В 1969 году на глубине, во время бурения, рабочие наткнулись на странную пустоту за породой. Сначала звук от стенки изменился — глухой, как будто за ней ничего нет. Пробили участок — и обнаружили каменную комнату. Чистую, без обвала. В центре — белый прямоугольный ящик, словно из мрамора. Поверхность без трещин, без пыли. На вид — саркофаг. Но тогда такого слова никто не использовал.

Подняли его на поверхность. Было тяжело, будто он залит изнутри. Крышка держалась плотно, но в какой-то момент — щелчок, и она открылась. Внутри — женщина. Белая кожа, лицо спокойное, глаза закрыты. Платье тонкое, как ткань из больницы. Вокруг — розовая жидкость. У головы — чёрная металлическая коробка без кнопок и надписей. Она выглядела живой. Не мёртвой. Просто… спящей.

Один из парней дотронулся до жидкости. Сказал, что пахнет приятно. А потом началось. Он стал забывать дорогу домой. Через месяц его нашли за селом, без одежды, замёрзшего. Остальные замолчали. Женщину начали приходить смотреть. Кто-то молился, кто-то говорил — это ведьма. Потом прилетели вертолётом. Люди в форме и в штатском. Сказали: возможно, инфекция. Решили слить жидкость.

Когда жидкость вытекла, тело начало разрушаться. Кожа темнела. Волосы осыпались. Лицо исчезало прямо на глазах. Через час — просто безликое тело. Тогда поняли: жидкость её сохраняла.

Ящик увезли. Говорили — в исследовательский центр. Никто точно не знал. Происшествие засекретили. Газета, что попыталась написать об этом — исчезла, редактор уволен. Больше никто не вспоминал официально.

А через несколько лет снова что-то нашли. Не в шахте — в лесу. Говорили, ещё один ящик. Или несколько. Перекрыли периметр, поставили охрану. Но потом и это исчезло. Ни новостей, ни людей.

Очевидец остался в селе. Многие уехали. Кто-то умер. Остались единицы. И он до сих пор помнит. Помнит запах породы, когда открылся проход. Помнит лицо женщины и ту самую коробочку у головы. Сейчас она ему снится. Иногда он видит в современных устройствах что-то похожее. И снова возвращается туда.

Он не знает, кто она. И откуда. Но уверен — это не была просто находка. И, возможно, она была не одна.

ИСТОЧНИК: "В 1969 году в шахте мы вскрыли саркофаг. Внутри лежала красивая женщина — живая на вид, будто просто спала, и никто не понял откуда она там"

https://dzen.ru/a/aD1f4F56rhgjsSRM

- Ёб твою мать!

Казалось, что после всего увиденного удивляться больше нечему, но каждая новая встреча была в разы хлеще предыдущей. Навстречу Дмитрию вышел огромный, жирный мужик в ватных штанах, сапогах и красной рубахе-свитке. Ворот был расстёгнут, выставляя наружу лысую грудь. По синюшно-бледной коже медленно стекали капли густой, потемневшей крови, сочившейся из неаккуратных швов у ключиц. Грубыми нитками, вроде тех, которыми были зашиты глаза старика, к шее мужчины была пришита большая свиная голова. Из позеленевшего, покрытого какой-то плесенью пятака вытекал гной. Из открытой пасти вывалился раздувшийся синий язык с прилипшими к нему жирными мухами. В глазницах вяло копошились замерзающие опарыши. В нос Дмитрию ударил запах гнилого мяса и какого-то формалина. Тварь дико заверещала и, мотнув головой, кинулась на противника, расставив забитые партаками руки в стороны.

Дмитрий, остолбеневший от ужаса, так и не сдвинулся с места, держа вилы перед собой. Свин насадился грудиной на зубья, и парень прямо почувствовал, как сталь протыкает рёбра, и те крошатся под ржавым металлом. Но это не остановило нечто -  оно продолжало переть вперёд, хватая ручищами воздух прямо перед Димой. Всё, что их разделяло - это деревянный черенок, который уже дал трещину под напором туши. Дмитрий почувствовал, как скользят ботинки по снегу и он медленно двигается назад.

Он быстро упёр древко в землю и отскочил. Туша повисла на вилах, а затем те с громким щелчком переломились, и Свиная голова неуклюже повалилась на землю. Из спины у твари выскочили кончики зубьев. Дмитрий быстро оббежал чудовище, на ходу выхватывая из-за пояса топорик и, размахнувшись, всадил его в свиной затылок. Кожа лопнула, и наружу брызнула жутко воняющая гнилая жижа из плоти, свернувшейся крови и мозгов. Свин вдруг неожиданно быстро развернулся и наотмашь ударил Дмитрия рукой по рёбрам. Дима почувствовал хруст костей и как из лёгких вышибло воздух, в глазах у него заплясали звёздочки. Когда он проморгался, то обнаружил себя лежащим в снегу. Меж тем монстр медленно вставал на ноги. Топорик валялся в сугробе чуть поодаль, и Дмитрий, понимая, что сил и времени на то, чтобы встать, у него нет, пополз к оружию на животе. Движения резали рёбра болью, Дмитрий шипел и матерился сквозь зубы, но продолжал ползти. Эти полметра показались ему марафонской дистанцией. Схватив топорик, он перекатился на спину. Монстр уже заносил огромный сапог для ещё одного сокрушительного удара, и Дмитрий просто отмахнулся от ноги оружием. Лезвие топора с хрустом перебило коленную чашечку стража, и тот повалился в снег, смешно замахав руками. Дмитрий быстро вскочил, в глазах у него потемнело и пришлось пару секунд привыкать. Свинья тем временем уже пыталась подняться, но из-за перебитого колена подала обратно раз за разом. Дмитрий подскочил к врагу и рубанул по здоровому колену. Лезвие прошло выше сустава, только перебив сухожилия. Конечно, по идее, и этого должно хватить, но для надёжности Дмитрий ударил ещё раз и, услышав хруст, удовлетворённо выдохнул:

- Отсоси, мразина. Магия магией, но без коленей никто бегать не будет, - сказал он и показал монстру средний палец. Тварь в ответ промолчала и поползла к нему на руках.

- Да что ж ты делать-то будешь... Живучая скотина! - выругался Дмитрий, отскакивая от неё. Немного подумав, он аккуратно подошёл к монстру, который пытался его безуспешно поймать, и несколько раз, практически не целясь, рубанул ему по запястьям. «Всё-таки надо отдать должное – инструмент у бабки острый», - подумал Дмитрий. Кисти свиноголового оторвались почти наполовину, и теперь монстр безуспешно лопатил обрубками снег, пачкая его густой тёмной кровью. Дмитрий плюнул в урода и зашагал к дому. Тварь у него за спиной неистово завопила, видимо, осознав, что миссия провалена. «Так, надо быстрее дело делать, а то мало ли кого позовёт», - подумал Дмитрий и толкнул входную дверь.

В дом он заходил аккуратно, держа топорик наготове, но внутри всё было спокойно. Видимо, старухи понадеялись на то, что здесь вообще не будут искать, а если и придут, то этот франкенштейн Босха остановит незваных гостей. Дмитрий быстро прошёл к стене, увешанной ножницами, на ходу взяв с кровати подушку. Сняв с неё наволочку, он быстро сгреб всё в неё и, оглядев помещение на предмет ещё каких-нибудь портняцких инструментов, выбежал из дома.

Свин уже почти подполз к крыльцу, не переставая при этом тонко визжать. Дмитрий аккуратно обошёл тушу, которая потянулась к нему кровавыми культями (видимо, кисти он потерял, пока шкрябал ими по земле). Между делом отметив это, Дмитрий выскочил за калитку.

- Дима! – кто-то его окликнул, и журналист вздрогнул от неожиданности. Медленно повернувшись, он увидел Васю, того самого смешного мужика, которого он встретил первым в этой долбаной деревне. Василий стоял у своей калитки и целился в Дмитрия из ружья.

– Отдай ножницы, друг, по-хорошему, и иди себе с миром. Я отпущу тебя тихо. Только верни на место их, не надо его опять нам… Тебе же Ефим наверняка рассказывал… Ну…

Мужичок стоял, слегка пошатываясь, язык у него заплетался, а двустволка в руках гуляла из стороны в сторону. «Черт, ещё один псих, видно отпустили с хоровода своего проверить, что Свинья визжит», - подумал Дмитрий. Хотя у церкви он Василия не видел, но тот мог быть и вторым сторожем бабкиного дома, раз про ножницы-то он в курсе. Парень сделал осторожный шаг к пятну зелёного света фонаря. Стволы ружья шевельнулись за ним.

- Не надо, Мить…. Я там не участвую… отпущу тебя, только ножницы отдай… не надо нам опять этого злодейства… Эва как они тебя… - прищурился Вася, разглядывая разбитое лицо Дмитрия. В глазах у него, буквально на секунду, мелькнул зеленоватый отблеск. Но Дмитрию хватило и этого. – И образина эта ещё… - продолжил мужик, кивая головой на дом бабки Ульяны. И тут Дмитрий резко выбросил руку с топориком вперёд, метнув его.

- Нахер иди, сектант психанутый! - крикнул он и тут же рванул с места. Топорик полетел криво, что, в общем-то, не удивительно, и ударил Васю арматурной ручкой в левое плечо. Пьяного мужика мотнуло в сторону, он охнул и спустил курок. Дробь выбила снежный салют из сугроба справа от Дмитрия. Тот тут же завилял зигзагами, ища глазами старика, но тот, как назло, куда-то делся. Бах! Левое бедро что-то сильно толкнуло, и парень упал лицом в снег. Наст оцарапал разбитое лицо, а бедро тут же сильно зажгло и штанина промокла - по икре потекла тёплая струйка крови. Дмитрий выматерился и, перевернувшись на живот, посмотрел на ногу. Джинсы были раздораны десятком мелких дырочек, а из раны текла кровь, плавя снег и окрашивая его красным. Вася уже бежал к нему, приговаривая:

- Ну я же говорил, ну я же говорил…

Дмитрий закрыл глаза и откинул голову. Снег приятно холодил горевшую огнём ногу и лицо. «Вот и всё», - раздалось в голове, будто звон колокола. А ведь до леса всего пара шагов осталась. Шаги Васи приближались, Дмитрий покрепче прижал к себе наволочку с ножницами. Ну нет, без боя он не сдастся, рука уже поползла в импровизированный мешок за ножницами, но остановилась. А какой смысл? Вот куда он пойдёт с простреленной ногой, сломанными рёбрами и разбитым лицом? По лесу рыщет злой Ефим с топором. Здесь, в деревне, даже спрятаться негде, машина около церкви, так что даже если он до неё и дойдёт в таком состоянии, то его обязательно там кто-нибудь встретит. Есть ли смысл дальше сопротивляться? Может, Вася хоть убьёт его быстро - просто пристрелит и всё? Он уже было убрал руку из мешка, как вдруг шаги Васи затихли, он остановился и начал бормотать:

- Господи боже! Господи боже!

Голову Димы обдало небывалым, истинным холодом, и он открыл глаза. Над ним стоял старик, высокий, белый, словно выточенный из глыбы льда. Глаза его были всё так же зашиты, только теперь он не горбился, а стоял прямо. Вася судорожно, дрожащими руками пытался зарядить двустволку, но то она, то патроны выпадали из рук.

- Принёс? – спросил старик у Дмитрия.

Голос у него теперь был зычный, низкий. Дмитрий утвердительно промычал и протянул деду наволочку. Тот взял её, и когда его холодные, ледяные пальцы коснулись ткани, руки парня до костей пробрал мороз. Старик запустил руку в наволочку и практически сразу же вытянул нужные ножницы. Бронзовые, со стилизованными под птиц ручками. Он бросил мешок в снег, и остальные ножницы брякнули. Вася в это время пытался нашарить в снегу патроны и одновременно перекреститься. Старик медленно поднёс ножницы к глазам и двумя резкими движениями перерезал нити. Он гулко то ли зарычал, то ли закричал от боли и, мотнув головой, отбросил ножницы в снег.

- Ты что натворил! – в ужасе просипел Вася, пятясь назад.

Старик поднял голову, и теперь Дмитрий смог разглядеть его глаза. Чистые, голубые, словно две яркие льдинки, они слабо сверкали. Нитки как будто растворились и теперь стекали по щекам Деда Мороза чёрной грязью. Старик глубоко вдохнул и расправил могучие плечи.

- Ух!

- Что ты наделал, что ты наделал, Господи! - запричитал Вася, пятясь назад.

- Отреклись вы от бога, изуверцы! - грозно сказал старик и, протянув руку, отломил от ближайшей сосны здоровенную ветку, хотя, скорее, маленькое бревнышко. Дерево в его руках тут же заледенело, и он покачал импровизированную дубину в руке. Вася бросил ружьё и, спотыкаясь, побежал прочь. Но старик тут же нагнал его тремя широкими шагами и, широко размахнувшись, опустил Васе на голову сук. Череп мужика с громким звоном взорвался на тысячи красных ледяных осколков, и Вася свалился на снег с обледенелым обрубком вместо шеи. Дмитрий был заворожен и напуган этой сказочной, богатырской и какой-то природной мощью. Старик подошёл к нему и, надев синюю толстую рукавицу, протянул руку:

- Вставай, добрый молодец. Ещё одно дело нам осталось. Тогда и тебя подлечим, и старуху накажем. Надобно мне все силы вернуть, - Дмитрий взялся за тёплую, мягкую рукавицу, и старик поднял его, словно пушинку. – Держи.

Дед мороз той же рукой в рукавице оторвал сучок поменьше и передал Диме. Тот, словно ребёнок на детском утреннике, с обожанием глядел на старика, до сих пор не веря в такой сказочный финал этой истории и, опираясь на посох, поспешил за дедом, шагавшим вглубь деревни.

- Что теперь? – спросил Дмитрий, хромая позади старика.

- Посох мой карга у себя в изгороди спрятала. В нём вся сила моя, – ответил старик, сосредоточенно глядя вперёд. Вдруг он резко развернулся на пятках и внимательно оглядел парня.

- Что такое? – Дмитрий немного испугался.

- Да ничего, – покачала головой старик, снова шагая вперёд. – Вижу, ты, Митрий, не сделал ничего к новолетию. Не раскаялся, прощения у близких не попросил. Так и перешёл в новый год со старым злом! – при этих словах Дмитрий немного смутился. И откуда старик всё знает? Хотя, чему тут удивляться-то?

- Да я… Простите, дедушка. Обязательно всё сделаю.

- Угу, всё потом, всё потом. – грустно покачал головой старик.

Вскоре они оказались у домика ведьмы, и Дед мороз задумчиво оглядел изгородь. Затем он протянул руку и вытащил самую старую, кривую жердь. Но как только она оказалась в его руке – тут же окрепла и заледенела настолько, что на её конце образовался нарост из сосулек.

- Вот теперь погуляем! - довольно пробасил старик и ударил посохом о землю. Тут же в кронах деревьев засвистел ветер и раздался громкий волчий вой. Через несколько минут из леса выбралась стая крупных, белых, как снег, волков. Где-то в чаще грозно заревел медведь. Дмитрий завороженно смотрел на всё это.

- Ах ты, Митенька, проказник! - проскрипел за их спинами старческий голос, и оба обернулись. Посреди дороги стояла целая процессия из местных. Все те, кто был у церкви, с факелами в руках. Во главе стояли бабка Ульяна с ржавой кривой косой, Ефим с топором - а между ними горбилась ведьма Василиса. Её глаза горели яростным зелёным огнём, ветер трепал седые космы на лысом черепе, а рот был оскален в кривой усмешке и с него капала чёрная слюна.

- Карачуна освободил! Смертей хочешь, значит? – прошипела она, но было видно, что ведьма явно напугана.

- Я же тебе говорил! Я рассказывал, – процедил сквозь зубы Ефим, постукивая обухом по ладони.

- Ну держись, ведьма! - пробасил старик и стукнул посохом о землю ещё раз. Ветер тут же усилился, вьюга стала набирать обороты. Ведьма как-то по-паучьи припала к земле и забормотала:

- Хозяин скверны ночнейшей, даруй преданной слуге твоея силу свою…

«Карачун, Карачун…» Это имя смутно отзывалось в памяти Дмитрия, но он никак не мог вспомнить. Он тогда собирал славянские мифы для какой-то статьи. Вспомнил! В голове Дмитрия всплыла горькая догадка, и паззл  сложился. И про историю с егерем, и про рассказ Ефима, и про благодарность местных. Дмитрий всё понял. Понял, что совершил чудовищную ошибку, но сделать ничего уже не мог.

Ефим сделал шаг вперёд, и вдруг над ухом Дмитрия что-то свистнуло, оцарапав ему льдом щёку. И тут же в шею Ефима вцепился когтями огромный белый филин и начал клевать ему лицо. Ефим закричал, выронил топор и попытался оторвать птицу от лица, но лишь упал на снег и задергал ногами. Ульяна замахнулась на птицу косой, но с ног её тут же сбили волки, начав рвать истошно кричащую старуху на части. Остальная толпа остолбенело смотрела на происходящие. Тут с окраины леса снова раздался дикий медвежий рев и хруст ломаемых веток. Старуха бросилась к Карачуну, за ней, словно физическое воплощение ее собственной тени, тянулся в воздухе размытый чёрный след. Казалось, и сама старуха почернела - только зелёные, бешеные глаза стали ярче, теперь они светились, словно два маленьких, потусторонних фонарика. Старик ударил посохом третий раз и сделал шаг навстречу ведьме.

«Да и не всё ли равно, он или она?» - подумал Дмитрий. Последнее, что он увидел – это дикое мельтешение снега перед глазами. А потом остались только крики людей и птиц, рычание животных и истошных визг старухи. Но вскоре их перекрыли завывание и звон дикой январской пурги.

Добраться к машине? Выбраться из метельной круговерти развернувшегося вокруг хаоса? Всё это теперь казалось чем-то нереальным. Новый истошный крик утонул в рёве метели. Снег летел густой волной, забивая глаза и уши, мешая дышать. Казалось, снежная мгла, как помехи радиоволн, заглушила все мысли, все чувства, заполнила собой весь мир. "Звенит январская вьюга..." - устало подумал Дмитрий и закрыл глаза.

ЭПИЛОГ

«Небывалый мороз парализовал Подмосковье и всю центральную Россию в первый же день наступившего года. Синоптики отмечают в отдельных районах рекордно низкое понижение температуры, ввиду чего оказалась невозможна работа определенных инфраструктур. Ряд отдаленных деревень были отрезаны холодами от линии электропередачи. Рекордное количество выпавших за праздничные дни осадков существенно затрудняет работу коммунальных служб. Работы по расчистке дорог от снега ведутся в ручном режиме и могут занять около месяца, - голос диктора звучал так устало и безжизненно, будто тот сам едва не замерз в сугробе за пару минут до эфира. - В Москве снежные заносы в некоторых местах также оказались крайне неблагоприятны, поэтому предупреждаем о том, что движение транспорта может быть затруднено.

Населённые пункты Корнилово, Можкино, Гнильшино и Красные Горки были полностью изолированы небывалым для средней полосы холодом. Работы по восстановлению коммуникаций в данных населенных пунктах оказались для коммунальных служб крайне затруднены. Однако экологи отмечают высокую активность животных, представляющих опасность для окружающих - например, это волки и медведи. Уже собираются возглавляемые местными егерями группы добровольцев-охотников для отстрела вышеуказанных животных.

Наиболее сложные участки были обследованы при помощи вертолетов. Пятнадцать километров проселочной дороги будут расчищены от снежного наката в течение максимально коротких сроков. Ведется расчистка еще нескольких сотен километров дорог по области. Оперативные службы ЖКХ прикладывают все усилия, чтобы уже в небывало морозном январе жизнь столичных дорог и улиц вернулась в привычное русло.

Синоптики обеспокоены аномально низкими температурами в отдельных районах. Ситуация ухудшается с каждым часом. По прогнозам Гидрометцентра, уже через несколько дней мороз ударит до 40 градусов ниже ноля, затем - резкое похолодание. В ближайшие несколько месяцев потепления не ожидается».

В общем, день удался, прибыль на горизонте маячила отличная - можно и домой ехать. Местные, конечно, звали его остаться и отметить новый год или, как выразилась баба Вася, “новолетие” с ними, но Дмитрий вежливо откланялся. Он не горел желанием праздновать всю ночь в этой глуши, с незнакомыми деревенщинами. Конечно, наливка у Ефима отменная, но он её и с собой в дорогу купит. Дмитрий вообще не любил праздновать новый год, считая это бессмысленной и глупой тратой денег и времени. «Все эти салатики, подарки, шампанское, ёлки - такая хрень», - думал он каждый декабрь, и так всем и говорил. Лучше поработать или тихо отдохнуть дома. «Уж если я захочу купить этот отвратительный оливье, то я куплю или настрогаю его всегда», - думал он. Да, Дима был одним из тех, кто называл оливье “блевотиной” или “советским неграмотным кощунством над кулинарией” и боготворил “Цезарь”. Собственно, именно поэтому сейчас, тридцать первого декабря, он и находился не в городе, готовясь к праздникам, а где-то в глуши, работал и готовил себе личный денежный праздник.

На улице стремительно темнело, загорелись одинокие фонари. Около ёлки, которую, видимо, принес Ефим, хлопотавший теперь около, уже кружила стайка детей, предвкушающий веселье. Рядом притопывали валенками по снегу парочка старух. Дмитрий пригляделся: на ветвях праздничного дерева хаотично красовались ленты бумажных флажков, старые стеклянные и фарфоровые игрушки, на самом верху торчала большая, пластиковая пика ярко-малинового цвета. Кто-то повесил на ниточки дешевые конфеты типа “ Рачков” или “Васильков”, но половина из них практически сразу отправлялась в рот особенно предприимчивым ребятам, судя по пустым фантикам. Вообще по сравнению с дневной вечерняя деревня как-то сразу ожила. Туда-сюда сновали от дома к дому женщины и мужчины с тазами, вёдрами, кастрюлями, пакетами. Бегали дети, по обочинам красовались кособокие снеговики. С гулким стуком в заборы врезались снежки, которыми перебрасывались ребятишки. Суетливый гомон, детский смех и разговоры, словно кислота, растворили былые тишину и спокойствие.

Дмитрий вздохнул: он надеялся хоть здесь скрыться от вездесущей новогодней беготни - но вышел огромный провал. «Ага, значит, сейчас у Ефима куплю настоек - и к этому, как его, Васе, - подумал он. – Сразу в машину и домой, отдыхать». Он принялся вглядываться в уже незнакомые из-за темноты дома, пытаясь понять, как пройти к оставленной машине,  как вдруг послышался громкий рёв мотора и из-за поворота выехал здоровенный высокий грузовик ЗИЛ. Проехав до площадки с новогодней ёлкой, он остановился у обочины с противоположной стороны и дал длинный громкий сигнал. От неожиданности Дмитрий вздрогнул, а несколько местных обернулись и погрозили водителю кулаками. Из кабины выбрался высокий, толстый мужик в сапогах на меху, ватной жилетке и вязаном свитере без горла. На лоб его была поднята бумажная маска деда мороза, пустые глазницы которой смотрели в небо, а застывшая улыбка блестела лаком в фонарном свете. Мужик почесал неряшливую седую щетину и, вынув пачку папирос, сунул одну в рот. «Да-а, вот это колорит, - пронеслось в голове у Дмитрия. - Хотя чего ещё можно ожидать в этой глуши? Так-то можно и ему пару вопросов задать, если это местный». Дмитрий потянулся в карман за телефоном, но потом плюнул на эту затею - и так материала достаточно. «Хороший журналист и не из такого говна конфетку сделает», - усмехнулся он про себя.

- Иду!

За спиной Дмитрия послышался звонкий девичий голос, он обернулся и чуть рот не раскрыл. По снегу бежала, нет, летела, молодая девушка лет двадцати. Высокие белые сапоги на длинных ногах, синяя юбка с приклеенной к ней белой мишурой, грудь обтягивал вязаный голубой свитерок. Она бежала, на ходу запахивая синюю шубу костюма снегурочки. Но подняв миловидное лицо от застёжек на дорогу, заметила Дмитрия и сбавила ход.

- О, а ты у нас кто такой? - весело спросила она, сверкнув ослепительной улыбкой.

- Я... Это... - язык заплетался, словно у подростка, который танцует медляк на школьной дискотеке. Дмитрий хотел представиться, но вместо чёткого предложения из себя ему удалось выдавить только какие-то огрызки. - Дима... Журналист... В Москве живу я.... - он прямо почувствовал, как наливается краской. Девица тоже это заметила и, хитро прищурившись, сказала:

- Интересно, Дима - журналист из Москвы. А чего сюда приехал? Небось про бабу Васю писать, а? - Дмитрий кивнул. - А я, кстати, тоже Василиса, - подбоченилась она, сжимая в руке синюю шапочку снегурки. – Может, и про меня напишешь, а? У меня тоже есть, про что писать, - она заговорщицки подмигнула. Дмитрий сглотнул, наконец взял себя в руки и, нацепив наглую улыбку (насколько получилось, конечно), ответил:

- А может, и напишу, - в мозгу словно растопили печь с желанием, затмевавшим все чувства и не дававшим трезво мыслить. – Ведь не каждый день удается взять интервью у такой очаровательной снегурочки!

- Ну-у-у... - снегурочка задумчиво покрутила локон светлых волос. - Я вот сегодня вечером свободна для таких дел.

Она кокетливо улыбнулась и добавила:

- Сейчас вон, с Володей съездим в село соседнее, там детишек развлечём - и обратно, - Василиса кивнула в сторону грузовика. - А после - я вся твоя. Часа за три, думаю, обернёмся. Я Володю попрошу меня у церкви перед деревней высадить, чтобы местных не тревожить и папку моего строгого не волновать, - и она снова подмигнула.

- Ага, договорились. А Володя твой папку не приведёт? - Дмитрий опасливо глянул на водителя.

- Тю-у, да ему наплевать, где что. Лишь бы пузырь побыстрее схватить.

Дмитрий тихонько выдохнул с облегчением.

- Ну, тогда договорились, журналист, - она снова одарила Дмитрия одной из своих очаровательных улыбок и натянула расшитую блестками шапочку.

- Снегурочка-а! - вдруг закричал кто-то из детей, и вся толпа ринулась к Василисе с Дмитрием. - А где Дед Мороз? Когда подарки? А чего снег... - дети словно бешеные сыпали градом разных вопросов, и только Дмитрий собрался их отвадить, как Василиса топнула ножкой и звонко крикнула:

- А ну-ка, ребятня, давайте, в хоровод вставайте, порадуйте Снегурочку! - дети послушно встали в круг, весело хихикая и переговариваясь. - Этот день мы ждали долго! Не видались целый год! Запевай, звени под ёлкой, новогодний хоровод! Даром время не теряйте да все вместе повторяйте!  И-и... Пошли! - дети пошли по кругу, а девица стала надиктовывать им стишок:

- В гости зимушка придет! Нам подарочки несет!

Дети нестройным хором повторяли за хохочущей девицей нехитрые строчки. Шубка снова распахнулась, явив миру высокую грудь, обтянутую свитером. «А она хороша!» - с удовольствием подумал Дмитрий, и сладкая волна предвкушения на секунду перехватила горло. Увлеченный созерцанием прелестей Снегурочки, он перестал вслушиваться в тексты новогодних глупостей, поэтому, когда вновь разобрал слова, вышла какая-то ерунда.

- Ехала телега... По лугам и болотам!

- По лугам и болотам... – откликались детишки.

- Гружёная медью, серебром да златом!

- Злааатом….

- Ехала ночью за дитём нерождённым,

На ухабах, на каменьях спотыкаясь звонко.

Ехала-ехала тропой неотмоленной,

Задавила телега казюлю ужаку:

Первую жабу от младенца…

- Жабу… младенца… - хор детских голосов заполнил уши, как назойливое жужжание, и Дима никак не мог сосредоточиться.

- …от пораженной, от крещеной, от молитвенной…

Ехала телега  - не остановилась,

Бедное дитё так и не родилось!

На последних строчках хоровод распался и дети принялись смеяться, все громче и громче, будто им рассказали анекдот. Девица тоже звонко расхохоталась, кинула в детей пригоршню снега и, мотнув тугой и толстой светлой косой, побежала к кабине. Дмитрий тупо смотрел ей под громкий смех детей.

Когда грузовик скрылся за поворотом, он обнаружил, что так и стоит с открытым ртом. Тряхнув головой, глянул на детей. Те всё еще хохотали, некоторые от смеха не удержались на ногах и катались по снегу, брызжа слюной, держась за животы. «Странные у них стишки, конечно, - подумал Дмитрий. – И праздники странные. Телеги, жабы – черт ногу сломит. Тьфу, деревня! Но с девчонкой нужно встретиться обязательно, такой шанс упускать нельзя. Натуральная красота, - перед мысленным взором Димы снова пронесся внушительный бюст деревенской красавицы. - В Москве нынче такое редкость». Дмитрий почесал в затылке, пытаясь вспомнить, что он хотел сделать. Все мысли будто выбило из головы. Ах, да, к Ефиму за настойкой! «И Василисе понравится», - ненавязчиво мелькнуло в голове. Дмитрий припомнил нужный дом относительно расположения ёлки и направился туда, легонько улыбаясь и предвкушая очень приятный вечер.

В лобовое стекло летели крупные снежные хлопья, свет фар выхватывал из темноты лишь какие-то жалкие несколько метров впереди. Дальше всё поглощала непроглядная снежная мгла. Дмитрий крутил баранку, наклонившись над приборной панелью, и всматривался в чёрное пространство за окном. Машину потряхивало на просёлочной дороге. Никакой церкви не было видно, но она точно была где-то здесь, когда он заезжал в эту дрянную деревню тридцатого числа. Журналист начинал уже сильно нервничать. Мысль о том, что свидание со снегуркой может не состояться, приводила его в бешенство. Стоило застрять в этой глуши еще на ночь, чтобы получить такой облом! Ну уж нет!

Наконец чуть поодаль от дороги показался тёмный силуэт старой церкви. Рядом с ней стоял уже знакомый ЗИЛ. Дмитрий бы проскочил нужное место, если бы не фары грузовика.

Свернув с дороги и заглушив мотор, парень выбрался из машины. Внутри него всё кипело и бурлило, показалось даже, что на улице не так уж и холодно. Он расстегнул куртку и поправил ремень на джинсах. Внизу живота легонько и приятно тянуло, все мысли журналиста были захвачены лишь визуализацией предстоящих событий. Внутри машины уже ждала бутылка грушевой и початая упаковка пластиковых стаканчиков, которые Дмитрий всегда возил с собой на всякий случай. Так же, как почти и не тронутую за год упаковку “Контекс”.

Приблизившись к грузовику настолько, чтобы его было видно, парень весело помахал рукой, намекая девушке, что можно выходить. Но вопреки его ожиданиям дверь не распахнулась и никто не спрыгнул в снег. Свет в салоне не горел, и Дмитрий не мог разглядеть, что происходит внутри. Уже подойдя вплотную, он попытался всмотреться в подёрнутые инеем стёкла, а затем распахнул дверь. В кабине было пусто. Только на пассажирском сиденье одиноко валялась знакомая синяя шапочка Снегурочки, а на приборной панели рядом с рулём лежала пачка “Примы”. «И где все? - спросил себя он, так и застыв перед открытой дверью, стоя одной ногой на порожке. – Может, случилось что? Не могли они далеко уйти в такой снег».

Спрыгнув обратно и захлопнув дверь кабины, Дмитрий озадачено почесал в затылке и посмотрел под ноги. Свежий снег припорошил следы, но ямки в толстой шубе были ещё видны. Цепочка следов тянулась к обвалившемуся углу церкви и скрывалась за ним, причём следы были только одного человека. Большие, явно принадлежащие мрачному Володе. В голове у Дмитрия вдруг вспыхнула ужасная догадка - ублюдок просто решил насильно развлечься с девчонкой и затем выкинуть её в чистом поле, мол, замёрзнет - и бес её ищи, а потом всё и на городского можно свалить.

- Вот урод, - выругался Дмитрий и, сжав в кармане баллончик, двинулся по следам. Как только он завернул, до слуха с обратной стороны здания донеслись какие-то звуки. Дмитрий остановился и прислушался.

- Икев ов авалс и алис и овстрац тсе еовт оби! - голос был странный, не похож ни на женский, ни на мужской. Кто-то с монотонным надрывом бормотал этот бессмысленный набор звуков. На снегу были видны красно-оранжевые всполохи, словно от костра.

«Чё вообще за херня? - подумал Дмитрий и осторожно двинулся дальше. Непонятно что происходит, - думал он, аккуратно двигаясь вдоль старой кирпичной стены и стараясь не издать ни звука. - Сейчас бы ментов вызвать по-хорошему… Вот только связи нет ни хрена». Добравшись до угла, Дмитрий осторожно выглянул - и застыл как вкопанный...

Церковь оказалась разрушенной. С обратной стороны этих руин посреди поля стояла огромная подожжённая ель, вокруг которой в хороводе плясали с десяток человек. Все без верхней одежды. Гора курток валялась на снегу чуть в стороне. Люди корчились и изгибались в непонятном танце под не менее непонятные завывания. Приглядевшись, Дмитрий узнал Ефима, тот - с запрокинутой головой, так что борода-лопата смотрела в небо, и полностью голым могучим торсом - прыгал как сумасшедший, разбрасывая вокруг себя комья снега. Рядом с ним бесновались разные женщины и мужчины, среди них была и жена Ефима, и баба Ульяна, ещё некоторых он просто видел, проходя по улицам. В неровном свете пламени казалось, что их тела непропорционально удлиняются, а затем резко уменьшаются. Дмитрий с ужасом наблюдал за всем этим и наконец заметил того, кто завывал всё это время.

Бабка Вася. Здесь она была уже без кучи своих тряпок: только какая-то шерстяная непонятная рубаха свисала до пят, точно саван. Старуха была простоволоса - почти полностью облысевший череп блестел в свете пламени, пара редких седых прядей моталась вместе с головой старухи в психопатическом танце. Беззубый рот был открыт и завывания не прекращались. А когда Дмитрий увидел её глаза, то у него внутри всё похолодело и спина тут же покрылась мурашками. Широко открытые, бешеные, они светились каким-то могильным зелёным огоньком.

- Хасебен ан йищус, шан ечто! - выла она, подпрыгивая так, что босые пятки почти доставали до верхушки горящей ели. И вдруг замолчала, остановилась и, медленно повернув голову, вперилась в незваного гостя своими жуткими глазами.

- Пожа-аловал! - завизжала она, ткнув в него костлявым пальцем.

Тут же с места сорвались две фигуры. Дмитрий рванул обратно к машине. Сзади он слышал хруст снега и ещё гулкий топот, отдающийся под сводами заброшенной церкви. «Не догонят, сектанты чёртовы!» - Дима  изо всех сил отталкиваясь от рыхлого снега. Но преследователь сзади явно был быстрее. Вывернув из-за угла, он тут же ткнулся лицом в вонючую, потную волосатую грудь. Подняв взгляд, он увидел вместо лица бумажную маску деда мороза. На этот раз в тёмных глазницах светились маленькие зелёные бесовские огоньки, почти такие же, как у бабки, только слабее. Водитель Володя тяжёлым ударом в грудь оттолкнул Дмитрия назад, выбив воздух у него из лёгких. Парень замотал головой, в глазах потемнело и заплясали искры. Тут же тот, кто бежал за ним сзади, сильно схватил его за плечо и развернул на сто восемьдесят градусов. Это был Ефим, его глаза тоже слабо светились, словно фосфоресцирующие могильные грибы. Он занёс свой огромный кулак. От удара в глазах резко потемнело, словно вокруг погасили свет.

Первыми вернулись ощущения. Его тащили за ноги по снегу. Дима застонал и попытался открыть глаза. И понял, что преследователи волокут его прямиком к ёлке, к кругу сектантов. Руки были стянуты на животе плотной нейлоновой верёвкой, которая больно врезалась в кожу. В голове адски шумело. «Видимо, фанатичный ублюдок меня нокаутировал», - тоскливо пронеслось в Диминой голове. Мужчины бросили его в паре шагов от хоровода и заняли свои места. Сгорбившись, старуха захихикала и проскрипела:

- Добро пожаловать на новолетие к нам, добрый молодец!

- Иди к чёрту, старая! Психи сраные, что здесь происходит?! Куда Василису дели?

- А вот она я, Митенька! Аль не узнал? - весело спросила старуха голосом юной красавицы. «Что за чёрт! Херня какая-то! Вообще ничего не понимаю!» - парень не мог сдержать подступающую панику.

- Удивился, Митенька, - продолжила бабка звонким молодым голосом. - Ну ничего-ничего, недолго тебе удивляться осталось.

- Да что здесь происходит, мать вашу?

- Праздник, Митрий, праздник! Новолетие! Только не такое, как у вас, в городах-то нынче стало, - бабка перешла на свой родной скрипуче-визгливый тембр. – А настоящее. Как в старые времена. Молебен отслужим, споем! А потом и отмечать станем, как положено, с угощением, - хихикнула она, выкрикнула вдруг в пространство вопросительно: - Нима?.

- Нима! – нестройно отозвались жители деревни. И тут Диму внезапно осенило: бабка бормотала не бессмысленный набор слов. Она читала задом наперёд молитву… «Отче наш».. От осознания этого факта ему почему-то стало ещё страшнее, хотя казалось бы, хуже и некуда.

- А угощение - это я, получается? - внутри всё оборвалось от страха. Если бы он сейчас хотел в туалет, то точно бы обмочил штаны.

- Смышлёный какой соколик, - улыбнулась беззубым ртом старуха. - Мы угощение с хозяином поделим. Нам хозяин на новолетие подарки дарит. Да какие! - бабка мечтательно облизнула губы неестественно длинным языком. - Настоящие! Не то что ваши, городские! - Дмитрий открыл было  рот, чтобы спросить ещё что-то, но в горле пересохло, и он не смог выдавить ни слова. - И правильно, - старуха подняла обломанный жёлтый ноготь. – Заткнись-ка ты, Митя, и жди своей очереди.

Бабка двинулась по кругу, и вместе с ней ожил хоровод.

- Ночнейшая матерь Василиса, слуга хозяина скверного... - затянули Ефим с Ульяной и запрыгали вместе со всеми. Дмитрий не знал, сколько это продолжалось. Может, час, а может, и больше. Его бросало то в жар, то в холод, голова кружилась, а полуголые психи всё прыгали вокруг своей почему-то никак не затухающей ёлки. Мотали головами, дёргали конечностями, словно те были на шарнирах, корчились и выгибались на пределах - или даже за пределами? - человеческих возможностей. Вывернутые молитвы сменились на вовсе уж нечленораздельные завывания, визги и ор. Из открытых ртов летела слюна, глаза были бешено выпучены, тела блестели от пота. Не в силах больше смотреть на это кошмарное мельтешение фигур в метели, Дмитрий откинул голову и уставился в тёмное, далёкое небо. Снежинки прочерками делили на ломтики темноту и стремительно уносились за пределы видимости. Чуть повернув голову, парень увидел покосившуюся колокольню и понял, что же показалось ему в ней неправильным, когда он въезжал сюда - крест на куполе был перевёрнут. «А вот пригляделся бы – смотался бы куда подальше… Дур-рак!» - он  сплюнул красную слюну в снег. После попытки бегства нос явно был сломан, несколько зубов подозрительно шатались – а тот, которому особо не повезло, он уже сплюнул в снег и теперь с сожалением щупал языком кровоточащую пустоту в десне. Хорошо хоть челюсть цела… Хотя какая разница, всё равно тут сдохнуть. Страх пропал совсем, вместо него теперь было какое-то тупое чувство обречённости, словно у скотины, ведомой на убой.

Но тут в хороводе что-то поменялось. Дмитрий поднял голову и увидел, что психи остановились наконец и чего-то ждут, всматриваясь в метель. Он тоже начал вглядываться до рези в глазах, и вдруг раздалось оглушительное мычание, наполненное болью и страхом. А через несколько секунд в круг света от пламени вошёл Ефим. Обеими руками он держал длинную жердь, на которую была насажена здоровенная голова быка. От неё ещё поднимался пар, с обрубка шеи стекала по жердине кровь. Сам Ефим тоже был весь залит ею, а за пояс у него был заткнут небольшой топор с очень широким лезвием. Он медленно вошёл в круг и опустил жердь на уровень голов собравшихся. Все мышцы мужика вздулись от напряжения. Еще бы -  похоже, голова весила немало!

- Угощайтесь! - завизжала старуха.

И весь хоровод рванулся к голове. Они тянули к ней искаженные лица, отрывали зубами куски от бычьей морды, сплевывали шерсть - а затем возвращались на своё место. Картина была отвратительно-пугающая. Окровавленные морды сектантов искажались тенями и отблесками пламени и теряли последние человеческие черты. Последней подошла старуха Василиса и вырвала себе изрядный шмат мяса. «Хорошие у бабки зубы», - невпопад пронеслось в мозгу. По её подбородку потекла густая, красная кровь. Старая ведьма заверещала в экстазе, и недожёванное мясо повалилось в снег. Затем Ефим поднял жердь, поймал пару капель крови языком и водрузил обкусанную башку животного на вершину ёлки. Кровь сразу зашипела, бычья шкура стала обгорать, в воздухе запахло палёным.

- Хозяин скверный, прими дарование наше, плоть и кровь уготованную... - затянула старуха, и Дмитрий понял, что сейчас настанет его очередь. «Была не была! Всё равно подыхать!» - эта мысль на несколько мгновений пересилила парализовавший его страх. И этого хватило, чтобы резко вскочить на ноги и рвануться – но не к церкви, а прямо в центр хоровода, к горящей ели. Сунув связанные руки в огонь, парень почувствовал, как пламя лизнуло ладони, потом запястья, кожу обожгло, он дернул руками – и занявшаяся пламенем верёвка лопнула, оставив на запястьях белые следы с красными краями. Парень тут же отпрянул от огня и, морщась от боли, сунул руку в карман. Деревенские идиоты не догадались проверить куртку на наличие перцовки - и теперь поплатятся за это! он пустил струю в лицо подлетевшему к нему Ефиму и отскочил в сторону, не давая взять себя в кольцо. Ефим сделал ещё несколько шагов и скорчился, прижав к лицу ладони. Следующими на очереди оказалась целая шеренга шизиков,  наступавших на него. Дмитрий выпустил длинную струю вокруг себя, опустошив баллон, и швырнул его в огонь. Сектанты корчились, хватаясь за лица и кашляя. Бабка Василиса визжала, подпрыгивая и тыча в Дмитрия костлявым пальцем. На него рванули последние, кто стоял на ногах – чудовищный фальшивый «дед мороз» Володя, так и не стянувший гадкую маску, и бабка Ульяна, внезапно проявившая вовсе не старушечью прыть. Хлоп! Пустой баллон взорвался в огне! Осколки полетели во все стороны. Володя в испуге закрыл руками голову, а Ульяна схватилась за лицо и, визжа, повалилась на снег. Недолго думая, Дмитрий рванул прочь от этого шабаша. Сначала он попытался завернуть к машине, но туда, наперерез парню, рванула ведьма.  Уцепившись руками за кирпичную стену, она хищно оскалилась, изо рта у неё капала кровь, а глаза засверкали ещё сильнее. Тогда, вообще не думая, что делает, Дмитрий побежал в лес. «Нахрен всё это! Нахрен! Нахрен!» - думал он про себя, задыхаясь и увязая в снегу. За спиной слышался демонический визгливый хохот старухи:

- В салочки решил поиграть, Митюш!? Беги-беги, далеколь ножки-то унесут?!

Дмитрий забежал под крону деревьев. Здесь уже было темно. Кроны осин, берёз и сосен скрывали исцарапанный ветками мертвый лик луны, и Дмитрий бежал, практически не видя дороги. Ноги проваливались в снег по колено, острые сучья и ветки словно норовили схватить его, царапая лицо, разрывая пуховик. А повсюду, словно эхо, звучал этот мерзкий смех старой ведьмы.

Задыхаясь и спотыкаясь, Дима несся по лесу. Ледяной воздух обжигал горло, от напряжения перехватывало дыхание, глаза слезились, а за спиной всё чудились хриплые голоса и демонический хохот.  Но вот деревья расступились — и за их переплетением открылась заснеженная поляна.  Вокруг было удивительно тихо, и журналист слышал только оглушительное биение собственного сердца и гул крови в ушах. Он замер, уперев руки в колени, и попытался отдышаться. Когда удалось немного перевести дыхание, Дмитрий поднял голову и огляделся.  Прямо перед ним на полянке стояло невысокое здание с двускатной крышей, украшенное  резными балкончиками, с ажурными наличниками на окнах - этакий сказочный русский терем. Тучи разошлись, и луна мягким светом серебрила заиндевевшие стены, точно они и сами были из снега.  А еще на поляне были заметны свежие следы от мужских сапог. Следы вели к крыльцу терема, а другая их цепочка вилась по снегу в обратном направлении. Кто бы ни обитал в сказочном домике - его посетитель уже ушел.

Вокруг было тихо. Затем откуда-то изнутри послышалось неуверенное шарканье, точно тот, кто двигался сейчас парню навстречу, шел наощупь. На середине пути неизвестный замешкался и замер на месте. Но потом снова продолжил свой путь.  Дмитрий на всякий случай обломал с ближайшего дерева небольшой сук и сжал его в руке. Наконец тихо и как-то неуверенно скрипнула входная дверь и на залитое лунным светом крылечко, шаркая и горбясь, вышел...

- Дед Мороз?! - ахнул Дима. И от неожиданности истерически расхохотался.  Да, это совершенно очевидно был дед мороз. Совсем как на утреннике в детском саду. Ватная шуба, рукавицы, окладистая борода, валенки, весь в белом... Не хватало только массивного посоха - непременного атрибута сказочного старика. И еще что-то было не так. Неправильно... Дед Мороз медленно повернул голову, словно с другого конца полянки никак не мог разглядеть гостя.  Дмитрий готов был ко всему. Но только не к тому, что увидел. У Деда Мороза не было глаз. Сомкнутые веки были плотно зашиты неаккуратными грубыми стежками. Дима почувствовал, как на спине выступила ледяная испарина. По впалым щекам старика тянулись влажные дорожки то ли со следами давних слез, то ли сукровицы.

- Чёрт… Вот черт! – заорал парень, бросаясь к старику. – Это же… Что они с вами сделали? Как вы? Надо выбираться отсюда… Вот же чёрт!!!

- Кто здесь? – хрипло спросил старик.

- Меня зовут Дима! Я из Москвы! Я вытащу вас отсюда… Не бойтесь. Эти чокнутые там, в деревне… Это… Это они вас так?

- Это она, - тяжело проскрипел старик. – Ведьма забрала мою силу. И закрыла мне глаза.

- Это Василиса, да? А кто приходил к вам? Чьи это следы? Они вернутся?

- Они приходят. Каждый новый год они приходят… Не бойся, они сюда до следующей зимы не сунутся, - кажется, старик был  еще в здравом уме, несмотря на пережитые пытки. Голос его обрел постепенно силу и напор.

- Нам нужно выбираться отсюда!

- Я не могу уйти. Я не вижу! – с тоской повысил голос старик. - Послушай. Ведьма боится меня! А тебя убьет. Они всех убивают. А я теряю силу, понимаешь? В деревне она всё опутала своими чарами! И мне не выбраться... Если только... Ты не из этих мест?

- Говорю же, я из Москвы!

- Значит, эти старые жабы пока не прибрали тебя к рукам... Ты был в доме ведьмы?

- Да, я... я брал интервью... приехал... Думал, это всё сказки...

- К сожалению, нет. Ты знаешь, кто я?

- Вы... Дед Мороз?

- Можно и так сказать. Много лет правил я в этих лесах, но ведьма отняла мою силу, мой посох. Я мог бы найти его - но ничего не вижу... Но слышу, чувствую как она всё вокруг скверной заливает. И за сотню вёрст смердит! Срезать заговоренные нити и открыть мне глаза могут только ведьмины ножницы. Ты видел их? Видел ножницы в ведьмином доме?

- Ведьмы... Ножницы... Точно! У Ульяны в избе куча, куча ножниц! И старые, и новые... Везде развешаны.

- Принеси! Помоги мне!  Если не хочешь погибнуть - помоги мне!

- Я... Да! Конечно, я помогу! Что мне делать?

- Дойдём до края леса - в деревню нет мне ходу. Принеси мне ножницы - я смогу видеть, найду посох. И тогда-то мы победим колдунью! Идём же!

- Я не знаю дороги, - потупился парень. - Я бежал наугад. Как мы найдём дорогу в лесу?

- Это поправимо, - улыбнулся Дед Мороз. - Слепи-ка снежок!

Дима загреб рукой снега, непослушными пальцами скатал в комочек.

- А теперь брось его. Он нас, как путеводный клубочек, к деревне выведет.

И правда, брошенный комок снега подпрыгнул и шустро, будто мышь-полевка, покатился к темнеющим на опушке деревьям.

- Смелее, за ним! - подбодрил старик. Дима снова почувствовал себя ребенком. - Дай мне руку!

Крепко ухватив сказочного деда за белую рукавицу, Дима устремился за клубочком, уже нетерпеливо подпрыгивавшим на краю поляны. Старик на удивление резво шагал рядом с ним. Отойдя от своего ледяного терема, он стал значительно бодрее и как будто даже выше ростом. Дмитрий рядом с ним тоже почувствовал себя увереннее. Наконец-то в этой кошмарной фантасмагории у него появился союзник, кто-то, кто знает, что нужно делать. Вдвоем они скорым шагом устремились через лес назад, к деревне.

В серебристом лунном свете деревня с опушки выглядела безобидно, почти прянично. Ни дать ни взять рождественская открытка.

- Я тебя здесь жду, там мне без глаз делать нечего, - сказал старик, остановившись на краю леса.

- Ладно, - послушно кивнул Дмитрий и зашагал вперёд. Снежок уверенно катился вперед по заснеженной тропке и вывел прямо к дому бабки Ульяны. Пересекая запорошённую снегом дорогу, Дмитрий внимательно оглядывался. Метель стихла, и теперь всё походило еще больше на картинку с новогодней открытки. Старая избушка с низким заборчиком, припорошённая пухлой шапкой белого снега, лёгкий дымок из трубы, тонким столбиком уходящий в тёмно-синее небо, усыпанное звёздами, примостившиеся рядом такие же домишки - и бескрайнее поле, искрящееся миллионами серебряных огоньков, отражавших холодный свет полной луны. Дмитрий пересёк дорогу и осторожно подошёл к калитке.

Он немного постоял, прислушиваясь, но вокруг стояла мёртвая тишина. «Вот уж действительно – «мёртвая», - подумал он и открыл калитку. Та легко поддалась. “Естественно, таким психам некого опасаться”. Дмитрий был уверен на сто процентов, что все местные сейчас тусуются у ели вместе с ведьмой. Но полагать, что никакой охраны или сигнализации на ножницах не стоит, было просто глупо, так что он сначала прошёл к сараю, чтобы найти хоть какое-то оружие. Косая деревянная дверь поддалась тяжёло, и Дмитрию удалось открыть её только наполовину, дальше она просто застряла. «Да и хрен с ним, такого хватит», - подумал он и протиснулся в сарай. Внутри было темно, но под потолком висел провод с лампочкой без абажура, и Дмитрий, немного пошарив ладонями по дощатым стенам, смог нащупать старый выключатель. Щёлк! Лампа вспыхнула и, слабо мигая, залила всё жёлтым светом.

— Вот поэтому они уходят, — сказал Илко.

Ненец сплюнул и отошел в сторону, давая возможность рассмотреть то, ради чего мы отъехали на два километра от поселка. На земле, поросшей жухлой травой, лежал мертвый олень. Из разорванного брюха вывалились внутренности, шкура цвела глубокими ранами. Я отвел взгляд. Сырая тундра простиралась до горизонта, где смыкалась с рыхлым небом. Ветер гнал тучи. Еще пара дней — и пойдет первый снег.

— Кто это сделал? — спросил я.

Илко посмотрел на меня раскосыми глазами. Задубевшее лицо ненца рассекали морщины.

— Никто не знает, но всякое говорят, — ответил он, скривив щербатый рот.

— Что говорят? — я давно привык к манере Илко изъясняться короткими фразами, но сейчас его немногословность действовала на нервы, и в моем голосе проскользнуло раздражение.

— Уезжать вам надо, доктор, — протянул ненец и зашагал к оленьей упряжке с нартами, давая понять, что разговор окончен, и пора возвращаться в поселок.

* * *

— Уезжать?! — возмутился Гаврилов, когда я передал коллегам слова ненца. — Он с дуба рухнул? У нас только четверть населения осмотрена!

Гаврилов был прав. Он расхаживал по кабинету, недовольно качая головой. Как и все хирурги, он не любил, когда что-то шло не по плану, будь то внезапное кровотечение в операционном поле или сорванный график медосмотров.

Грязное окно сочилось серым светом. Пахло пылью, спиртом и лекарствами. Под ногами Гаврилова скрипели затертые половицы. Я расположился за столом, наблюдая за остальными. Фокин покачивался на стуле напротив меня, Зорина и Галина Ивановна сидели на кушетке у стены. Пять человек в кабинете — вот и вся наша мобильная медицинская бригада.

Четыре дня назад мы прилетели в поселок Нюртей для ежегодного осмотра коренного населения. Это была моя шестая вылазка на Ямал. Не могу сказать, что я горел желанием неделю кормить комаров, но эти экспедиции хорошо оплачивались областной администрацией, а деньги сейчас не помешали бы: Алена недавно родила, и мы едва сводили концы с концами. Я с тоской подумал, что еще не скоро увижусь с женой и сыном.

— На моей памяти такое впервые, — сказал Фокин. — Обычно местные с удовольствием идут на осмотры, отбоя нет, а в этот раз их палкой не загонишь. Алексей Петрович, в чем же причина?

Педиатр посмотрел на меня, поглаживая седую бородку. Самый старший из нас, он ездил в экспедиции на Ямал еще с советских времен и хорошо знал нравы местного населения. Детишки души в нем не чаяли и называли Айболитом — очевидно, за внешнее сходство со сказочным доктором на картинках в книжках.

— Они боятся за свои стада, — ответил я. — Илко рассказал, что за последнюю неделю погибло двадцать голов, и ненцы спешно сворачивают стойбища. Медосмотры — это последнее, что их волнует. Главное — спасти оленей.

— Справедливо, — кивнул Фокин. — Ненцы проживут с гастритом и геморроем, но без оленей они не протянут.

— Я надеюсь, они не от сибирской язвы сдохли? — мрачно ухмыльнулся Гаврилов. — Этого нам еще не хватало.

Галина Ивановна охнула. Медсестра недавно вышла на пенсию, и, как и многие женщины в этом возрасте, была склонна к излишней впечатлительности. Пару лет назад на Ямале произошла вспышка сибирской язвы. Очаг инфекции ликвидировали, но эта история по-прежнему вызывала у нас тревогу.

— Не похоже, —поспешил я успокоить коллег. — Повреждения явно травматические: распоротое брюхо, рваные раны на теле. Это либо хищник орудует, либо местные друг с другом что-то не поделили и отыгрываются на оленях.

— Все это очень увлекательно, но нам что делать? — вмешалась Зорина. Это была первая ее экспедиция на Ямал. Молодой гинеколог, только что после ординатуры, Зорина отличалась большими амбициями и аппетитными изгибами, которые стали объектом особого внимания со стороны Гаврилова.

— Через три дня нас заберет вертолет, — я раскрыл журнал со списком пациентов. — А пока занимаемся тем, для чего мы сюда приехали: осматриваем всех, кто придет на прием.

* * *

На прием никто не пришел. Мы прождали до вечера, слоняясь из кабинета в кабинет, гоняя чаи и рассказывая байки из практики. Наш медицинский пункт располагался в одноэтажном здании старой амбулатории. Большую часть времени она стояла законсервированной в ожидании выездной бригады медиков. За неделю до прилета мы связались с Илко и попросили его подготовить здание. Из года в год врачи принимали здесь пациентов, здесь же отдыхали и спали. Так было раньше, так было и в этот раз. За одним исключением: коренным жителям не было никакого дела до медосмотра.

Я вышел на крыльцо. Стемнело: солнце растворилось в облаках, бараки тонули в полумраке. На пороге одного из них сидел Илко и набивал трубку табаком. Вспыхнуло пламя. Ненец затянулся, выпустил дым. Обвел взглядом свое крошечное королевство.

Нюртей пребывал в статусе полузаброшенного поселка. Немногочисленное население покинуло ветхие дома, затерянные посреди тундры. Остался только Илко. Его жена умерла, дети осели на большой земле, и ненец решил, что смысла кочевать больше нет. Он обустроился в бараке, ходил на охоту и рыбачил, следил за порядком в поселке и пару раз в год встречал экспедиции геологов или бригады врачей.

Я спустился с крыльца и направился к ненцу. Рядом с его бараком располагался загон с четверкой оленей. Животные, свернувшись серыми комками на земле, проводили меня воловьими взглядами.

— Илко, сегодня снова никто не пришел, — начал я. — Ты можешь поговорить со своими?

Ненец неопределенно повел плечом и затянулся.

— Они не послушают меня, доктор.

— Тогда отведи меня к ним. Я сам поговорю. Мы же не просто так сюда прилетели. Если им на свое здоровье плевать, пусть подумают хотя бы о детях!

Я старался, чтобы мои слова звучали искренне и убедительно, но, похоже, на Илко они не возымели должного эффекта: ненец прищурился и едва заметно ухмыльнулся. Он прекрасно знал, что врачи приезжали в эту дыру не ради возвышенных идеалов, а за длинным рублем. Если мы провалим план медосмотров, о премии можно забыть.

— Хорошо, доктор, — протянул он. — Завтра я отвезу тебя на стойбище. Но не обещаю, что там кто-нибудь будет. Все уходят.

Я коротко кивнул и, попрощавшись с Илко, вернулся в амбулаторию.

* * *

Шаги на крыше.

Я сел в постели и вслушался. Вместе с Гавриловым и Фокиным мы спали на кушетках в подсобном помещении. Зорина и Галина Ивановна отдыхали в соседней комнате.

Помещение тонуло во мраке. Тихо сопел Гаврилов. Похрапывал Фокин. Я напряг слух… Вот он, звук сверху: топ-топ, топ-топ.

Гаврилов зашевелился. Хирург приподнялся в постели и сонным взглядом уставился на меня.

— Леха, это ты, что ли? — просипел он.

— Кто-то ходит по крыше, — я вылез из постели, натянул джинсы и свитер.

Гаврилов последовал моему примеру. Мы выбрались из подсобки и по темному коридору направились к выходу.

— Постой, — прошептал Гаврилов и скрылся в комнате.

Через мгновение он появился с ружьем в руках. У Гаврилова был охотничий билет, и в каждую экспедицию на Ямал он брал двустволку в надежде подстрелить зайца или утку, но обычно на это не хватало времени, и ружье так и лежало зачехленным.

— Вдруг медведь, — пояснил хирург, поудобнее ухватывая цевье.

— На крыше?! — я не сдержался и прыснул от смеха, но мое веселье тут же оборвалось, когда сверху раздался приглушенный топот.

Мы замерли. Шум повторился. Гаврилов коротко кивнул, и мы двинулись к двери. Открыв ржавый засов, вышли на улицу. Холодный воздух дунул в лицо. Осторожно ступая по крыльцу, я отошел подальше и задрал голову. В едкой тьме мерцало зеленым: северное сияние. Изумрудные всполохи искажали реальность, придавая всему потусторонний оттенок, словно весь мир оказался за бутылочным стеклом.

Гаврилов встал напротив крыльца и нацелил ружье на крышу. Мы вслушивались и всматривались.

Порывы ветра. Мерцающий свет. И больше ничего.

Сзади дома бухнуло: кто-то спрыгнул с крыши на землю? Мы переглянулись, и, прижимаясь к стене, поспешили к противоположной стороне барака. Гаврилов шел впереди с ружьем на изготовку. Завернув за угол, мы увидели привычную картину: груды металлолома, ржавые бочки, разломанные ящики и прочий хлам.

Я вгляделся во мрак. Между двух заброшенных бараков, расположенных метрах в ста от нас, удалялся человек. Он шел быстро, но как-то неловко — то и дело пошатываясь и прихрамывая. Мне не хватило мгновения, чтобы получше его рассмотреть: тьма поглотила фигуру.

— Ты видел? — прошептал я.

— Может, Илко пьяный шарахается? — предположил Гаврилов, опуская ружье.

* * *

Но Илко не пил и по крышам не лазил. Именно так он сказал утром, когда мы осторожно поинтересовались про ночной инцидент.

— Если не ты, тогда кто это был? — не унимался Гаврилов. — Местный со стойбища?

— Нга приходил, — бросил Илко, поправляя сбрую на олене.

Мы ежились возле барака ненца. Попыхивая трубкой, Илко готовил к поездке упряжку из четырех оленей. Моросил дождь. Я посмотрел на Фокина, который с задумчивым видом застыл возле нарт. Педиатр разбирался в местном фольклоре, поэтому я ждал от него пояснений, прекрасно понимая, что от Илко я их точно не получу.

— В мифологии ненцев Нга — это одновременно название злого божества и общий термин для страны мертвых, — Фокин забрался в нарты и похлопал по пустующему рядом месту. — Поехали, Алексей Петрович. Хочу к обеду вернуться.

Я кивнул на прощание Зориной и Галине Ивановне, которые наблюдали за нами с крыльца амбулатории, и, оставив Гаврилова за главного, уселся в нарты рядом с Фокиным. С утра я решил, что поеду на стойбище вместе с педиатром. Ненцы уважали бывалого врача, не один год лечившего их детишек. Долгое время он был начальником выездных медицинских бригад, но бумажная волокита и стрессы, связанные с организацией экспедиций, настолько ему надоели под старость лет, что в этот раз бразды правления достались мне — терапевту.

Илко стукнул шестом по оленю-вожаку, и мы тронулись, оставляя позади Нюртей. Дорога по тундре заняла два часа. Однообразие пейзажа саднило глаза: бурые просторы, поросшие мхом и ягелем, убегали в бесконечную даль и сливались с набрякшими тучами. Мысли стелились за горизонт: я думал о том, как вернусь домой и обниму Алену с сынишкой, почувствую их тепло и увижу улыбки…

Нарты подпрыгнули на кочке. Впереди показалась остроконечная верхушка чума, рядом чернели кривые бревна загона для оленей. Он пустовал — как и все стойбище ненцев: ни души вокруг.

— Где все? — поинтересовался Фокин.

Илко пожал плечами и остановил упряжку. Мы выбрались из нарт и осмотрелись. В предыдущие экспедиции я несколько раз бывал на стойбищах в окрестностях Нюртея и хорошо помнил, что временные поселения ненцев состояли из десятка чумов и пары-тройки загонов, до отказа набитых оленями, рядом с которыми неспешно возились местные. Сейчас же посреди обширного пространства высился лишь один-единственный чум. Поблизости от него еще виднелись круги из слежавшейся травы — участки, где раньше стояли другие чумы.

— Все ушли, — подытожил Илко.

— А зачем оставили чум? — удивился я.

Ненец не нашелся, что ответить: почесал затылок и направился к жилищу из оленьих шкур.

— Хозяин? — позвал Илко, приподняв полог чума. Он скрылся внутри, и мы с Фокиными, переглянувшись, последовали за ненцем.

Сквозь отверстие наверху падал тусклый свет, которого едва хватало на то, чтобы рассмотреть обстановку. Типичный быт кочевников, я видел его не раз: дощатый пол с разложенными по бокам цветастыми матрасами, печка-буржуйка в центре, рукомойник рядом, по углам — небольшой столик, баки с водой и ящики. Странность заключалась в том, что по всему помещению были разбросаны одежда, тряпье и посуда — алюминиевые кружки, ложки, кастрюли, — а у наших ног валялся перевернутый на бок чугунный котел. В воздухе застыл тяжелый запах: железистый, резкий, хорошо мне знакомый по прозекторской в районной больнице — запах крови.

Я опустил взгляд: на досках, сквозь которые виднелись земля и чахлая трава, подсыхали алые лужицы.

— Что здесь произошло? — спросил я Илко.

— Оленя варили, — как обычно сухо ответил ненец.

— А где хозяин чума? — вмешался Фокин.

— Его нет, — Илко вышел на улицу, оставив нас в замешательстве.

Фокин еще раз оглядел бардак в помещении, а затем посмотрел на меня. Его глаза, всегда слезившиеся в ветреную погоду, выражали беспокойство.

— Что-то здесь нечисто, Алексей Петрович, — покачал он головой.

— Получается, ненцы собрались всем стойбищем и уехали, оставив один чум? — уточнил я.

— Получается, так, — согласился Фокин. — Но это очень странно. Ненец никогда не будет каслать без своего чума. И гляньте на этот беспорядок: собирались как будто в спешке, все бросили и ушли.

— Может, драка была? — я кивнул на следы крови на полу.

Фокин развел руками и поджал губы.

— Местные, когда напьются, могут быть агрессивными, но я не вижу здесь ни одной бутылки водки, — размышлял он вслух.

Я понял, что несколько последних минут едва дышал — настолько плотным и тошнотворным был воздух. Пора уходить.

Мы вышли из чума. Илко, покуривая трубку, дожидался нас возле упряжки. Олени понуро щипали траву. С севера тянуло холодом, а небо стало густым и темным, предвещая первый снег. Я поежился и, поглубже натянув вязаную шапку, направился к нартам.

* * *

Мы вернулись в Нюртей: бараки поскрипывали от порывов ветра, сумрак закрался между ветхих построек. Илко остановил упряжку возле амбулатории. В тот же миг на крыльцо выскочила Зорина, на ходу застегивая куртку.

— Вы не видели Галину Ивановну? — ее голос дрожал от тревоги.

— Нет, а что случилось? — я спрыгнул с нарт.

— Пропала куда-то, — возле соседнего барака показался Гаврилов с ружьем. — Как только вы уехали, она сказала, что пойдет ягоды собирать. И до сих пор не вернулась. Я уже дважды вокруг поселка обошел — нигде ее нет.

— У озера смотрели? — спросил Илко.

Гаврилов отрицательно покачал головой. Озеро располагалось в двух сотнях метров от Нюртея. Илко натаскивал из него воду для своего домика и амбулатории. Путь к водоему лежал через топкие участки тундры, поэтому наша бригада если и ходила к озеру, то лишь для того, чтобы сделать снимки на память. Впрочем, Галина Ивановна уже успела сфотографироваться по приезду, поэтому с трудом представлялось, зачем бы она сегодня потащилась к воде. Но это было единственное место в окрестностях Нюртея, которое не проверил Гаврилов.

Фокин и Зорина остались в амбулатории, а мы втроем направились к озеру. Резиновые сапоги чавкали по влажному мху. Вскоре впереди блеснула стальная вода.

На берегу распласталась Галина Ивановна. Она лежала на спине, раскинув руки, при этом голова женщины почему-то уткнулась лицом в землю: ее крашеные в рыжий цвет волосы контрастировали с бурой землей.

Лишь подойдя ближе, я понял, что было не так: голова, отделенная от туловища, лежала чуть выше шеи, из которой в рванине мышц и сухожилий белел позвонок.

Гаврилов шумно выдохнул. Илко застыл на месте. Я дрожал от озноба: вспомнилось, как Галина Ивановна приводила ко мне на прием мужа и дочь, переживала за их здоровье. Они остались в Салехарде, и Галина Ивановна к ним больше не вернется.

Я присел возле отделенной от туловища головы и осторожно ее перевернул. Лицо женщины превратилось в месиво из разодранной кожи, багрового мяса и налипших травинок. Пустые глазницы сочились кровью.

Что-то изменилось вокруг: стало тише, будто тундра — и без того немногословная — задержала дыхание. Я поднял голову и ощутил холодные касания на коже: падал снег.

* * *

Мы уложили тело на кушетку в смотровом кабинете. Голову, убранную в пакет, разместили рядом — возле шеи. Фокин и Зорина в оцепенении наблюдали за нашими действиями.

— Кто это сделал? — выдавила гинеколог.

— Мы не знаем, но, наверное, медведь или волк, — стараясь сохранять самообладание, ответил я, хотя прекрасно понимал, как фальшиво и неуверенно прозвучали мои слова. — Какой-то крупный хищник.

Илко хмыкнул и покачал головой. Вчетвером мы уставились на него.

— Ты что-то знаешь? — нахмурился Гаврилов. — Это ночной визитер сделал, да? Кто это был?

Ненец пристально посмотрел на хирурга и тихо сказал:

— Надо уезжать. Я вызову вертолет по радио.

Илко вышел из смотровой: по коридору удалялись его шаги. Гаврилов схватил ружье и выскочил следом.

— Стой! — крикнул он. — Со мной пойдешь!

Когда они ушли, я плюхнулся на стул и потер лицо. Глаза щипало от ртутного света ламп, носоглотку саднил запах крови. Фокин подошел к трупу Галины Ивановны.

— Одежда целая, — сказал он, осматривая тело. — Если это был зверь, он наверняка бы разодрал куртку.

— То есть, это сделал человек? — голос Зориной сорвался. — Но кто на такое способен? Здесь что, маньяк ходит?!

Девушку била крупная дрожь, губы дрожали, лицо побледнело. Еще чуть-чуть, и паника накрыла бы ее с головой.

— Света, собирай вещи, — как можно спокойнее сказал я. — Мы уезжаем. Илко вызовет вертолет со спасателями, они будут здесь через несколько часов.

Зорина обхватила себя руками и, кивая головой, направилась к выходу.

В то же мгновение снаружи раздался истошный вопль. Еще секунда — и прогремели два выстрела.

Мы застыли в испуге. Первым очнулся Фокин:

— Это Илко кричал? — спросил он.

Я подбежал к окну. Вгляделся в сумрак: шел мелкий снег, и за его завесой с трудом просматривались темные бараки на другой стороне улицы. Фокин встал рядом со мной, часто и шумно дыша.

— Я их не вижу, — прошептал я.

— Что с ними случилось? — дрожащим голосом спросила Зорина.

Я отошел от окна.

— Очевидно, на них кто-то напал, и Гаврилов открыл огонь.

— Крик и выстрелы раздались со стороны домика Илко, — Фокин кивнул на барак через дорогу, чуть правее от нас.

— Пойду проверю, — я надел куртку. — Оставайтесь здесь и ждите нас.

Фокин и Зорина переглянулись.

— А вдруг на вас тоже нападут? — в глазах девушки блеснули слезы.

— Света, и что ты предлагаешь делать? Сидеть здесь? — я раскрыл дверь и вышел в коридор. — А вдруг Гаврилову и Илко нужна помощь? Галину Ивановну мы уже потеряли.

Я покопался в ящиках, расставленных у стены, и вытащил топор: мы кололи им дрова для печки. Теперь он станет моим оружием.

Продолжение здесь

Группа ВК с моими рассказами: https://vk.com/anordibooks

С ней было ожидаемо нелегко, иногда будто с самим собой разговаривал. Это лишь неопытному уху со стороны могло показаться, что шла беседа двух милых друзей, обменивающихся после долгой разлуки интеллигентными колкостями.

– Зато работаю каждый день. Не помню, кто научил меня видеть разницу.

А вот это он понимал. Иногда хотелось сосредоточиться, не слышать посторонних шумов и размышлять «в безопасности», в зоне комфорта, в родных стенах дома. Но даже его привилегированное положение не всегда позволяло это делать. Начальство, когда долго не видело, начинало пускать слёзы. Бранились, накидывали сверху дел, не понимая, что уединения от увеличившегося объёма требовалось только больше. Приходилось как-то лавировать.

– Значит, Андрей Дмитриевич, говорите, тоже бывал у вас на приёме? – нарочно топорно сменил он тему, грубо перейдя сразу к делу.

И Вера Борисовна оценила такой ход, улыбнулась. Это было очко в его пользу как специалиста в её области.

– Дважды, – ответила она. – С первого раза не понял, что руки ко мне тянуть не нужно…

Данила изобразил гримасу неловкости. Комично получилось, и оба рассмеялись.

– А что же … эти?  Его «амазонки»…

Вера Борисовна игриво захлопала ресницами. И ответила словами из песни:

– Мало-мало-мало-мало-мало огня…

Напела. Красивый голос. И сама как таёжная сказка. Тут даже не надо было понимать Андрея Дмитриевича. Закрутить с тридцатидвухлетним психологом утончённого ума и выжигающей глаза внешности хотел бы любой. Хоть раз крутануть столь раритетную пластинку на своём граммофоне. Ей даже просто могли платить за визиты сюда и приходить поглазеть, послушать. Конечно, она своей внешностью пользовалась. Но, судя по всему, сугубо в профессионально-финансовом поле, в личное такие люди, как Вера Борисовна, с работы ничего не запускают. В обычной жизни, скорее всего, была скромна и одинока. Вот она, поломанная туфля сапожника или погнутый докторский стетоскоп.

Разумеется, ничего она ему не показала. Мол, приходите, изымайте, хранится всё здесь, других рабочих архивов не имею. Что до убийства – сама не думала ни на кого, а психов – так их тут полгорода было. Практика у Веры Борисовны процветала. Здесь хорошо жили только Вяземские и Вербицкие, и те, кто на них работал. Не обязательно напрямую, но в дочерних предприятиях или в зданиях, которые принадлежали им и абы кого туда не «заселяли». «Естественный отбор» во славу единственных! Она и сама выбрала себе кабинет в семиэтажном офисном центре, где заседал Вербицкий, лишь потому, что здесь можно было почувствовать себя как в столице или даже Европе. Здание класса B+. Чистенько, дорого и все улыбаются. А несколько лет назад она продала квартиру, скопив, наконец, на приличный домик за городом, где смогла разводить любимые цветы. И, можно сказать, совсем стала счастлива. Вот этим поделилась уже от сердца.

– Что ж о цветах-то не заботитесь? – напоследок спросил Данила, когда вкривь или прямо хоть что-то у знал о некоторых из её клиентов из офиса Вербицкого.

– Да не свет это, не свет, – словно её уже достали этим вопросом, ответила Вера Борисовна. – Иранские удобрения. Хотела подешевле, с рук. А вышло вот так…

Данила осмотрелся. Развёл удивлённо руками, указав на роскошь, в которой она сидела, и он перед ней, за столом, с другой стороны.

– Подешевле? С рук?

– Сто двадцать квадратных метров, – просто ответила Вера. – Весь мой первый этаж. Знаете, во сколько обходится содержание такой оранжереи?

Он не знал. И поднялся.

– Понятно. Сто двадцать метров. Ухожу…

Вот же паучиха. Хоть не критично, но обдурила малость. Ночью сделали копию с её журналов, открывали кабинет. В сейфе хранились только плёнки – ей-ей как у западных психологов! Вербицкий был у неё на приёме четыре раза, и раз – у её помощницы Светланы. Пять получалось в итоге. Но, признаться, всё говорило не против неё. Не суйте, мол, нос не в ваше дело. Большего о внутреннем мире и проблемах убитого она всё равно сообщать не собиралась. Скорее всего, не скажут ничего и плёнки. Главное, что они с ней друг друга поняли, и что-то сильно сомнительное после того, как совершилось убийство, скрывать бы она не стала. Может быть, Вербицкому удалось дотянуть докуда-то руки, и Вера не хотела говорить о других визитах по этой причине. Нечем тут было хвастаться, когда речь шла об Андрее Дмитриевиче. Вера Борисовна не «амазонка». Могла же она «оступиться»? Но быстро сделала для себя выводы.

– Обед-обед-обед! – Данила издалека показал на часы Кириллу и Жене, когда вышел после четырёхчасовой беседы с психологом. Время с ней пролетело незаметно. С двумя её девочками поговорит позже. Если не передумает.

Опер и следователь тоже дали понять, что ещё не обедали. И пришлось сесть с ними в машину, чтобы ехать на дачу к Вербицкому. В офисной столовой захватили кофе, печенье и бутербродов с колбасой. Жевали в дороге. Стажёр, который был поставлен охранять комнату с «амазонками», ждавшими допроса, позвонил в пути и спросил, что с ними делать, коли все так неожиданно разъехались.

– А ничего, – ответил Данила в трубку. – Главное, не выпускать и не давать работать. Никакой плазмы, журналов, мобил, пусть занимаются только друг другом… Что?.. Да хоть глаза пусть выцарапают, но сидят и ждут нас до вечера. Открой им окно подышать…

Дима потом прослушает запись. Данила оставил цифровой диктофон под столом. Иногда, когда медузы-горгоны сходились в одном пространстве и им ничего, кроме кислорода в окно не оставляли, таких чудес могли наговорить. Интересно будет узнать…

Только и успели доехать до дач, когда пришла смс от Валеры Казанцева. Данила запросил на всякий случай имена последних девиц. Выяснилось аж три. Те самые, что приносили на Вербицкого и Вяземского с Дорогомиловым заявления, но потом забирали. Переслал сообщение сразу Кириллу.

– Я тут один управлюсь, – сказал он им, отправляя обоих.  – Сами поговорите с девочками. Звоните, если что…

Делать нечего, он старший. Хотели подучиться у него, работая рядом, но рук и вправду не хватало. С Москвы уже начали звонить со всего верху, расследуйте, мол, найдите, посадите, обезглавьте. Такого хорошего человека завистники погубили.

На дачу пришлось прокатиться не просто так. Кроме того, что хотелось взглянуть самому, в каком направлении ушёл преступник, произошло ещё одно событие. По нему собственно Мишины ребята и звонили. Два давнышних соседа Вербицкого, Багров и Батурин, чьи дома стояли ближе других, попались недавно, и попались вдвоём. Оба были из списка подозреваемых, беседы с ними запланировали на поздний вечер. Однако ребята успели проникнуть в дом убитого сами. Воспользовались тем, что много входов и окон, оторвали оградительную ленту и даже прикатили тележку. Пытались вывезти сейф, но охранник увидел. И Мишина группа теперь ждала, чтобы обоих забрать в отделение. Знали, кем послан Данила, с уважением отнеслись к ожиданию.

– Чего полезли-то? – спросил он у обоих. Снял с них наручники, когда остались втроём в одной из комнат. – У вас же дома ничуть не беднее…

И что бы они не ответили, он уже знал – убийцы среди них не было. Отпустил бы раньше, чем разносчика пиццы, доведись беседовать с ними с первыми.

– Да денег он должен нам, – сказал за двоих Багров. Батурин в подтверждение кивнул головой. – Больших денег, почти семьсот тонн, зелёными. Наличкой брал. По-соседски, без расписки. Нам тоже так давал, под честное слово. Только спросить-то с кого теперь? Мы ж подтвердить не можем. А в сейф наше при нас же и клал. Позавчера. Вот мы и…

В общем, ребята влипли. Убийство, конечно, на них не повесят, своё слово для Мишиной группы он скажет. Но для подобных изъятий долгов у покойных имелись суровые номерные абзацы в тонкой книжке УК. Теперь это станет заботой адвокатов.

– Миш, забирай!.. – позвал он коллегу через дверь. – Не они, – добавил, когда тот вошёл. Положил перед ним на стол наручники. – Вроде не буйные…

С женщинами всегда было сложнее. Как бокал с охлаждённым вином, с туманной испаринкой на стекле – не всё сразу видно. Вроде и знаешь, каким будет вкус, перед тем, как разлить, бутылку держал в своих руках. Но каждый глоток словно сюрприз. Были и среди мужчин преступники, которым удавалось его обмануть, пусть ненадолго. Но не в провинциальных городках или дачных посёлках. К жительству в таких местах был склонен иной мужской контингент, немного попроще. Его он видел насквозь, простой, словно розовый бисер на вышивке. Такими и были Батурин с Багровым.

Что ж, придётся заново выводить весь близкий круг, который на данный момент становился прозрачным, понятным. Его отпустили на неделю, и времени было достаточно. Не было задачи найти убийцу, важно было понять, есть ли он в ближайшем окружении. Киллеры, кредиторы, завистники, должники – хлопоты Мишиной группы. Данила чувствовал, что без личного тут не обошлось, и дело было не только в количестве нанесённых ударов. Иногда и обычный заказняк маскировали под что-то подобное, жуткое, бытовое. Отбрасывать то, что и сейчас, возможно, была маскировка, опыт работы не позволял. Масса нюансов действительно переплелись слишком тесно. Как говорят доктора, симптомы одного заболевания похожи на симптомы другого. При слишком личном и «горячем», свежем, как правило, оставляют много следов. При более «холодном» и отсроченном варианте всё может выглядеть выверенным и продуманным, меньше следов и больше изящества. Как с тем известным мексиканским блюдом. Убийца в доме Вербицкого наследил достаточно, даже оба орудия оставил на месте. Но в то же время многое из этого пока было бесполезным и ни к чему не вело. Включая след обуви и протекторы шин, взглянуть на которые его позвали.

Забор. На прутьях остался кусок искусственной кожи, с кровью самого Вербицкого. Значит, были перчатки. Залез, осмотрелся, спрыгнул. В посёлок попал, скорее всего, той же дорогой. Камеры все обошёл, потому что знал хорошо расположение. Их тут всего было пять – не ахти какое покрытие для деревеньки в двадцать четыре дома. Ну, типа свои, могучие олигархи и родственники, кто к ним посмеет сунуться? Ан вот, извольте.

Собаки перестали брать след за дорогой. И до неё-то путались. Потом даже пошли за одним из оперов. Но первый раз, когда остановились за ограждением, след лысых шин обнаружили прямо за обочиной. Рисунок хороший, но очень уж походил на квадрат Малевича. Чёрный, красивый и непонятный.

Пока он возился и ползал в траве, пачкая джинсовые коленки, рядом на пригорке появилась молодая женщина. Спускалась по тропинке в его сторону. С открытой улыбкой, хорошо одета, и грациозна как горная серна. Сразу было видно, не местная, из приезжих. Ибо первое, что бросилось в глаза – вкус и достоинство во всём облике. Интересно, что делал тут этот цветок, в поволжской пыли? Грязи, как ни странно, в это время года не оказалось. Приехала, наверное, навестить родителей. Жила где-нибудь в соседнем посёлке или каталась на яхте, которых у берега на якоре стояло судёнышек пять или шесть. Сейчас вышла просто прогуляться.

– Что-то потеряли? – с улыбкой спросила она. – Помочь?

Ну, надо же. Его приняла за деревенщину.

– Ага, – ответил он ей, почти не отвлекаясь. – Я поищу здесь, а вы – вооооон там. Потом поменяемся…

Бегло взглянул на неё вблизи.

Сохранив улыбку, не изменив длины шага, женщина прошла мимо него. Не обиделась, не испугалась, но поняла. Главное, подобрать нужную интонацию. Плюс немного несложной мимики. Правильно заметил один из героев Тарантино: «Не важно, ЧТО вы говорите, главное – КАК вы это делаете…»

Лазанье по кустам ничего не принесло. Кроме общего понимания, которое и так можно было получить от Мишиных ребят. Просто захотелось пройтись везде самому, головой преступника. Даже закрывал глаза иногда, представляя ночь, защитную темноту и прохладный ветер. Безусловно убийца хорошо знал местность. Вот тут он остановился и вышел из машины. В семи метрах от дороги, нарочно съехал в сторону, что б даже в свете фар за зелёной изгородью его авто не заметили. Прошёл до забора и перелез. Какое-то время выжидал момента у цветника Ли Сюня, а затем отворил дверь и вошёл. Интересно, он знал, что та будет не заперта, или готов был проникнуть как-то по-другому? А ещё, возможно, его запустили. Запястья позволил связать, потому что угрожали огнестрельным оружием. Но пулей убивать не хотели, только своими руками и ножом. Выполнил задуманное за несколько минут, насладился результатом и тем же путём покинул дом. Уехал потом в неизвестном направлении. Впрочем, как до этого тут и появился. Даже здесь, вдалеке от трассы, было шесть разных дорог – во все шесть сторон света. Местные гордились своим городком. Небось и два солнца всходило на востоке.

Снова позвонил стажёр.

– Данила Александрович, они тут драку устроили. Я их по разным комнатам рассадил. Две требуют адвоката...

Сцепились-таки «амазонки».

– Кто первым начал?

– Алёна. Аллочку хотела побить, но та её навозила мордой по полу. Что делать?..

– Верни всех назад и сядь вместе с ними... Драться не давай, остальному не препятствуй. И это... Ты бы масла в огонь подлил что ли. Пусть не молчат.

– Как… подлить-то?..

– Придумай что-нибудь... Скажи, что Альбина самая красивая. Оказывай только ей знаки внимания.

– Данила Саныч?..

– Да шучу я! Просто придумай. Девушке своей позвони, если сам не можешь…

И повесил трубку.

Комната пахла мармеладом и пахлавой. Сладкое стояло на столике в вазочках, а рядом дымился в прозрачном чайничке чай. Кружка в маленьких руках китайца казалась просто огромной. Скромная осанка, небольшой сколиоз. Покорные глаза привыкшего подчиняться человека.

– Ли Сюнь, – попробовав душистый отвар, обратился к нему Данила. – Вспомните все последние гулянки. Кто был, во сколько приехал-уехал, как часто выходил подышать к вашим клумбам. Друзья, женщины, гости…

Маленький человечек отвечал односложно. Лишнего не говорил, от себя ничего не добавлял. Если не спрашивали, просто молчал. Потому всё пришлось собирать как пазл, спрашивать нужное, опираясь на гипотетическое. Таков был менталитет, не умысел. Вот же восточные люди, убил на него целых два часа, а ничего. Только давно всем известное и самые ничтожные мелочи. Подобными мазками завершают картину, готовую, когда она есть, нарисована. Управляющий и повар поведали ребятам Миши намного больше про последние загулы хозяев. А пять лет назад, как рассказал управляющий, на теплоходике, будучи в хмельном азарте, Вербицкий и Вяземский с Дорогомиловым этого Ли Сюня самого напоили. А потом подвешивали за ноги и окунали в воду с борта, рыбалили, так сказать, волжскую акулу «на червячка» приманивали. Тогда ещё была жива мать Вербицкого, и чтобы китаец не ушёл, наутро, протрезвев, в качестве извинений подарили ему целую пачку долларов. Кажется, тысяч двадцать. Незавидной была судьба у маленького самурая. Но очень доходной. И, к слову, какой же он самурай, если китаец? Тогда уж Джеки Чэн! Стиль Пьяного Мастера. Каждый выбирает свою судьбу и сколько готов в ней вынести. Этого Вербицкого на самом деле мог заколоть любой человек с улицы. Даже о спину управляющего Гены умудрялся когда-то тушить окурки, и тоже ему платил, за каждый ожог отдельно. Весело прожил свою короткую жизнь Андрюша Вербицкий. Таким даже черту по итогам прожитого подводить было не нужно – сама, ещё при жизни, светилась ярко-чёрным. Очень часто, по каким-то неясным, совсем неюридическим законам, смерть подобных субъектов тянула за собой кровь многих других. Хотелось надеяться, что пара капель, выступившая на разбитой Аллой губах Алёны, окажется последней.

В офисе Данила появился после обеда. Наверное, ближе к четырём. Разумеется, сразу пошёл взглянуть на «амазонок». Первой, завидев его, навстречу вскочила Алёна. Требовала разобраться. Как и накануне, духом была тверда, но по полу Аллочка навозила её лицом прилично. Снова сидели вместе с Альбиной зарёванные. Требовали отпустить к Вере Борисовне. Чуть не поссорились, которая из них первой пойдёт. Алла ещё повторно попросила адвоката, сказала, что всех ненавидит и не может больше тут находиться. Снова расплакалась. Побитая Алёна держалась как камень. Даже улыбалась, видя слёзы «подруг».

– Что произошло? – выведя стажёра в коридор, пожелал Данила узнать сначала его версию.

– Ээээ… Фамилию забыл... Гражданка… Алёна назвала гражданку Аллу неумелой норовистой сучкой. Схватила за волосы. Я видел сквозь дверь. А когда вошёл, еле разнял. Цепкие у Аллы Валерьевны руки, сильней она оказалась…

Вроде все три числились в некоем полуэскортном «секретариате» Вербицкого. Но, видимо, внутри были свои различия и разногласия, раз обижались и называли друг друга такими словами. А про Алёну другие сотрудницы офиса поговаривали, будто год назад Андрей Дмитриевич чуть не женился на ней. Целых три дня тогда ходил такой слух, но быстро угас на четвёртое утро. Вербицкий протрезвел и вернулся к работе.  Единственный раз, говорят, когда видели плачущей Алёну Велеславовну. Может, до сих пор чувствовала себя примой в сравнении с другими, поэтому всех называла проститутками?.. Корона – она ведь такая. Один раз надень, а обод потом всю жизнь на голове чувствовать будешь. Даже если не на неё примерял.

Неуютные появились ощущения после третьего разговора с «амазонками». Алиби у Алёны так и не подтвердилось. Но всё равно сомнения в причастности любой из них выросло до порога отказа от подозрений.

– Вера Борисовна!.. – окликнул он её у лифта, около шести часов, когда вышел подняться в столовую-кафе на четвёртый этаж. Нужно было успеть перекусить до закрытия и взять йогурты девочкам, с ними он ещё не закончил. Хозяйка психологического кабинета тоже направлялась наверх. Её кабинет был на третьем.

– Сегодня допоздна?

– Алла Валерьевна и Альбина Петровна ещё у вас, – сообщила она про двух амазонок. – Если задержите их, то я бы пошла домой. Буду признательна. Они у меня сегодня на шесть и на семь…

– Можете ехать, – весело кивнул ей Данила. – Для вас – задержу…

Восхитительно и благодарно улыбнулась. Оставив при этом поднятым барьер.

– Хотела заняться цветами… – объяснила.

Он снова улыбнулся в ответ. С удовольствием сам помог бы ей с домашней оранжерей, а затем сводил бы в парк, в театр или в кино. Защита у неё была, однако, как бронежилет. А времени его снимать и лишних усилий в запасе на это не имелось.

Йогурт, спустившись, передавал уже в руки стажёру.

– Не вернусь через пару часов – отпустишь до завтра, – распорядился напоследок Данила насчёт «амазонок». А сам на стоянке прыгнул в машину. Помчался с водителем из офиса Вербицкого по узеньким улочкам городка.

Кирилл и Женя объехали девушек по наводке Казанцева. Вернее, успели только двух. А по пути, когда выдвинулись к третьей, позвонили родители первой, Оксаны. Там изначально, что дочка, что мама с отцом, отказывались разговаривать. Девушка вообще замолчала, выбежала из комнаты. Отец, правда, потом намекнул, что два года назад, когда всё случилось, от Вербицкого к ним приезжали. Оставили денег, много, и велели молчать. До сих пор ни копейки не потратили, показали пакет. Он и говорить-то начал, только когда поверил, что московский следователь интересуется, и что сами Кирилл и Евгений работают с ним, а не с районным отделом, где проживала семья. Про ночь убийства Вербицкого сказал, что Оксаны накануне дома не было. Но вроде была у подруги, по-тихому дал её номер. А как позвонили договориться о встрече с подружкой, та рассказала, что неделю её уже не видела. И следом уже позвонил отец. Сообщил, что Оксана после их отъезда… спрыгнула с крыши их двухэтажки. Сломала шею. Была ещё жива, но в больницу отправилась в тяжёлой коме. Боялись, не довезут. Данилу набирали из коридора возле реанимации. Сделать что-то в этой ситуации он не мог, но всё же решил доехать сам. На квартиру пострадавшей срочно отправили группу, осмотреть личные вещи и комнату. Юра говорил, что убийца мужчина, но чем чёрт не шутит? Разъярённая кошка становится тигрицей. Рост у Оксаны был выше метра семидесяти. И обувь по размеру близка – это ещё в прихожей Женя заметил.

– Как думаешь, признание?.. – первое, что спросил Кирилл, когда встретились в коридоре больницы.

– Не знаю, – честно ответил Данила. – А не перестарались? Меня с вами не было.

Оба пожали плечами. Не в первый раз вели подобные беседы, делали всё тактично и осторожно. Тем более, с девушкой поговорить не успели, а только с её отцом. Такое, конечно, бывало и хуже, чем сам разговор, вполне могло послужить триггером для прыжка. Следовало подумать об опытной женщине-сотруднице. С другой стороны, прошло несколько лет. И деньги взяли, и в инстанции выше за защитой не обратились, вообще взвалили на себя всю ответственность. Вот как тут судить, кто и в чём виноват? И в то же время всё походило, действительно, на признание. Осталось выяснить, где Оксана была той ночью, а эксперты поищут на одежде следы. Прыгать с высоты и лишать себя жизни в любом случае никогда никому не стоило. Ведь это всё большая иллюзия, что быстрое самовольное падение разжалобит кого-то там наверху, и поможет потом вознестись в рай на весёлом облачке. Скорее, протолкнёт только ниже. Короткий путь – путь в никуда…

Всё равно было жаль. Их всех. Прыгунов с летунами и глотателей таблеток с кислым уксусом. Нельзя не пожалеть человека, потерявшего надежду и способность принимать ведущие к чему-то правильному решения...

Девушка умерла, не приходя в сознание. Прямо на операционном столе. Из дома тем временем забрали её одежду на экспертизу, изъяли из квартиры ножи. А теперь перерывали двор. У отца был гараж, в который он не ставил машину, и там со своими подругами она иногда тусила. Играла в местной готической группе, что пару лет назад, однажды, участвовала в поволжском круизе. Они выступали на теплоходе, а Вяземский с Вербицким и Дорогомиловым оплачивали культурную программу для отдыхающих. Катали по Волге своих гостей и партнёров по новому бизнесу. Вот так и познакомились. Это после того волжского тура Оксана приносила заявление. На третий день, как только дали частный концерт в известном дачном посёлке. Два дня её группу, состоявшую сплошь из молоденьких девушек, оттуда не выпускали. В милицию отважилась прийти только она. И то с ней быстро вопрос «порешали», заявление пришлось забрать на следующий день. Группа после этого больше не репетировала, и каждая из пяти участниц отправилась дальше в жизнь своей дорогой. Об этом рассказал отец Оксаны, пока надежда ещё была и дочь его оперировали… Но всё оборвалось…

– Куда? – спросил Кирилл.

– Домой. В гостиницу…

Дело, на которое он не хотел выезжать, перестало приносить удовольствие. Утром первого дня он почти видел, чем и когда оно закончится. Но надежды на двух подозреваемых лопнули. Новые не появлялись. Теперь понимал, что если не подтвердиться версия с погибшей Оксаной, то он тут скорее всего больше не нужен. Дожмёт «амазонок» и сразу домой. Его задача была почти выполнена. Оставит только ребятам наводки, к чему и к кому присмотреться получше…

– Давай-ка в офис, – попросил он Кирилла, пока не повернули на ведущую к гостинице дорогу. – Документы забыл. На ночь ещё полистаю…

В многоэтажке Вербицкого он в третий раз за день встретил Веру Борисовну. Весёлую, счастливую. Будто отдохнувшую.

– Дождалась, – с улыбкой сказала она.

– Меня?..

– Ваших девушек. И моих клиенток.

– А как же цветы?

– Сегодня пусть вянут без меня…

Медленно пошли пешком. До остановки. Успевали ещё на последнюю маршрутку.

– Я по-прежнему не могу сказать вам, о чём они мне говорят. Непрофессионально. Но могу сообщить о другом. О том, что не сказано…

– Об убийстве? – пытался догадаться он.

– Неа, – играла она.

Пришлось изобразить на лице томительное мучение.

– Ни о чём, – после паузы произнесла Вера Борисовна, когда они оба остановились. – Любое слово клиента – тайна. Но когда слов нет, то и скрывать, стало быть, нечего. Альбина Петровна сегодня молчала. Впервые не сказала ни слова. Все два часа проговорила я, и она меня только слушала…

– А до этого… когда был с ней последний сеанс?

– Я на допросе?

Форточка, которая едва приоткрылась, захлопнулась перед самым носом.

Однако вид у него, вероятно, стал настолько расстроенным, что Вера даже рассмеялась. Вернула своим смехом хорошее расположение духа им обоим. Даже захотелось улыбнуться. Он не сказал о произошедшем на работе. Такое ни к чему. И был благодарен, что шёл сейчас не один.

Кофе они выпили недалеко от её дома. Домик был за городом, но в том направлении автобусы ходили до одиннадцати. В десять двадцать пять стояли под крышей автобусной станции, до которой также догуляли пешком. Сверху накрапывал дождь, а Вера переживала, будет последний рейс или нет. Перешли с ней на ты. И как только автобус появился, перед носом Данилы закрылись уже не окна, двери. Пусть будет так. Если эксперты ничего не выжмут из имеющегося у них за ночь, то утром плотнее займётся Альбиной. Она, в конце концов, ночевала в дачном посёлке. И Юра тоже не отрицал, что при всех мужских признаках, пусть и косвенных в большинстве, пару процентов на то, что убийцей могла оказаться женщина, он оставлял…

А ночью зазвонил телефон. Не мобильный, который он отключил, чтобы выспаться. Всегда в первые дни утомлялся сильно на новом месте. Звонил обычный, гостиничный дисковый, стилизованный под семидесятые. Данила нехотя протянул руку. В окно падал ранний свет, а, значит, было больше трёх часов утра. Поднёс трубку к уху, сказал «алло». И уже через несколько мгновений сел на постели, спустил с кровати ноги, готовый одеться.

«Кого-кого?.. – переспросил он. И уже глуше: – Когда?..»

***

Она застала его в спальне. Поставила предмет на прикроватный столик, когда смело прошла к нему и показала себя во всей красе. Была почти обнажённой, чуть распахнула лёгкую курточку. Голые, в красивых колготках ноги.

– Как… Ты?.. – успел он удивлённо спросить, ставя бокал с мартини на окно. Улыбнулся при этом неловко.

Но когда глаза статуэтки зажглись, сразу стал безвольным и потерял дар речи. Пустил слюну.

Вывела его в сад, где усадила. Крепко привязала руки к цепям, а ноги к сиденью. Забинтовала мерзкий рот. После чего убрала статуэтку в сумочку. Возможность шевелить руками по своей воле и мычать в тугую ткань к нему скоро вернулись. Ничего, никто не услышит. А вот он должен прочувствовать всё, иначе жертва напрасна.

Вербицкий был нежен. Сначала очень старался. Дорогомилов же – сразу груб. За это и получал теперь остриём, без всякой предварительной ласки. Будто рогом разгневанного бизона ему пробивало толстую шкуру с треском. Качели качались, она сама помогала им раскачиваться сильнее. И каждый раз животом он натыкался на нож. Голова его поникла быстро, уже после шестого соития с острой сталью. Пришлось тогда остановить это детское веселье с катанием и продолжить руками самой. Ей нравилось это делать. Сумеет насытить она – вдоволь насытят её. Когда же закончит работу, покажет её плоды тому, для кого всё делала. А в истинном и конечном смысле – для себя самой…

Часть 3 (ФИНАЛ)