человеком. Ремесло возникло не потому, что кто-то его придумал и узаконил, а потому что больше было некому: закона ещё нет, зато есть спрос, и цена растёт с каждым днём.
Мини-шаблон для вас: придумайте одну профессию, обычай или жаргонное слово, которое могло родиться только из отсутствия правил. Покажите его глазами человека, который в это безвременье не жил и потому искренне не понимает, зачем оно вообще нужно.
Перелом третий: новый порядок предаёт своих
Идея Яковенко: когда новая власть наконец утверждается, она первым делом переписывает правила игры, и нередко объявляет вне закона именно тех, кто помогал ей победить.
Простыми словами: самый обидный из трёх переломов. Вчерашний герой сегодня — преступник, и никто ему ничего не объяснил, просто поставили перед фактом.
Пример из «Браконьера»: когда люди заключают шаткий мир с «изменёнными», охота на них внезапно становится государственным преступлением. Ремесло, которое ещё вчера буквально спасало крепости от голода и опасности, теперь карается смертной казнью — без суда и без объяснений, просто потому что так решили те, кто сейчас у власти. Мой герой в один момент понимает: он не изменился ни на йоту, а вот статус его изменился полностью.
Мини-шаблон для вас: возьмите способность или профессию героя, которая была жизненно необходима на этапе безвременья. В момент установления нового порядка объявите её вне закона — без указа и предупреждения. Пусть герой узнаёт об этом не из новостей, а от человека с ружьём на блокпосту, который ещё вчера пожал бы ему руку.
Три быстрых совета напоследок
Первое: не смешивайте переломы — каждый должен ощущаться как отдельная смена правил игры, а не оттенок предыдущей. Второе: всегда показывайте перелом через одну конкретную деталь, а не через закадровую сводку новостей. Третье: дайте герою хотя бы одну реплику растерянности — читатель должен на секунду растеряться вместе с ним, а не просто зафиксировать факт.
Обвал → безвременье → предательский новый порядок — рабочая последовательность для арки конца света. Причём работает она не только на масштаб всей книги, но и даже на одну главу.
Яковенко писал это про Россию 1917 года, я — про мир «ЖАЖДА», но схема работает одинаково хорошо что для философии, что для жанровой прозы. Кстати, если хотите увидеть, как всё это устроено целиком, а не по кусочкам, — первый том «Браконьера» уже полностью можно купить за пачку сигарет и прочитать на АвторТудей и Литрес.
Недавно наткнулся на подкаст, где два филолога несколько часов подряд разбирали тему запрещённых книг. Начал слушать из любопытства — думал, будет список типа «10 книг, которые вам не разрешат прочитать». А в итоге получил довольно неожиданный экскурс на пару тысяч лет назад.
Оказывается, задолго до того, как начали запрещать конкретные книги, под подозрением была сама идея записывать что-либо. У друидов священные тексты вообще существовали только в устной форме — записывать их было нельзя, поэтому от их религии до нас почти ничего не дошло. Похожая логика была и в других культурах: письмо воспринималось как покушение на что-то священное, ведь живое слово, переходя на пергамент или глину, как бы «умирает» — теряет гибкость и способность меняться.
Вот забавный пример: средневековый богослов Фома Аквинский собирал у своих учеников выброшенные клочки пергамента, черновики, шпаргалки, потому что боялся, что на любом обрывке случайно могло оказаться имя Бога, а выбросить такой обрывок в мусор казалось ему кощунством.
Библия сама была цензором
В разные эпохи и в разных странах Библию то запрещали, то насаждали насильно всё зависело от того, какая власть в моменте была у руля. В СССР её было почти невозможно достать. В Испании конца XV века, наоборот, под запретом оказалась Тора, после указа об изгнании евреев и мавров.
При этом сама церковь веками выступала главным цензором античности: монахи в буквальном смысле соскабливали ножом древние тексты с пергамента, чтобы освободить место под очередной комментарий к Библии. Из-за этого от целой эпохи Средневековья, растянувшейся на тысячу лет, до нас дошло что-то около 20 тысяч книжных томов, не так уж и много, если вдуматься.
Кумранские рукописи и Ватикан
Отдельно зацепила история с кумранскими рукописями, которые случайно нашли в глиняных кувшинах в Палестине уже после Второй мировой. Ватикан взял находку под свою опеку и долго не давал ей выйти в широкий научный оборот, судя по всему, из опасения, что расшифровка может пошатнуть устоявшийся образ Христа. Про это, кстати, есть отличный роман — если кто не читал, погуглите, там реальные события легли в основу сюжета про журналиста, который копает эту историю в Ватикане.
Философия как самоцензура
Некоторые книги вообще бессмысленно было запрещать, потому что их и так почти никто не читал — слишком сложные. «Критику чистого разума» Канта, по словам одного из спикеров, хоть сейчас продавай по дешёвке на каждом углу читать её массово всё равно не будут. А вот когда книгу официально запрещают, тут-то и просыпается любопытство, и запрет начинает работать в обратную сторону, только подогревая интерес.
Ещё пример из этой же серии — Голландия XVII века. Страна была настолько либеральной по меркам Европы, что печатала всё, от чего отказывались издательства в других странах. В итоге запрещённые книги просто уезжали в Голландию, печатались там, а потом расходились по всей Европе контрабандой — запрет буквально создавал рынок.
Спиноза, Миллер и вопрос времени
«Этика» Спинозы когда-то была запрещённой книгой наравне с работами Декарта. А «Тропик Рака» Генри Миллера, который в своё время считался чуть ли не порнографией, сегодня читается почти как невинная проза на фоне современной литературы.
В подкасте вспомнили эпизод из «Южного парка», где детям поручают прочитать «Над пропастью во ржи» как запрещённую из-за нецензурной лексики книгу — а они читают и читают, и никакой похабщины не находят, только разочарование. Смешно, но по сути очень точно показывает, как быстро меняются рамки допустимого.
Главный тезис всего разговора
Мысль, которая красной нитью прошла через весь подкаст: настоящее искусство работает не с конкретной эпохой, а с вечностью, а любой запрет — штука временная. Рано или поздно то, что казалось скандальным, либо забывается вместе с контекстом, который делал его опасным, либо превращается в классику, которую изучают в школе. Данте писал «Божественную комедию» отчасти как политический памфлет против победившей партии — но кто сегодня, читая её, вспоминает про флорентийскую политику XIV века? Мы видим только эстетику.
Похожая судьба у романа Чернышевского «Что делать?» — говорят, он попал на стол императору, и тот якобы написал на полях что-то вроде «руду копать». Книга была под запретом, вызвала бурю, а сегодня её проблематика (женская эмансипация, споры о новом быте) настолько привязана к своему времени, что читать её без специальной подготовки скучновато — текст, по сути, сам себя «похоронил», хотя в своё время наделал шума.
Забвение — тоже цензура
Коллективное забвение, когда тексты не запрещают специально, а просто перестают читать, и они выпадают из культурной памяти. От греческих трагиков, например, до нас дошла лишь малая часть написанного: у одного автора уцелело семь трагедий из девяноста с лишним. Остальное просто не сохранилось, потому что свитки физически не пережили века.
А бывает и наоборот: автора могут забыть на век, а потом внезапно «открыть заново». Шекспира, если верить подкасту, лет на сто подзабыли после смерти, прежде чем он снова стал культовым. Уильяма Блейка при жизни почти не знали — популярность пришла посмертно.
Короче, вынес для себя простую мысль: запрет книги почти никогда не работает так, как задумано. Либо он подогревает интерес и создаёт спрос (Голландия, Спиноза), либо со временем просто теряет смысл, потому что контекст, ради которого что-то запрещали, исчезает. А по-настоящему опасна не столько прямая цензура, сколько забвение, когда текст никто не запрещал, но его просто перестали читать, и он выпал из памяти культуры.
Сегодня хочу спросить вас: как вы относитесь к новым экранизациям книг? Вот 27 августа нынешнего года выходит фильм «Чучело». Не уверен от слова совсем, что им удастся передать атмосферу книги Владимира Железникова, так как это сделал сам Железников. Да и вообще, хочется видеть экранизации наших современников, а не пересъемку старого доброго советского кино.
Ну а кому интересен постапокалипсис, рекомендую почитать цикл Браконьер.
В поездах есть одна интересная психологическая особенность, которую замечал почти каждый, кто путешествовал на дальние расстояния. Замкнутое купе часто превращается в своего рода «исповедальню». Случайные попутчики, понимая, что видят друг друга в первый и, скорее всего, в последний раз, легко делятся историями, о которых никогда не рассказали бы близким.
Именно эта дорожная атмосфера легла в основу рассказа «Скорый». Поезд здесь — не просто декорация, а метафора переходного состояния.
Для автора фантастики или мистики поезд удобен по нескольким причинам:
Изоляция. Герои заперты в ограниченном пространстве, летящем сквозь темноту. Это заставляет их концентрироваться друг на друге и на собственных мыслях.
Контраст обыденного и таинственного. Мелкие бытовые детали: стаканы в подстаканниках, застилание белья, разговоры ни о чем, помогают заземлить сюжет. На этом фоне любое проявление чертовщины или мистики выглядит гораздо более контрастно и пугающе.
Иллюзия движения. Поезд едет вперед, пейзаж за окном меняется, но сами пассажиры статичны. Это рождает ощущение безвременья, в котором легко запутаться, где заканчивается реальность и начинается что-то другое.
А вам в поездках доводилось встречать попутчиков, чьи разговоры или истории запомнились вам надолго? Было ли в этих встречах что-то необычное?
Сегодня литературный рынок устроен иначе, чем десять-пятнадцать лет назад. Один из главных вопросов, который стоит перед современным автором: пытаться сотрудничать с крупными издательствами или развивать электронный формат?
На данный момент большая часть моих книг выходит на электронных площадках, таких как «Литрес» и Author-Today. У меня был опыт общения с традиционными бумажными издательствами, и должен признать, что этот процесс сейчас устроен непросто. Зачастую условия, которые они предлагают, и их подходы к продвижению книг кажутся устаревшими. В современных реалиях автору бывает эффективнее взять дистрибуцию в свои руки.
Тем не менее, бумажный формат не теряет своей привлекательности. Сейчас я работаю над тем, чтобы подготовить некоторые циклы к печати. Например, если переговоры пройдут успешно, в печатном виде может появиться цикл «Мешок» — фантастическая вселенная, которую я планирую развивать и дальше.
На мой взгляд, сейчас наиболее жизнеспособным выглядит компромиссный путь. Электронные публикации позволяют быстро получать обратную связь от читателей и сохранять независимость, а бумажные издания остаются приятным и осязаемым итогом долгой работы.
Интересно узнать ваше мнение: в каком формате вы чаще читаете книги сегодня — предпочитаете бумажные издания или уже полностью перешли на электронные версии?
Часто приходится слышать мнение, что для создания книги нужно поймать особое состояние — дождаться музу, вдохновение или порыв творческой энергии. Но на практике всё устроено немного иначе.
Когда я только собирался писать свою первую книгу («Сумрак. Становление охотника»), я довольно долго готовился морально. Было сильное желание попробовать себя в этом деле, но не было чёткого понимания, с чего вообще начинать и как именно развернётся сюжет о парне, попавшем в разрушенный параллельный мир. В итоге помог самый простой метод, который работает в любой сфере: нужно было просто сесть за стол и начать работать.
Вдохновение — вещь отличная, но довольно капризная. Если ждать его каждый раз, процесс может затянуться на долгие месяцы. В прозе гораздо важнее дисциплина и привычка. Если не знаешь, как продолжить сцену, можно начать писать хоть что-то, пусть даже простые черновики. Аппетит, как правило, приходит уже в процессе работы, когда мозг постепенно втягивается в задачу.
Для тех, кто только пробует себя в литературе, этот подход часто оказывается самым сложным, но и самым надёжным. К нему стоит добавить ещё два правила:
Спокойно относиться к критике, умея отделять конструктивные замечания от обычного хейта.
Обязательно перечитывать и редактировать собственный текст, даже если кажется, что всё уже написано неплохо и возвращаться к нему лень.
Если вы любите нестандартный постапокалипсис, то рекомендую почитать «Браконьер»
