Adagor121

В купе Дмитрий всегда предпочитал засиженным нижним местам свободные верхние полки. Заваливайся себе под потолок и спи хоть сразу. Не надо ни на кого смотреть, терпеть чьё-то присутствие рядом, когда голова под стук колёс начинает искать подушку. К тому же так в два раза дешевле. Всем нравилось получать выгоды больше и меньше за это платить. Особенно, если ты бедный студент четвёртого курса, то радуешься таким мелочам, будто выиграл в лотерею.

Вот только на этот раз, когда он сел в поезд на Казанском вокзале, ему повезло немного меньше. Конечно, не впервые – подобные заурядные мелочи случались с ним в поездах и раньше. И все они имели приблизительно один оттенок. Как только в купе появлялась семья с ребенком, и дитятку свою, усиленно лебезя перед ней, родители называли «заинькой», он понимал, что зоопарк будет ночью, скорее всего, настоящий – с криками, подвываниями и запахами. «Заиньки» с «лисоньками» и «медвежатами» будто нарочно рождались для этого.

Сонечку, которой было на вид годиков пять или меньше, родители называли Гномиком. Оно и понятно, почему – та была просто крохой. Да и большая цветная книжка с толстенными страницами в палец называлась «Белоснежка и семь гномов».

«Покажешь дяде Диме свои картинки?» – разговаривала мама с дочуркой тоненьким голосом умалишённой.

Девочка вела себя намного адекватней родительницы. Словно понимала, что Дмитрию этого было не нужно, и несогласно покачала в ответ головой. На всякий случай даже книжку прижала к себе. Вот он и решил – не всё так плохо. Капризные кисоньки и заиньки принадлежали условно к животному миру, тогда как гномики – почти что люди. Вон какие королевства строили! Огромные железные шахты, роскошные подземные дворцы с садами, не то что лисьи норы под корягой. Повезёт – и ребёнок не станет капризничать. Очень уж хотелось после сессии доехать до бабушки спокойно. Немного вздремнуть. Последний экзамен по истории был сдан на «пятёрку» утром, поспать после этого не удалось. Всё бегал, суетился, собирался, бабушке, родителям, друзьям накупил подарков. Отличница Вахрушева – и та не выжала на «пять». Что и говорить о том, насколько он был доволен своей отметкой.

Более того, маленькая Соня с серьёзным видом отложила свою книжку в сторону и достала детскую тряпичную сумочку. Вынула из неё отнюдь не игрушечный калькулятор, крохотный кнопочный телефон, блокнот, карандаши. Всё это разлеглось настолько аккуратно и упорядоченно, что сомнений совсем не осталось – ночь в купе пройдет тихо и мирно.

Ложиться нужно было пораньше, в Рузаевке встанут с летним рассветом. Да и наушники с музыкой немного выручали. Правда не в самый последний раз, месяц назад. Тогда двухлетняя «кисонька» вопила без перерыва, с десяти часов вечера. Не умолкла даже с рассветом, когда он покидал вагон. Сонечка была её старше и выглядела вполне разумной. Почти как её папа. Тоненький и противный голос супруги, предлагавшей ребёнку беспрестанно попить-умыться-поесть, достал и его. Он надёжно заткнул свои уши беспроводной Джаброй. Наверняка никакой работы в ноуте не было, просто уткнулся в него, что б жена «развлекалась» одна. Всему их купе за пять минут этой женщины стало много. Даже маленькой терпеливой Сонечке.

«Я карандаш из-за тебя сломала!» – пожаловался девочка на маму ей самой.

Взяла раздражённо вместо синего красный, и занудная родительница почти сразу от неё отстала.

«Если Гномик захочет спать, то папа перейдёт наверх, – сказала-таки напоследок мама и похлопала рядом с собой ладонью. – Тут место для Гномика…»

Еда. Вот, что он забыл купить. Пакет чипсов и орешки, один кофе три в одном, пирожок с яйцом и луком, который не успел проглотить перед экзаменом – весь его скромный запас. Неугомонная мамаша, отстав от ребёнка, уже через полчаса начала греметь внизу пищевыми контейнерами. Запахло соблазнительно котлетами, жареной курицей, свежими овощами и чем-то ещё сумасшедше будоражащим альвеолы. Семья, кажется, тоже собиралась сойти в Рузаевке, но стол накрывался так, будто ехать предстояло неделю. И сон, что почти что закрался в глаза, на время сбежал от Дмитрия. Живот взбунтовался, польстившись на все эти запахи. Так и пришлось лезть в рюкзак за орешками. Жёсткие, солёные, но питательные. Тихо ими хрустел и наблюдал за семьёй вполглаза сверху.

Марина сидела и ела одна. Гномик занимался рисованием и жестом руки отвергал все лакомства. Папа Михаил, пялившийся в монитор, над чем-то тихо посмеивался, прятал свои смешки и улыбку в ладонь. Марина видела это и бросала на него недовольные взгляды, мол, семьёй занимается только она, даже ест за троих. Остальным на её заботы плевать. Худенькая и щупленькая, молодая женщина уминала по-богатырски. Словно двужильный конь. Они с супругом сидели вдвоём на Сонечкином нижнем месте, тогда как девочка устроилась за столиком напротив. Пыхтела с карандашами прямо под Дмитрием. Купе их устоялось, и не было причин напрягаться. Каждый был занят собой...

Потом он, кажется, провалился в сон. Орешки недоел. Уснул на одной руке под музыку Чайковского. Никогда не любил классику, но засыпал под неё словно под шум дождя или лижущие нежно берег моря волны. Вагон попался, как назло, старый, колёса стучали громко. Так себе колыбельная, но музыка сгладила шум, его укачало.

Очнулся от того, что подпрыгнул на своей руке. Станция? Приоткрыл глаза. Вроде стояли. Темно ещё не было, середина июля – время светлое. Вот только в купе его сидели совсем другие люди. Спросонья он не понимал, как вышло так, что выходить должны были в Рузаевке, но на своей полке остался он один. Неужели прошла ночь, его не разбудили, и поезд с ним уехал дальше?

Сел на своем верхнем месте, спустил ноги с полки. Две женщины лет около пятидесяти и пожилой мужчина за шестьдесят – все они теперь были пассажирами его купе. Уселись внизу, пили чай, разложили вареные яйца. Закусывали докторской колбасой и нарезанным серым хлебом. Ещё посередине стояла миска с отварной круглой картошкой, посыпанной сверху укропом и сдобренной сливочным маслом. Тоже шёл пир, но уже другой. Мужчина увлеченно рассказывал спутницам про какое-то озеро, где рыба сама прыгала в руки, а он умудрился сломать аж две удочки.

Дмитрий поздоровался с новыми соседями и после спустился вниз. Его будто даже не услышали. Трое сограждан продолжали ужин или завтрак – какое было время, он не знал. Телефон вместе с музыкой в ушах отключился и на кнопку почему-то не реагировал. Наверное, успела разрядиться батарея. Сколько же он проспал? Поезд не двигался.

Из купе он вышел в коридор и быстро направился в сланцах в конец вагона, к самовару, возле которого стояла проводница. Снаружи будто бы виделся вечерний свет, не утренний. Только станция за окном не узнавалась. Однако, не дойдя до женщины в форме, резко остановился, почувствовав дискомфорт без телефона, и вернулся в купе. Достал подзарядку из-под матраса, начал втыкать ее в розетку. Иногда достаточно было «законнектить», и в неновом телефоне появлялось полоска сразу чуть ли не на тридцать процентов. У него был старенький смартфон. Только почему-то сейчас адаптер в розетку не влезал. Нажав еще раз с силой на кнопку, Дмитрий увидел вдруг, что экран телефона зажёгся. Сунул, успокоившись, в карман, плюнул на дурацкую розетку и вышел вновь, закинув на плечо рюкзак.

Проводница успела исчезнуть в своём купе. Но до него он опять добрался не сразу. Остановился за четыре шага до самовара, потому что взгляд упал на стену справа, где привычно висел маршрут. Глаза побежали по станциям, пространно блуждали какое-то время вниз и вверх, не зная, за что зацепиться. И вдруг в голове стал нарастать диссонанс. Красные Землянки. Александровские Дачи. Каменные Выселки. Синие Озёрца, Берёзовая Роща, Ростица, Сунгур, Чешский Лев, Орханск… Что за названия?.. Взгляд заскользил по стене в поисках нормального расписания. Но ничего больше, кроме перечня правил поведения в вагонах не нашлось. Глупость какая!

Презрев всё время слетавший с пятки сланец, Дмитрий подхватил его с пола рукой, запутался в съехавшем носке, попрыгал, и двинулся ускоренным хромающим шагом к купе проводницы.

Они оба чуть не столкнулись на скорости – женщина так же быстро вышла навстречу, с бумажным планшетом в руках и карандашом.

– Я помню, вы сходите в Ростице, – упредила она сразу вопрос, увидев его взъерошенный вид. – Мы на Красных Землянках, первая станция. Потом Александровские Дачи. Соседи шумят, разбудили?

– Где… пассажиры, что были со мной? – спросил он, не слушая её и понимая, что та несёт какой-то бред из перечня станций, вывешенного вместо обычного расписания.

Проводница вместо ответа захлопала глазками, пока он натягивал носок, танцуя на другой ноге, и затем вернул на первую сланец.

– Семья… Михаил с Мариной и … – он забыл имя их смышленой дочурки. – Девочка с ними была лет пяти. Мы вместе сели на Казанском вокзале, зашли одновременно.

– Казанском?.. – переспросила она. Ресницы затрепетали как крылья стрекозы. – Вы сели на Московском вокзале. Вместе с людьми, что сейчас с вами. Вы же из шестого купе?

Он начинал на неё раздражаться. Отвернул голову, посмотрел на оставленную открытой дверь своего купе. Бросил затем взгляд сквозь окно наружу… И тут на перроне увидел девочку. Ту самую, что ехала с родителями вместе с ним, но стоявшую сейчас почему-то одну, среди других людей.

– Да вот же она! – воскликнул он, повернулся к проводнице и спросил: – Где здесь правильное расписание станций?.. И когда мы отправляемся?..

Не стал ждать ответа, шагнул к выходу из вагона, пока не пропала девочка.

– Стоим еще двадцать минут!.. – крикнула вслед проводница. – Вам чаю принести?..

Дмитрий легко соскочил на асфальт перрона.

Никогда, никогда ещё не был он на этой станции, видел её впервые, хоть и знал хорошо весь маршрут. На двухэтажном деревянном здании вокзала увидел крупные буквы «Красные Землянки». Люди сновали по перрону в большом количестве, ходили продавщицы пирожков и газировки, а одна толкала перед собой большущую тележку с мороженым, железную и со стеклянным прозрачным верхом, с зонтиком от солнца над головой. Дедушка в потёртом коричневом костюмчике, ещё довольно хорошем, с короткой фетровой шляпой на голове, шёл с пачкой газет, продавал их стоявшим и курившим пассажирам. Дмитрий на ходу достал из кармана телефон и проверил. Тот включился, но не давал сигнала связи. Время на экране показывал девятнадцать часов пятьдесят восемь минут. Получается, он почти и не спал. Так, провалился, может, минут на пятнадцать. Заряда батареи оставалось целых семьдесят пять процентов.

– Гномик!.. – вспомнил он прозвище девочки, остановился перед ней и присел на корточки из-за её маленького роста. – Где твои мама с папой?

Девочка его узнала сразу. Но вид у неё был такой, будто сейчас заплачет, потерянный и настороженный.

– Ушли… – одним словом сначала сказала она, пожала худыми плечиками. – Ушли, а я осталась.

– Вижу, – вздохнул Дмитрий, переживая больше из-за той глупой игры с названиями населённых пунктов и станции, где остановился их поезд. Почему он раньше никогда не знал о ней, не видел её названия? Разве фирменный поезд собирал все другие остановки по пути? То, что родители девочки объявятся, он не сомневался. Отошли за мороженым или пепси-колой. Скоро вернутся. Но вот куда занесло всех их, в какую глушь затащило по привычному маршруту? Совсем крохотным населённый пункт не выглядел, имел аж двухэтажный вокзал. Немного правда старомодный, зато недавно покрашенный…

Внимание внезапно привлёк милиционер. Язык не подобрал другого слова, но стража порядка в нём было видно за версту. Мужчина обходил вокзал, не пропускал вниманием приезжих, глазами следил за происходящим на этом перроне. Но форма, что сидела на нём во всей красе – такой прежде видеть не доводилось. Словно какой-то парадный морской китель, весь белого цвета, штаны с лампасами, и на поясе… даже не дубинка, а полосатая как зебра трость. Царская жандармерия, ёпте!..

Он хотел подойти к нему, но тут под их вагоном громко и призывно зашипело, повалил не то дым, не то пар. Голос же по громкоговорителю объявил, что поезд номер двадцать два отправляется через две минуты. Взгляд Дмитрия упал как раз на эту цифру – прямо под окнами, посередине их вагона. Теперь в электро-матюгальник маршрут называли не «Москва-Ульяновск-номер-такой-то», а объявляли просто цифрой. Да, цифра эта соответствовала указанной в его билете, однако не врали глаза: «22» на самом вагоне будто намалевал пьяный художник. Криво и в разную высоту. И смотрелась эта мазня как идиотская шутка. Только, похоже, никто, кроме него, на перроне не обращал на это внимания.

– Да что ж это такое… – выругался юноша тихо, ничего не понимая. Двадцать обещанных до отправления минут ещё не прошли, но поезд уже пыхтел. Осмотрелся, но Марину с Михаилом нигде не увидел. Людей было не слишком много, однако супруги могли подумать, что девочка их вернулась в поезд сама, и сами уже поднялись в вагон с перрона, пока они тут стояли. Не заметили её из-за малого роста. Только что мимо них проехали мороженщица и продавщица пирожных со своими огромными высокими повозками. За ними могли укрыться от родительских глаз аж три таких Гномика.

– А ну-ка, Гномик, пойдём, – сказал он ребенку. – Мама с папой найдут нас в вагоне.

Девочка послушно протянула руку, и вместе они быстро пошагали к трапу. Остаться на перроне, когда поезд начал вдруг пыхтеть, при любых обстоятельствах было бы худшим решением для обоих.

У самого подъёма Дмитрий пошарил в кармане, нашёл бумажки наличкой. Достал одну купюру и подозвал лоточницу, с круглыми и румяными пирожками на подносе и в каталке.

Но та, увидев деньги, вдруг застыла, заулыбалась застенчиво, посмотрела на него.

– Что – нет сдачи с пятисот? – раздражённо отреагировал Дмитрий.

– Поднимаемся, поезд отходит, – раздалось сверху с требованием.

Тогда он махнул на продавщицу рукой, закинул Гномика первой наверх и быстро поднялся сам. А когда за спиной заскрипела поднимающаяся лестница-трап, вспомнил, что родители называли девочку Сонечкой.

– Соня, – сказал он ей. – Ты помнишь, где наше купе? Покажешь дорогу?

– Помню – шестое, – ответила та, кивнула головёнкой.

В поезде она, кажется, почувствовала себя менее растерянной. Быстро побежала по коридору к их купе, сверкая лакированными сандаликами.

А Дмитрий последовал за ней.

***

Он вспоминал себя в её лета. Оказывается, ей доходило целых семь, просто Сонечка пока была низкорослой кнопкой и выглядела, соответственно, моложе. Наверное, в её годы он просто расплакался бы, если б так неожиданно бросили родители. В вагоне Михаил с Мариной не появились. И не было больше вещей. Оба их чемодана и сумки исчезли. Ну, не сбежали же они, оставив ребёнка?

Зато пропали вдобавок, вместе с накрытым столом и пожитками, те трое других пассажиров. Даже в висках застучало от этой лавки чудес – люди тут пропадали-исчезали, и сделать с этим ничего было нельзя. Телефон по-прежнему не показывал связи. Дмитрий просто его выключил. Адаптер, что валялся теперь перед ним, к розеткам не подходил: ни к той, что была внутри купе, ни к находившейся снаружи.

А ещё, в купе проводников он не мог застать ни одну из сотрудниц на месте. Ходить и искать их, спрашивать по всем соседям тоже не стал. Голова и так пришла в полный раздрай. Он сидел и не знал, как собрать себя, как отладить гудевшие мысли и чем озаботиться в первую очередь. Конечно же, нужно обратиться к полиции! В каждом поезде был свой наряд. Но прежде, чем за ним отправиться, следовало дождаться проводниц. Маленькую Сонечку оставить было не с кем.

– Как тебя зовут? – спросила она, рисуя в своем блокноте травку и солнце с небом. Сумочка через плечо – все её вещи, что уцелели. Пропала даже книжка со стола.

Марина представляла его, назвала для неё дядей Димой, а потом по имени с отчеством. Александрович. Длинное имя ей не понравилось. А, может, никакого не запомнила.

– Дмитрий, – сказал он. Снял с плеча надоевший рюкзак. Хорошо, что захватил его, выходя на перрон из вагона. Если в странном поезде исчезали люди и вещи, то остался бы сейчас без документов. Достал пакет чипсов, открыл.

– Хочешь? – протянул он ей.

Сонечка перетащила на свою сторона столика весь пакет. Захрустела, не отрываясь от рисунка. Странно, что не плакала. Вероятно, не понимала, что происходит, боялась и пряталась за стараньями в блокноте.

– Выйду ненадолго, – предупредил её Дмитрий.

И, как и в три предыдущих раза, девочка ему не ответила. Зелёный карандаш выводил на бумаге травку.

Снова купе проводников. По-прежнему тишина и никого. Поезд вообще будто вымер. Но так же не бывает, успокаивал он себя, вслушивался в стук колёс и тихое поскрипывание пола, покрытого привычной красной дорожкой. Часа через два снаружи стемнеет. Возле самовара висело все то же расписание с непонятными станциями. Из примерно знакомых названий он выделил первые два – Старая Москва и Московский вокзал. И, как ни странно, конечный пункт – Самара-на-Волге. Город Самару Дмитрий знал хорошо, несколько раз бывал там в детстве. И в группе училась девочка, она всех звала туда на дачу. Родители её уезжали на лето, и в августе дом пустовал – как раз на самой Волге, километрах в трёх от Самары. Вот только про Самару-на-Волге он слышал впервые. За последний час с ним произошло с десяток небольших событий, которые не вписывались в обычное восприятие действительности. Для своих двадцати Дмитрий имел вполне неплохие вводные, не пил, не курил, веществ не употреблял, не слышал голосов в голове и с инопланетянами никогда не ссорился. Но ощущал теперь себя так, будто все эти вещи происходили с ним регулярно и одновременно. Он верно был нездоров. Кажется, чувствовал даже, как поднималась температура. Лоб покрывался мелкой испариной. И липла к спине тонкая майка.

Устав ожидать и постоянно ходить туда-сюда по вагону, Дмитрий решился и протянул руку. Он всегда видел щель и знал, что купе оставалось открытым. Коснулся. Дверь плавно отъехала.

Зашёл. Осмотрелся и взял из корзины пачку вафель. Затем, подумав ещё, захватил печенья. Деньги можно было отдать потом, просто очень хотелось есть. Да и Гномик, наверное, голоден был не меньше. Самовар стоял в коридоре, чай и сахар были с собой в рюкзаке. А недоеденные орешки с шоколадкой маялись у него кармане. Спортивная сумка с подарками для родственников и небольшим количеством личной одежды тоже исчезла. С неё и начнёт писать заявление. Полиция пусть ищет и во всём разбирается.

Две кружки чая он сделал для них обоих – для себя и для Сони. Поделился рассыпным сахаром, открыл вафли с печеньем. Девочка уже выводила другую картинку. Фигура начинала походить на медведя в густом грустном лесу, с тусклыми и большущими тёмными елями. С ветвей капал не дождь, а стекали слёзы, пояснила она.

Потом перестала вдруг рисовать. Достала канцелярский нож из сумочки, чем удивила немало. Но Дмитрий понял: нужно заточить карандаши. Запасливый предусмотрительный Гномик.

– Пей чай, – сказал он ей, когда тот немного остыл, а последний карандаш заточенным лёг на стол.

И в этот миг в коридоре послышались, наконец, чьи-то торопливые шаги. Уже хорошо – не одни!

Дмитрий быстро вскочил. Выглянул наружу. Но увидел лишь удаляющуюся фигуру девушки или женщины. Она, кажется, тоже обернулась на него издалека – это была не проводница, а одна из пассажирок. Значит, поезд не вымер, а он не сошёл с ума. Наверное, всему остальному тоже можно было найти объяснение, откуда берутся все эти станции, куда пропадают люди. Только сложнее. Потому сам заниматься этим не хотел.

–Ты ведь не боишься оставаться одна? – спросил он девочку.

Терпеливое сопение в ответ. Спина медведя на бумаге получалась неровной, горбатой и всклоченной как шапка деда Мазая. Ластиком Соня пыталась исправить картинку. Детская сумочка вмещала многое.

Молчала. Ну, и ладно.

– Я выйду ненадолго, – предупредил Дмитрий, раз Гномик не хотел с ним общаться. – Буду здесь рядом.

Он только и успел встать, когда шаги за дверью их купе послышались вновь и сразу остановились.

Тихо постучали. Должно быть, та девица, что прошагала в сторону туалета, возвращалась назад. Открыл. Действительно, она. Невысокая, ниже его подбородка, моложе или старше на год. Худенькая, в чёрной юбке до колен и майке с большим синим букой из Корпорации Монстров. Не самый удачный принт. Расплывчатый, смазанный.

– Выйдешь? – позвала она, нервно теребя пальцами свои тёмные волосы.

Он вышел. Губы девушки были искусаны. Вряд ли поцелуями. Бледная и дёрганная, как осиротевший пудель.

– Я видела тебя, – сказала она негромко.

– Окулист, значит, не нужен, – вздохнул Дмитрий, не зная, что ему ждать от этой встречи. Странностей здесь хватило за час с лихвой. Даже появилось какое-то защитное равнодушие ко всему, словно у запечённой в фольге картофелины.

– Ты не понял, – чуть подрагивающим голосом произнесла она. – Видела там, на Казанском вокзале. Потом здесь, на Красных Землянках. Ты вышел постоять с девочкой…

Девушка не боялась – просто надрывным оказался тембр голоса. От него, от такого, даже мурашки по спине побежали, приятные и нежные. И говорила она интересно.

– Что ты имеешь в виду «здесь»? – спросил он её.

– Я ехала в Сасово, – затараторила она уже быстро. – Но нет никакого Сасово, не будет Рязани и не будет Рузаевки. Ничего здесь знакомого нет!.. Я видела, как утащили её родителей. Те люди, другие. И она тоже видела, девочка…

А вот сейчас мурашки по спине побежали уже другой породы – дикие, злючие и кусачие, как красные муравьи. Будто из леса только вышли.

– Я не подошла бы к тебе, если б не запомнила на Казанском. Выбежала на этих долбанных Красных Землянках за тобой, но ты уже шёл по перрону к другому концу вагона. Не видела потом, в какое купе вошёл, не успела за тобой. Эти двое тоже к тебе шли, пока ты с продавщицей пирожков разговаривал. Я побежала обратно к первому входу, еле успела подняться. Ты видел их?

Теперь уже не за час, а за одну минуту на него свалилось информации столько, что мозг изнутри начинал толкать череп в висках.

– Подожди, – остановил он её. – Кто утащил родителей девочки? Кто шёл за мной?

– Милиционеры, – девушка тоже назвала их этим словом. – Родителей девочки стали бить дубинками и потащили потом куда-то, вчетвером. Она маленькая и её за людьми на перроне не увидели. Отошла в сторону и спряталась за дедом с газетами. Он закрывал её. А трое других пошагали за тобой, когда вас вдвоём увидели. Но ты быстро поднялся в вагон. Поезд отходил…

Если б от её рассказа с разъяснениями наступило облегчение, он был бы только рад. Но всё стало выглядеть запутанней. Понятно теперь, почему боялась Соня и вела себя по-детски замкнуто. Выстроила невидимую защитную стену. Какие-то «милиционеры» били её родителей и утащили у неё на глазах в неизвестном направлении. Его же самого, возможно, ждала та же участь. Спасла случайность – успел запрыгнуть.

– Они будто не могли подняться за тобой, хотя пытались, – с толикой тихого злорадства произнесла девушка, – один даже ногу на ступеньку заносил. Будто что-то не пускало его – я видела это, когда понималась в другом конце вагона. Думала, хоть ты что-то объяснишь, а ты ничего не заметил…

– Я спал до этого, не проснулся толком, – растерянно признался он. Что тут ещё было сказать? Действительно, проспал часть пути. Пусть малую, максимум полчаса или час, а скорее и того меньше. Уже хорошо, угроза не смогла пробраться за ними в поезд, чем бы она ни являлась снаружи. Соня ехала теперь одна, и это был из всего сухой остаток – родители девочки внезапно исчезли. Может, Марина и раздражала своим занудством, но ни за что с Михаилом не бросили бы они своего ребёнка на произвол…

Дмитрий почти сразу поверил словам девушки, когда услышал про странных милиционеров. Почему бы и нет? Он их тоже рассматривал. И форма, и вид у них были необычными. Многое увидел своими глазами на вокзале: название «Красные Землянки», кривую цифру «22» на их 22-ом фирменном поезде. Изучил внутри вагона расписание с длинным перечнем неизвестных станций. Да и людей на самом перроне, одетых вроде обычно, но в то же время и нет, заприметил немало. Просто старался об этом не думать …

А вот кое-что в глаза бросилось только сейчас! В голове проматывались заново картинки с перрона, людей по нему ходило прилично и многие из них стояли и курили, ели пирожки, кренделя, мороженое. Но ни один из них при этом не разговаривал по мобильному телефону. Не тыкался в свой смартфон и не отправлял смс. Дмитрий тут же полез в карман, когда вспомнил про телефоны. Нажал на кнопку, и стал ждать, когда загрузится его древний андроид.

– Связи нет давно, исчезла через час после отбытия, – сказала нетерпеливо переминавшаяся с ноги на ногу девушка. – Один раз появлялся какой-то непонятный символ. Но и он потом пропал. Вещи мои тоже пропали, пока за тобой выбегала на улицу…

– Можешь его описать? – попросил её Дмитрий. – А лучше нарисуй. У нас с собой карандаши. И… как тебя называть?

Он открыл купе, где в одиночестве сидела Сонечка, и пригласил войти к ним гостью.

– Леся, – произнесла скромно девушка, и шагнула, оглядевшись, в пространство их шестого купе.

– Нарисовать тот символ? – переспросила она. – Да. Смогу, наверное…

Маленькая сообразительная Соня посмотрела на них. Слышала она хорошо. И, главное, реагировала, что было совсем неплохо. Выбрала карандаш – наверняка тот, который использовала мало, потому выбирала так долго – и протянула им. Это был чёрный. Такого цвета ни на одном из двух её рисунков, что видел Дмитрий, не было. Дальше девочка перелистнула странички своего блокнота, загнула обложку и одолжила последний листочек, оторвав его целиком. На нём уже кто-то рисовал, начертаны были номер телефона, пара чьих-то имён и какой-то вкусный рецепт. Видимо, блокнотик Сони приносил пользу не раз. Пользовался у взрослых спросом и популярностью.

– Спасибо, – произнесла их гостья, двигая листок с карандашом к себе. – Я Леся.

– Я Гномик, – как взрослая, ответила взаимностью Соня и стала отхлебывать чай. Ручонками затем потянулась к печенью с вафлями. Угостила.

Да, для своих семи лет крошка скромно тянула на пять…

Дмитрий не знал, для чего попросил нарисовать Лесю символ. Наверное, что б хоть как-то мыслить и двигаться. Для начала сойдёт даже видимость. Оставаясь совсем на месте, можно было сойти с ума.

Однако уже с интересом взглянул, когда рисунок оказался готов.

Эскиз походил на знак доллара. Только вместо буквы «S» была законченная восьмёрка, и к двум перпендикулярным палкам добавились две параллельные. В общем, циферку «восемь» накрывал двойной крест. Вслед за самим символом последовало несколько латинских букв – A, F, L, J. Он представленья не имел, что это значило. Как говорится, не понятно, но очень интересно. Зато сразу узнал их и вспомнил, где недавно встречал.

– Я не уверена про точный порядок… – сказала Леся про четыре буквы латиницей. – На Красных Землянках я видела…

– Я тоже их видел, – не из желания перебить, но в то же время быстро произнёс на это Дмитрий.

Конечно, все они заметили этот знак на предыдущей станции. Киоск. Небольшой, вроде газетного, но яркий, разукрашенный. И у торгующего газетами деда в руках были точно такие голубые конверты, как за стеклом того киоска.

– Похоже на местные сим-карты, – сказал он, вернув листок с рисунком на столик. – Значок – знак местной связи…

– Какие… такие местные? – спросила Леся и снова дёрнула нервно плечом.

– Такие. Обычные. Местные – значит «отсюда», – спокойно пояснил Дмитрий, не желая поднимать панику. – На что похоже, если не на наши «симки»? Конверты в киосках, конверты у торговцев. Да и значок на твоём телефоне высветился. Тождественный сигнал и принцип приёма. Иначе б не поймал…

Девушка ничего не сказала. Кажется, её и без этого повышенная нервозность потихоньку перерастала в маленький испуг. Где могли быть сим-карты с неизвестной связью, что не ловили толком их телефоны? Тут не возможные ответы пугали, страшно становилось от порождения таких вопросов.

До купе проводниц на этот раз с Лесей дошли вдвоём. Набрали взаймы печенья и шоколада, растворимую лапшу, чай, сахар, какие-то кренделя. Всего съестного нашлось ничтожно мало, выгребли, можно сказать, остатки. Деньги отдавать всё равно было не кому, и зародилось предположение, что их купюры могли не устроить продавцов. Названия населенных пунктов, где произведены были все эти продукты, им также ни о чём не сказали. Разве что Малая Рязань, где изготовили солёную соломку. Пусть не совсем Рязань, но слово же родное. Что, блин, за Зазеркалье?!.

– Где мы?.. – словно вторя его мыслям, спросила Леся.

Дмитрий не знал.

Но справедливо заметил, что на данный момент они находятся в поезде, где-то по пути следования между двумя станциями – Красные Землянки и Александровские Дачи. Что-то яснее можно было узнать, когда поезд остановится снова. В коридоре стояла тишина, слышались стук колёс и скрип железа. В тамбуре ворчало и охало сцепление между вагонами. Возникло чувство, что вообще никого больше не было, и склеп на колесах мчался в никуда.

Но на перроне, насколько они видели по Красным Землянкам, ходили люди. Должны были, значит, ходить и на других станциях. Просто выйти и пообщаться с ними. Порасспрашивать. А также постараться не попасться на глаза тем странным милиционерам с полосатыми палками. Конечно, ничего не делать было проще, но до какой станции довезёт их такое бездействие?..

– Останешься с Гномиком? – спросил Дмитрий девушку.

– А ты?

– Пройдусь. Недалеко.

Леся не возражала. Горячий чай, шоколад, немного уюта в компании рисующего ребёнка чуть-чуть успокоят нервы. Он всего-то хотел заглянуть в пару соседних вагонов, возможно, зайти в вагон-ресторан. Иначе в полном неведении психика даст непременный сбой. Появление девушки немного взбодрило. Ответственности что ли добавило, помогло расправить шире плечи. Двое их стало теперь на нём – Гномик и Леся. Вот и проснулось желание действовать….

Часть 2

Конечно! Никакой это не собиратель душ, не жнец. Ду́ха здесь не было!

Старый шаман, призвавший его, действительно устрашился: понял, что когда-то не сможет сдерживать вызванную им сущность, и сам окажется на привязи. Следовало отдать ему должное: не было обратного ритуала изгнания, потому он поступил достаточно смело, поднялся в Долину Душ сам, поднялся, чтобы сразиться с тем, кого столь опрометчиво призвал.

Однако не проиграл ему, а сумел победить! Изгнал древнего духа обратно за Лену, за Обь, туда, где в межмирье простирались его владения испокон веков.

Вот только малый и новый кусочек Долины, невидимой, неосязаемой, отпускать не захотел – решил удержать для себя. Долина должна была стянуться назад, вслед за бежавшим хозяином, но шаман случиться этому не позволил, удерживал её край всячески. Отгородил от древних владений Ду́ха, желая оставить «вотчину» лично себе.

Зачем?.. Всё просто. Мысленное стремление многих. Обеспечить для себя вечность – ту самую, в которой он навсегда сможет остаться полновластным хозяином. Наберёт собственных душ к тем, что уже пришли вместе с Ду́хом, и будет проникать в мир живых, через чьи-то тела, звериные, человеческие – ровно так, как позволил сделать с самим собой в обмен на часть силы.

Не важно, кто из них первым присмотрел его, Чухпелека, отпрыска древнего шаманского рода – сам пришлый Дух, или тот, кто его вызвал. Главное, что стало всё ясно. Шаман был силён. Вместе с тем недостаточно, чтобы удерживать край долины и одновременно сражаться с осмелившимся подняться к нему молодым шаманом. Схватка показала это. При каждом пропущенном стариком ударе мир здесь сотрясался, дрожал. А, значит, он скоро рухнет, если усилить натиск и попробовать одолеть противника в столкновении. Долина ужмётся до прежних пределов, останется с единственным хозяином, как и должно быть.

Что станет потом с ними, с двумя?.. С их душами после завершения столкновения.

Мысленно Чухпелек был готов к худшему – уже когда решился подняться в Долину и покинуть своё тело, оставив его возле разведённого Фомичом костра. Рядом с таёжной речкой Буртуго́м, журчащей по камням живой водой. Теперь уж будь что будет – он воистину воспрял сердцем, всё ещё можно исправить и прекратить! В мире духов забрезжил отнюдь непризрачный шанс на победу. Увидеть бы ещё раз Уенг. По-прежнему ощущалось её отдалённое присутствие. Видимо, девушка была среди тех душ, что появились здесь вместе с призванным Духом, но были вынуждены остаться после его изгнания.

Не чувствовался только «след» родителей. Шаман мог соврать про них. Он завладел этой частью Долины Душ и научился читать «следы» – след каждого, кто попадал в неё и оставался навеки узником оков безвременья, созданного когда-то по причинам, что невозможно понять простому смертному... Может, и это удастся выяснить напоследок? Куда смотрят Боги, позволяя существовать таким «пустошам» между мирами?..

Вот и вершина хребта. Ноги остановились. Опять неудобный спуск, почти отвесный – третья уже расселина. В ней и исчезла голова преследуемого шамана. Птицы остались сидеть наверху. Чухпелек подвинул одну из них, небрежно отпихнув ногой, сбил с неё часть перьев, осыпавшуюся как листва. Маленькая гнилая тушка, всё с тем же отвратительным клёкотом, насупилась на него, злобно кольнула глазками и уступила дорогу, быстро перебирая лапами. За хозяином вглубь ни один из питомцев не последовал.

Изумление, вызванное увиденным после спуска вниз, сравнить можно было разве что с чудом северного сияния – когда оно впервые предстаёт глазам не слышавшего о нём никогда человека. Чухпелек даже оторопел на миг, встал как вкопанный. От дяди и бабушки он слышал, как могут выглядеть такие места, но близко не мог дорисовать в своём воображении истинную и видимую природу подобных «живых миражей».

Тропа, уводившая вперёд, не имела привычных каменных стен, зажимавших её. Здесь всё выглядело иначе. Слева и справа, и далеко вперёд, словно в картинной галерее, тянулись вместо стен полотна. Держались в воздухе, соединённые между собой незримой нитью. Без рам, без табличек с надписями, с неровными краями, обрамлёнными слабо колышущейся каймой, эти живые картины напоминали окна-зеркала, уводящие взор вглубь. Они позволяли рассмотреть внутри себя всполохи и отражения того, что давно минуло или ещё не совершилось. Будто живые миражи, или события, действия, записанные на киноплёнку, они повторялись и повторялись в глубине, насколько зрение позволяло заглянуть в такое «окно». Не всё происходящее виделось отчётливо, приходилось вглядываться. В некоторых из них едва удавалось уловить движения образов, теней, находящихся далеко-далеко за зыбкой поверхностью окна-прохода, где-то на иных просторах, но отражающихся ликом будущего или прошлого здесь.

По левую руку, насколько сумел разобраться Чухпелек, он видел отражения давних событий. Шёл долго, на время забыв, для чего оказался здесь. Иногда поворачивал голову вправо, и образы, которые мог видеть на этой стороне, казались более расплывчатыми – будущее всегда было менее ясным.

Он видел не только много странного, но слышал при этом различные звуки, доносившиеся из миражей. Возле одного слева остановился, потому что стук оттуда превратился в узнаваемый грохот. Там, за поверхностью, всё было близко и действие происходило на переднем плане. Одна рука, пойдя на поводу у любопытства, невольно потянулась вперёд, коснулась дрожащей поверхности «зеркала» – и пальцы ощутили упругую силу. Мираж лишь выглядел зыбким, от прикосновения он напрягся.

Зато человек, образ которого явился в этом мираже, будто почувствовал чьё-то присутствие. И, прекратив своё занятие, повернулся к гостю.

Волосы – стрижка под горшок – слиплись на лбу. Светлые, пшеничного цвета, слегка завивающиеся и перехваченные голубой ленточкой. Лицо гладко выбрито, простая и пропотевшая рубаха, верёвочный пояс. Это была мастерская или кузница – горела печь, Чухпелек почувствовал слабый жар изнутри видения. В руках мастера был молоток. Рядом, на деревянном верстаке лежала железная утварь, выкованная, видимо, руками умельца, некоторые предметы украшены каменьями. Искусник поднял одну из чаш и показал Чухпелеку.

«Хочешь, и тебе такую выкую?.. – спросил он его. – Скоро сменится моя хозяйка. У новой спрошу позволения – и управлюсь за два дня…»

– Не спросишь, – тихо ответил Чухпелек. – Ты умер. Давно…

Говоривший – с улыбкой, немного стеснительной и неловкой – пожал широченными плечами.

– Думаешь, если ты по ту сторону зеркала, то ещё живой?.. – спросил он с некоторым сомнением.

И сразу же вернулся к своему занятию: поставил чашу и молоток обратно, взял клещи с верстака, после чего шагнул к печи. Достать из неё раскалившееся железо.

Чухпелек двинулся дальше.

Следующий пейзаж поразил яркостью происходящего уже справа – в отражениях грядущих событий. Событий, которые должны случиться где-то, с кем-то, когда-то. Не все они ясные, ибо не определены, но этот мираж просто сиял.

Пологий склон горы, заснеженный. К тому же опять начиналась пурга. Внизу по склону – хвойные деревья. Ветер слабо колебал их вершины, ещё не разгулялся, однако крепчал заметно – слышалось его тихое упреждающее завывание. Среди деревьев были люди. Много людей, кто-то из них сидел, кто-то лежал. Опасение вызывали те, что оставались на ногах: у двоих в руках были охотничьи ружья и, кажется, в разгаре наблюдалось некое противостояние, достигшее апофеоза. Местные и пришлые.

В самой глубине миража-видения действие разворачивалось стремительно. Двое из местных подхватили с земли третьего – кажется, женщину или девушку, или хрупкого сложением юношу. Взяли за руки, за ноги, и начали раскачивать на весу, возле стоявшего рядом кедра. Чухпелек знал, зачем. И потому непроизвольно дёрнулся свободной ладонью вперёд, дабы остановить удар, уготовленный жертве: её бок был должен с размаху встретиться с деревом. Вскрик последовал женский.

Но стоило руке коснуться миража, ужасное видение прекратилось. Поверхность «зеркала» пошла разводами, и звуки расправы быстро стихали.

В следующий миг Чухпелек, чрезмерно увлёкшийся происходящим в недалёком будущем – место он точно узнал, его родной Урал – неожиданно получил удар в висок.

Он отлетел, встал на ноги. И, не успев увернуться, пропустил второй тычок в зубы.

Взмахнул в ответ топором. Однако шаман не стал продолжать нападение – удар уже встретил пустоту.

Старик вновь отступал, впереди замаячила его удаляющаяся спина. Стены с полотнами со стоном задрожали, и гасли одно за другим зеркала-миражи. Земля уходила из-под ног.

Чухпелек нагнал его в конце тропы, у подъёма наверх. Чуть-чуть не успел ударить по ногам, и выбрался на поверхность вслед за ним. Там уже старик развернулся к нему лицом. Грудь его тяжело вздымалась, он дрожал от внутреннего перенапряжения – такое чувство, будто сейчас вывернет наизнанку.

– Остановись! – сказал он и легко отпихнул Чухпелека ногой – тот вновь пропустил тычок, упал на спину.

Шаман попятился. Медленно отходил от поднимавшегося соперника, тогда как невысокие горные хребты подрагивали сильнее, низкое тёмное небо прогнулось и норовило раздавить своим брюхом обоих.

– Помоги мне! – сказал твёрдым голосом старик. – Я этот мир один не удержу. Хотя бы не препятствуй, дай мне возможность завершить начатое. Обретёшь вместе со мною вечность, обещаю…

Снова сблизились, обменялись ударами, с громким звоном столкнулись топорами и опять разошлись.

Вокруг задрожало сильнее. Камни стали осыпаться с хребта, на котором завязалась их схватка.

– Помоги! – сверкнув злой молнией из глаз, повторил старик и отшвырнул от себя соперника далеко.

– Помоги, дурень!

– Сейчас… – отозвался Чухпелек, вставая тяжело после очередного падения. – Сейчас помогу…

Взмах орудий навстречу друг другу – и оба уже покатились по склону. Мир будто сам был готов перевернуться вместе с ними вверх тормашками: воздух разрезали кривые полосы, небо трещало огромной нависшей парусиной, плотной и наполнявшейся сверху водой, быстро набухавшей. Камни, размером со взрослого кабана, скакали рядом. И ни один из противников не обращал внимания на крах вселенной вокруг себя – сцепились по-настоящему.

– Дурак!.. Дурак!.. – твердил без остановки старый шаман, катаясь вместе с Чухпелеком по голой каменистой земле.

Трещина разверзлась внезапно. В миг, когда поединщики разошлись, скалистая боковина горы разошлась, прямо между ними. Навзничь опрокинула обоих бойцов. Небо прорвалось, и из него потекли не реки тяжёлых мёрзлых вод, а метеорами прожигали воздух огненные нити.

Чухпелек подобрал свой топор. Он собрал, наверное, последние силы, чтобы перепрыгнуть через быстро растущую трещину – оболочка его иссякала.

Ветром перенёсся через пропасть. Набросился на старого шамана, который был всё ещё сильнее. Что ж, цель достигнута. Край Долины Душ уйдёт из этих мест навсегда, а его новый хозяин падёт.

– Мы оба станем его рабами! – с обезумившими глазами орал на него шаман. Повалил на спину, вцепился пальцами в шею. – Ты лишил меня сил!

Чухпелек, задыхаясь, усмехнулся.

– К тебе… у него… вопросов больше…

В глазах темнело. Вся боль, которую он испытывал внизу, в настоящем мире, вернулась трёхкратно. Рушилась его оболочка. И отчего-то наступавший конец казался теперь избавлением. Пусть всё исчезнет. Тлен, небытие – лучший покой…

И вдруг свет прорвался к нему в сознание. Заставил шире открыть глаза.

Два ярких луча пронзили небо. Такие не похожие на молнии, которые оно изрыгало.

Эти лучи ударили шамана в грудь. Пробили её насквозь, и он разжал пальцы, горло высвободилось.

Чухпелек, перевернувшись на бок, откатился в сторону. Едва не свалился вниз, оказавшись на краю трещины, ухватился за выступ и остался так висеть над становившейся шире и глубже бездной. Раскачивался словно маятник, движимый диким ветром мертвецов, и тратил остатки сил, что б удержаться хотя бы недолго. Крутил головой.

Он не знал, что случилось. Просто нечто пробило стенку этого мира и выжгло в ней проход, сразило дух старого шамана, отправив его в никуда. Край Долины продолжал сжиматься, однако проход оставался. И ду́ши, бывшие здесь пленниками, начали появляться отовсюду – выползали из подземелий на поверхность, превратившуюся в дырявый сыр. Вспыхивали яркими звёздочками и уносились в открывшийся для них выход.

Одна из таких ярких точек отделилась от общего потока и подлетела к нему.

Как же тепло стало на душе!

Коснулась его нежно. Пыталась поддержать, не позволить сорваться. Звала за собой. Хотел бы он улететь вместе ней…

– Не надо, Уенг, – вопреки своему желанию произнёс Чухпелек. – Скоро здесь всё схлопнется. Лети, ты свободна!

– Давай же! Лети! Велю тебе! – повторил он подруге детства, колеблющейся оставить его одного.

Уенг нехотя подчинилась. Одарила его напоследок теплом души. И исчезла, стремительно уносясь в проход за последними душами.

А в следующее мгновенье пальцы Чухпелека разжались. Он так и не смог подтянуться вверх, чтобы увидеть, погиб шаман или нет, остался его дух жизнеспособным или был сражён навсегда, превратившись в тлен. Тело его самого, лёгкое и невесомое, сорванным осенним листом начало опускаться вниз, на дно пропасти. Гул голосов и бубнов в ушах стихал. Холод становился неимоверным. Где-то в полёте руки ухватились за выступ, но пальцы сразу разжались, падение в бездну продолжилось. Кто знает, быть может, это ещё не конец и тленная оболочка выдержит, вновь соберётся из маленьких клочков, станет единой и будет возможность подняться наверх? Нужен один лишь миг! Короткий, как вздох! Всего лишь получить успокоение, увидеть собственными глазами, что стало с духом старого шамана.

Хлопок – и слабую оболочку стало рвать на части. Она ещё не достигла дна, но уже разрушалась.

Вот и всё. Сознание распадалось на молекулы, атомы.

Не будет подъёма. Не будет больше ничего. Смерть. И покой.

Если настанет…

***

Ноги, а вернее ступни, горели огнём. Это было первое ощущение, когда Чухпелек неожиданно для себя вернулся в мир живых. Тело трясло и лихорадило, но хуже всего – чем-то придавило сверху. Вонючая шерсть, набившаяся в рот, запах разложения – от этого мгновенно стошнило.

Он едва не захлебнулся, потому что голову вбок повернуть не смог. Пришлось помогать руками: тяжёлая медвежья башка лежала на нём, с неё стекало что-то мерзкое, тягучее, холодное.

– Бегу, Ваня, бегу!.. – спешил на помощь Фомич.

Дед быстро оказался рядом, помог ему выбраться. Едва-едва совладали с увесистым передком медведя, рапростёршимся после выстрела возле костра. Вдобавок пахло горелым – одна из передних лап зверя угодила в тлевшие угли.

Над тайгой занималась заря – бледная, пока неуверенная. Долго ж он отсутствовал здесь, внизу. Про себя Долину Душ почему-то хотелось назвать «ве́рхом». Наверное, оттого что в памяти отложилось, как восходил, поднимался, покинув ослабшее тело. Вернувшись же, ощутил всю прежнюю боль и бренность бытия.

– А ведь я говорил – в голову бить надо! – хлопотал возле него неуёмный Фомич. – А ты всё – «ду́хи, ду́хи». Глянь, как раскурочило! Чем же болел он?.. Смердит что от твоей дохлятины…

– Я… не успел… – обронил Чухпелек, заваливаясь на бок у камня, к которому его прислонили спиной. – Рано… Рано вернулся…

Полной уверенности, что шаман пал, у него не было. Хотя собственными глазами видел, как начинал рушиться край Долины, как она, ужимаясь, отступала, и как протянулся путь, которым уходили души людей, пленённые в этой ловушке тёмной сущностью. Вот бы и дух шамана застрял в этом капкане. Уенг в нём оказалась случайно. Да, собственно, все попадали туда против воли: злых духов много, и каждый из них желал иметь слуг, создавал в тёмных зонах мироздания собственные закутки, отгораживался от более сильных и могущественных.

– Эээх, – сердобольно вздохнул старый таёжник, повернувшись к измождённому соратнику. Припо́днял и помог усесться. – Чего рано, чего ты там не успел?.. Худо б было, если б МЫ не успели – ты-то возьми и усни! Тоже мне, сторож…

– МЫ?.. – переспросил его Чухпелек.

Старик гля́нул на него.

– А ты думал, я его с одной пули? Помощник же отыскался!

Дед бодро по́днял с земли сухую хвойную ветвь, сунул в огонь, дав ей заняться, и отвёл руку в сторону.

Чухпелека аж передёрнуло, когда свет выгрыз кусочек пространства из темноты. Клим! Не погиб, доходяга…

Охотник сидел, прислонившись плечом к сосне, метрах в пяти-шести от них. Одной рукой прикрылся от огня, другой опирался на ружьё. Дышал тяжело и прерывисто. Вид у него стал хуже прежнего. Из уха густо сочился гной жёлтого цвета, струйкой стекал по правой щеке; вторая же, изодранная, почернела краями ран, кожа на ней свисала большими ошмётками. Череп, с глубоко ввалившимися глазницами, был туго обтянут, нос заострился. Живыми оставались только глаза, смотрели из-под бровей затравленно и щурились на яркий огонь.

– Зараза тут какая-то завелась – гниль что ли телесная? – ткнув подбородком в Клима, вынес Фомич неуверенный вердикт. – Несёт мертвечиной как от медведя. К доктору сразу обоих, как возвернёмся. И сам покажусь. Чать не подохнем от этой «чумки»?..

Последнее прозвучало скорее с любопытством, нежели из страха, Степану Фомичу, похоже, это чувство был незнакомо.

Вот так вот…

Когда совсем рассвело и деревья выплыли из серой предутренней мглы, выяснилось, что Чухпелек не может идти. Ночной отдых не помог его ступням. Лихорадка усилилась, левая нога подламывалась, слабость во всём теле недолго позволяла держаться в положении стоя.

Решили сколотить небольшой плотик. Спускаться на нём по Буртугу́, до первой дороги к деревням.

Топориком работал один Фомич. Ругался на короткий инструмент, и пуще всего бранился на нерадивую «молодёжь», решившую, что в тайгу можно выходить как на прогулку. Клим молча сидел в сторонке. Передвигался он самостоятельно, однако выглядел хуже, чем его дохлые псы. Тело сотрясало крупной дрожью. Было слышно, как звонко выклацивают его зубы. Ладонями от солнца прятал глаза. Может, просто закрывал ими уродливое лицо, чтобы не рассматривали, и Чухпелек перестал пялиться.

Когда дело дошло до сплава, на плот Клим не полез – не поддался ни уговорам Фомича, ни обещаниям разобраться во всём. Мычал лишь что-то в ответ и тряс головой. А после, как от него отстали, будто поломанное чучело, нелепой трусцой последовал за ними берегом. Степан Фомич один правил связкой коротких брёвнышек.

Временами увечный охотник исчезал вовсе – там, где деревья и заросли подходили к воде вплотную. Потом появлялся. Чухпелек наблюдал за ним с плотика. Думал каждый раз, что тот, свернув от реки в лес, больше уже не вернётся, однако Клим возвращался. Шёл шагом, когда течение замедлялось, где нужно переходил на бег. Откуда-то у него появились силы. Хотя порой со стороны походило, будто охотник нарочно растрачивает последний внутренний ресурс, чтобы просто закончиться.

И, наконец, это случилось. Во время одного из привалов после полудня.

Фомич подогнал связанный плот к берегу, помог Чухпелеку перебраться на сушу, уложил. В повязки на ногах добавил собранных целебных листьев и развёл небольшой огонь. Подумывал уже, не отойти ли с ружьишком в лес, подстрелить что-нибудь из дичи. А Клим вдруг разбежался, пронёсся мимо них ошалело и прыгнул в воду. Нырнул с головой. Течение быстро понесло его вниз, попеременно выталкивая и снова окуная.

Старый охотник преследовал его по берегу. Кричал сердито вслед, махал руками, и вскоре они оба исчезли из виду.

Где-то через час Степан Фомич вернулся – один, в вымокшей одежде. Сел возле огня, вздохнул. Нашёл остатки табаку, закурил.

– Утоп, гнида… – произнёс он потухшим голосом. – Вот и думай теперь, чего он за тобой тенято́м по лесу шлялся. Не было ведь у вас уговору, чтобы нагнал тебя?..

Чухпелек покачал головой.

Фомич затянулся, поделился окурком свёрнутой цигарки.

– Ты это, Вань… – серьёзно сказал он, – нашему участковому Сыровойтову ничего не говори. Не надо. Он будет опрашивать.

И поднял палец вверх.

– Не видели мы Клима. Тело, может, куда и прибьёт, я потом поищу. Но так оно проще будет, чем объясняться. С ума съехал – а мы за него отвечай? Не знаем – и всё тут. Понятно?..

Забрал назад цигарку, сделал последнюю тяжку и затушил.

Ушёл затем на целый час. Стрелял два раза – звук доносился издалека. Вернулся с подстреленной птицей, зажарили на огне.

Дальше продолжили сплав без Клима.

Чухпелек безразлично лежал на плоту-вязанке и смотрел в небо. Изредка опускал руку в холодную воду и лил себе на лоб, жар поднимался.

Где-то под самый вечер, когда солнце спускалось к кронам, сделали остановку на ночь. Бурту́г стал широким, течение – более спокойным. Молодой лесничий сам выбрал, куда им пристать.

А едва оказались на берегу, сердце вдруг застучало, взгляд вперился в кустарник, силясь прожечь его насквозь.

– Давай!.. – пришлось просить Фомича. – Оттащи меня туда! Надо…

– По нужде большой что ли? – не понял старый охотник. – Так тут же мы – никого акромя́…

Но сделал, как ему сказали. Взял аккуратно за шиворот и волоком потащил через кусты.

На месте, куда раньше тела так рвался мятежный дух, в глазах вдруг начало темнеть. Вовсе не оттого, что солнце ускорило по небосклону свой ежедневный спуск, погружаясь в лес. Но именно то, что предстало перед ними, и вызвало такое возмущение в картине – она будто поплыла.

– Фьюуу! – присвистнул изумлённо Фомич, отпустив воротник своей ноши. – Ты… как учуял? Собачий нюх что ли…

Да, запах разложившейся плоти – уже довольно слабый. Мелким речным камушком выложен круг, четыре столбика, вкопанные в землю, посередине – большой валун. И мёртвое тело спиной к нему.

Звери не растащили: место намоленное, ходу неразумным тварям на поляну нет – отпугивает обитателей. Знаки на столбах Чухпелек тоже узнал; и выложенную внутри круга фигуру, бубен, колотушку, свёрток из оленьей шкуры. Некоторые атрибуты показались немного странными, и одеяние мертвеца выглядело необычным. Меховая шапка сползла с черепа, лежала рядом. Спе́реди на ней – ленточки, которых не должно быть, пришита голова куницы. Похоже, что здесь столкнулись несколько верований, близких, и в то же время различающихся.

Сколько он так просидел тут?..

Чухпелек возбуждённо ползал внутри выложенного круга – и вправду внюхивался как пёс, долго осматривал расписанный валун. Коснулся одного рисунка рукой, провёл пальцем по другому. Вот откуда старый шаман поднялся в Долину Душ, дабы обрести бессмертие. Оставил тело, и духом устремился в неизвестность…

– Он же – как ты, да? – нарушил молчание Фомич. – С твоего Севера…

Тоже сделал шаг в сторону иссохшего трупа, склонился над останками, разглядывал какое-то время.

– Ханды́бин, – выпрямившись, наконец, произнёс он уверенно.

Поймал вопросительный взгляд Чухпелека.

– Давно тут жил. В соседнем селе, за Леной. Охотник-промысловик. Обратно вроде как уехал на Урал, лет восемь уже тому, после войны... Помнится, кого-то помогал ему из местных стариков разыскать – навроде этих, ваших шаманов. Не знал я, что он вернулся. Сюда-то как занесло? Он же такие цацки на шее таскал; и волос на голове егойный – толстый, как конский. Сапог глянь, как пошит – наши так не шьют! Он это – Хандыбин!..

Лицо, ввиду разложения, распознать было невозможно. Оставалось надеяться на внимательность Фомича: не упускал мелочей старый таёжник, был весьма наблюдательным до них. Признал – значит, признал.

Только проку от этого? Что могло побудить шамана с далёких Уральских гор вызвать Духа здесь, вдали от его мест обитания? Наверняка теперь не узнать.

Впрочем, можно и догадаться – а получалось, что очень уж умно́ этот Хандыбин решил добыть для себя бессмертие. Там, в горах Урала, с древней силой он бы не совладал; зато сумел вызвать сюда. Дух, тропами своего тайного мира, совершил переход, вытянул для этого Долину Душ, пробиваясь на чужой зов, а затем – питался от жертвоприношений. Постепенно крепчал, осваивался на новом рубеже. И вряд ли остался доволен: его, могучую бессмертную сущность, словно дворового пса, посадили на «привязь», мало кто мог отважиться на такое, расплата за подобное есть всегда. Шаман, вероятно, изначально задумывался о бессмертии, потому принял опасный риск. Съездил на Урал, выведал у стариков заклятья, о которых мало кто помнил, и провернул всё здесь, вернувшись за Лену. От Духа возрос силой. Потому не очень боялся последствий. Высокой оказалась цена – множество загубленных жизней...

– Пойдём, – позвал Фомич, заметив, что его подопечный замер, погрузился в размышления. – Хватит нам на сегодня мертвецов…

Перед тем как убраться с поляны, Чухпелек нарушил выложенную на земле фигуру, сбил на валуне несколько рисунков и попросил помочь сдвинуть с места огромный булыжник. Степан Фомич спорить не стал. Утешил «блажь» человека, по его мнению, готового вот-вот впасть в безумие. Все вещи в свёртке оставили на полянке как есть. И ушли.

На душе стало сразу спокойней. Может, никто сюда никогда не забредёт, но защита была снята. Сильно поживиться нечем, труп слишком иссох, и звери растащат скудные останки хотя бы из любопытства. Остальное – припрячет тайга. Тайн от чужих глаз в ней скрыто много. Она же – была бережлива, не каждому позволит заглянуть в свои недра…

На берегу, вблизи от покинутого места, не задержались. Сплавились ещё на полверсты вниз. И пока не стемнело, развели костёр.

Чухпелек вытянулся. Озноб к ночи только усилился, хотелось целиком залезть в огонь, свернуться на углях калачиком, чтобы немного согреться. К тому же взбудораженный рассудок не позволял забыться. Всё думал и размышлял. Фомич лишь вздохнул, осматривая его ноги.

– Не отпилили б, ядрёны шишки… – озабоченно проворчал он, оставшись недовольным увиденным. Достал из сумки половинку птицы и заставил есть, не смотря на все упирания.

– Жуй, говорю… – запихивал ему в рот еду как малому ди́тятке. – Что всё глаза-то мечутся? Из головы, глядишь, выпрыгнут…

Чухпелек отстранился рукой от последнего куска. Привстал на локте.

– Уенг я помню, – сказал он. – Почуял её там. И видел, как её дух потом уходит вместе с другими.

Не просто ушёл – а прикоснулся к его сердцу, поблагодарив за освобождение.

– Но те мужики – четверо, в лесу – их я в Долине Душ не почувствовал. Я же их раньше повстречал в лесу, чем мою Уенг, первыми явились. Кто они?..

И снова рассказал Фомичу про своё вчерашнее видение.

– Они не пленные души Долины! Кто же тогда? Чего хотели?

Степан Фомич задумался. Пошарил по привычки в сумке в поисках табака, вспомнил, что у обоих закончился, перестал теребить мешок. Почесал подбородок.

– Сказал бы, что не знаю… – произнёс он задумчиво. – Да больно уж похоже описываешь. Были же трое – пропали в тайге. Шесть лет назад. Ушли на старую заимку на Лене и не вернулись. Может, и сам про них слышал? Из наших деревень. Ты-то уже был здесь, не мог не слышать. Четвёртого не знаю, ан тоже, поди, из местных. Кто знает, тайга прибрала их всех, стали её духами после?..

Чухпелек встрепенулся ещё больше.

– Так ты веришь мне?! Веришь, что всё не придумано? Я поднимался в Долину, я сражался с духом шамана…

И тут Фомич не сдержался – засмеялся хрипло, со старческой незлобливой ехидцей, сузил маленькие глазки.

– Опять ду́хи… – выдохнул он с трудом. – Хватит жрать свои корешки, Ваня! И спи уже давай. Ноги ж сгниют, пока лежим тут, с рассветом поднимаемся…

Снова насмешки…

– Эква подлатает ноги… – запрокидываясь без сил на бок, пробормотал он.

– Вернёмся – щей зелёных в печи сготовит… Ааах, как сготовит! – духом одним пресытишься… Слюной захлебнёшься…

Похоже, начинался лёгкий бред.

– Корову не доили долго, в тайге пропадала… Выменем настрадалась, бедная… Перегорело молочко…

Оставшийся путь Чухпелек помнил плохо. Выныривал из какого-то вязкого болота и снова в него проваливался, едва успевая откашливаться.

Видел пейзажи родного Урала, лица бабушки, дяди, Уенг. Заснеженные склоны и летние долины рек с пасущимися оленями.

Запомнился один поворот на реке – когда стряхнуло с плота. Фомич его вытащил из холодной воды на берег и долго потом ворчал. Разводил огонь, сушил их одежду, «выстиранную» разрезвившимся Буртугом.

А после из леса вышло трое охотников.

Оказывается, на поиски молодого лесничего их снарядил сам участковый Сыровойтов, несколько дней назад, пока Чухпелек бегал в беспамятстве по тайге, после того удара молнией. И как ни странно, но после купания в реке немного полегчало, сознание стало проясняться.

До поселения его тащили волоком, на сооружённой из веток лежанке. Медленно продвигались к дому верста за верстой. Крепкий северный организм отстаивал своё право на жизнь: уже на подходах к деревне, ставшей почти родной, на одном из последних привалов хватило сил приподняться на локте. Он долго осматривался, и узнавал каждый кустик, травинку, деревце, маленький земляной холмик или рытвину, оставленную копавшим её зверьком. Даже голоса птиц – и те стали казаться знакомыми.

Не хватало лишь игривого лая Краюхи…

Метров за десять до ворот дома, когда мужики, попрощавшись, разошлись, и Фомич один продолжил тащить Чухплека, лёгкого, измождённого, сильное беспокойство внезапно вернулось. Торкнуло в груди и сердце стало искать выход наружу.

– Быстрее! Быстрее!.. – торопил Чухпелек.

Как оказалось, не напрасно. Скрипнула калитка, его вволокли во двор, и то, что предстало глазам, заставило глубокую трещину разделить и покачнуть привычный мир сильнее.

Следы обряда говорили сами за себя. Старая шаманка сражалась вместе с ним в тот день – была рядом, о чём пообещала перед уходом внука в тайгу. Теперь она лежала на спине: неподвижно, запрокинув голову. Добрая славная милая эква! Выжженные до дыр глаза, сухие руки, сложенные замочком на груди, и тело, согнувшееся в дугу, да так и остывшее в этой невероятной изломанной позе. Чёрная слизь, вытекшая из пустых глазниц, сохранилась на впалых щеках, походя́ не то на гудрон, не то на потемневшую древесную смолу.

Вот свет чьих очей пробился сквозь пелену двумя лучами спасения! Проник аж в Долину Душ – в безмирье и безвременье, чтобы прийти на выручку внуку, помочь одолеть неизвестное. Выплеснула последние силы, и … вся иссякла.

– Да стой же ты!.. – удерживал его Фомич, когда Чухпелек, взревев раненым зверем, силился дорваться до худенького изувеченного тельца. – Пусть участковый осмотрит первым…

Оттащил кое-как, совладал с ним. И долго сидел молча, держа Чухпелека в плену, позволил ему вдоволь выплакаться.

Похороны прошли на следующий день. Тлен не коснулся плоти женщины – лежала в гробу, будто уснула. И если б не лицо, которое накрыли тканью, думали б, что хоронят живую.

Так для молодого лесничего начались чёрные дни.

Фомич вскоре уехал. По́был с ним два или три дня, сам ответил на все вопросы приехавшего с опозданием Сыровойтова. Прибрался в избе, во дворе, наготовил щей впрок, закоптил убитой им птицы, спустил тушки в погреб. И о́тбыл восвояси.

Первое время Чухпелек совсем не выходил из дому. А потом начал захаживать в сельский магазин. Покупал водку.

Пил много. И, к слову, чего только не мерещилось ему во время этих возлияний: то тени мерцавшего в сумерках Духа, то облик старого шамана Хандыбина, то бабушка, стоявшая возле дверей, смотревшая на него с немым укором. Пил не в себя, всё больше и больше пропадая за околицей, уходя глубже в лес – без ружья, без собаки, и теперь – без благословения старой эквы, которой дорожил больше всего.

Так он шатался без дела до первого снега. Ни наставления Сыровойтова, наведывавшегося к нему трижды, ни высокого начальства из лесничего хозяйства не помогали. Пока вовсе однажды не застрял где-то в тайге.

Последовала неделя поисков. Многие охотники сошлись тогда, в ноябре 53-го года, чтобы разыскать странного северянина с Урала, так полюбившегося сельчанам соседних деревень, но близко и тесно не принимавшего никого из них. Разве что Фомича.

Всё напрасно. Если уж тайга решила забрать, вряд ли отпустит. Так спрячет, что в жизни не отыщешь: знает все свои кладовые, что и где у неё сложено, оставлено для других времён или скрыто от посторонних глаз навсегда. В этом краю она единственная полноправная хозяйка, ни зверь, ни человек не могут с ней посоперничать. Тайга – мать всего живого. И колыбель для тайного.

А что же люди?..

Люди скоро забыли о Чухпелеке.

Ну, как забыли? Не совсем, был, дескать, некогда лесничий – Спичкиным Иваном звали, жил сначала, а потом сгинул. Пьяным ушёл в тайгу и не вернулся. Жизнь на нём не закончилась, всё в деревнях текло по-прежнему: промысел, хозяйства, охота, лес, горести, радости, совместные хлопоты. Пожалуй, через пару лет вовсе перестали вспоминать о молодом лесничем, искусном следопыте-охотнике.

И как же был удивлён Фомич, когда однажды вновь повстречал его – случайно, долгое время спустя. Заплутал как-то за Леной в болотах – не мог их обойти после затяжных ливней, и сам угодил в сильный дождь. Сбился с дороги, что прежде с ним не случалось. И когда через сутки небо стало светлеть, выбрался на какой-то пригорок меж двух бесконечных топей, зажавших его и не выпускавших из вязких заводей, простиравшихся далеко на север. К тому времени над головой прорезалось солнышко, весело засвистали птахи. Старый охотник только и успел вскинуть ружьё, обернувшись на шорох, прицелился. Вспомнил в тот же миг, что оно не заряжено, а тут хоп – и стрелять-то не надо!

Сидит. На поваленном дереве. Смотрит на него, улыбается, покуривая трубку, «считает коростелей» – как нарочно там поджидал.

«Ваня… Ты что ли?..» – спросил Степан Фомич.

Протёр глаза – не померещилось. И вправду Спичкин! Улыбка у Ивана сразу стала шире: в поношенной охотничьей безрукавке, рубахе под ней, с загорелым лицом, испещрённым морщинами, и полностью теперь с седой головой – не в половину, как раньше, когда всё случилось.

«А ты здесь… как?» – снова спросил неожиданного встречного.

Бывший лесничий не ответил. Пожал плечами, повёл глазами вокруг, на верхушки деревьев, потом махнул рукой. Задрал голову и коротко указал пальцем на шею.

Шрамы. Медведь или волк, может, рысь. Кто-то прошёлся по горлу когтями, за́жило грубо, неровно – некому оказалось сшить в неудобном месте. Отметины говорили о давней схватке, голосовые связки повреждены: стало быть, не мог говорить.

Оно и ладно. Ванька-то, он и раньше был немногословен.

Немного посидели, покурили. Хороший был табачок. В деревни пропащий «лесовичок» не захаживал – и слухов-то о его появлении не было, но где-то же разживался куревом… Не сам ли высаживал в тайге? Разве ж тут вырастет…

Позже, как насмотрелись друг на друга, налюбовались живописным местом, Иван его вывел.

«Вот, значит, ЧТО покоя тебе не даёт – ду́хов всё своих ищешь…» – сделал на прощание вывод Фомич.

Ответа какого-то от лесничего он не ждал. Само по себе возникло некое понимание ситуации: понял и сказал о догадке вслух.

«Ладно… Бывай. За дорогу спасибо…»

На том и простились.

Степан Фомич обернулся потом, хотел ещё что-то сказать своему пропащему давнему знакомцу. Но на полянке уже никого не было.

И был ли вообще? Не привиделся ли в воспалённом рассудке? После двух-то дней скитаний по местности, где не всякий зверь в поисках дороги пройдёт через заводи, продерётся сквозь густые заросли.

Нет, не привиделось. Уж больно много мелких подробностей запомнились от этой встречи. Такие просто так не выдумать…

Видел ли ещё кто когда-либо Чухпелека? Сгинул он навсегда в таёжных просторах Сибири или бродил до сих пор по лесу, оврагам, болотам? Об этом Степану Фомичу ведомо после не стало.

Да и надо ли вызнавать, когда человек обрёк себя на одиночество добровольно, на одному ему понятные поиски… Нашёл свой «язык» с тайгой, обрёл себя в ней – и в этом казался счастлив. Слова́ привычного языка тайге не нужны.

А если кто и видел его, кроме птиц и зверей, деревьев и белой луны, жёлтого сибирского солнца, то это будет другая уже история. Подсмотренная случайными свидетелями, поведанная ими мне, и…

Вам пересказанная, дорогой мой Читатель.

Автор: Adagor 121 (Adam Gorskiy)

– Я вон там засяду, – Фомич указал рукой на завал впереди.

Удобное место – наверх бесшумно не забраться. На этом кургане из камней, как думал старый охотник, он будет в безопасности, один меткий выстрел – и преследованию конец. Да, Чухпелек останется внизу. А как ещё расположить зверя удачно для попадания? Заставить его повернуться боком. Сразить, пока он в попытках выцарапать добычу, пройдёт между огнём и сосной, подбираясь к укромной выемке, где засел молодой лесничий. Третий валун, огромный, исключал нападение со спины – к нему прижимались два боковых. Словно нарочно кто-то для них постарался, создав эту нишу. Нишу для приманки из живого человека.

– Чего это ты? – остановился Фомич, заметив манипуляции руками сотоварища.

В рюкзаке всё вымокло во второй раз. Чухпелек достал краски. Провёл пальцем по лбу, сверху вниз, до самой переносицы. Затем приступил к щекам.

– Рожей его своей напугать хочешь? – ухмыльнулся дед. – Да вон же грязь! Ткнись рылом сразу, чего вырисовывать…

Покачал головой. Решил ещё собрать веток для костерка, дождь, похоже, не собирался, прогорать будет быстрее.

Зубы с наслаждением впились в корешок – третий за последние полчаса после того, как остановились здесь. Ноги превратились в отмершие палки, и Чухпелек их почти не чувствовал. Правая ступня раздулась.

Треснул валежник. Ближе к реке, что протекала тут тихо, без громких привычных переливов. Местами в низменностях Буртуг мелел и разливался широко, быстро бежало только течение посередине.

Затем тихий хруст повторился дважды, почти одновременно и с разных сторон.

– Черти резвятся, – отмахнулся старый охотник, тоже слышавший их и не проявивший при этом беспокойства.  – Кому тут кроме нас быть? Медведя ты не услышишь. Да и не так он ходит, не хуже меня знаешь…

В рот отправился четвёртый корень. Слишком много, но пока ещё недостаточно, едва только начинало кружить голову.

– Скоро, Ваня, скоро, – устало вздохнул Степан Фомич, складывая последние дрова рядом. – Не спешит он – нарочно так поведенчает. Знает, что никуда не денемся. От жилья далеко, и пока он сыт. Однако загнать – загонит, если не остановим…

Правда в его словах, скупых и точно описывающих, звучала увесисто. Зверя старый охотник знал хорошо, с рождения здесь ходил, более полувека провёл в тайге. Но с хищником, что шёл по их следу, не встречался никто, а кто встретился – не сумел с ним разойтись. Повезло только первым двоим, Савелию и Никите, старшим сыновьям Парамона. По лесу косолапый погонял их знатно, провёл буераками и болотами, после чего тем не менее отпустил.

На этот раз не отпустит – не своей волей идёт. Знает, кого преследует, а Фомич в такое не поверит…

– Смотри не усни, – буркнул дед. – Я-то гляжу за тобой, да и ты буркала не закатывай. Опять нажевался своей травы?..

Чухпелек уже не скрывая взял в рот корешок – последний, иначе можно не вернуться обратно. Сжал крепче топор.

– Ноги болят, – пожаловался напоследок. – Не усну я, не усну…

Охотник постоял над ним в нерешительности. Сам подбросил ветку в огонь, помешал, что б занялось ярче, хорошо раззадорилось потрескивающими искорками. Крякнул что-то недовольно и быстрым шагом удалился, двинувшись в сторону груды камней метрах в двадцати от них. Начал по ней взбираться.

А его одного – оставил глупо пялиться на язычки пламени, что рьяно взялись за полусырое дерево.

Губы почувствовали, как улыбка тронула лицо. Расползлась коромыслом вверх – глупее зрелища не придумаешь: весь перемазанный и с ложной гримасой безвольного веселья. Дым поднимался от земли к холодным звёздам. Сознание постепенно угасало. И, наконец, оно устремилось вверх – за уходящей вьющейся струйкой из маленьких виты́х клубочков.

Под звуки бубнов, что слышались в голове. Под хор голосов. Не позволяя забыться во сне окончательно.

***

Холод – сродни ледяному дыханию снежного склона – обдул его плоть. Ещё не открыв глаза, Чухпелек ощутил его, с одной лишь разницей – чувствовал всей кожей, но тот не мог заставить поёжиться. Этот мир был особенным. Миром теней, вечного полумрака, холодного снега, дождя. Голых, обглоданных промозглыми ветрами скал. Не Низ и не Верх, не сумеречная живая Середина, а где-то спрятавшаяся между ними «червоточина», прожилок, питающийся от всех них и в то же время не зависящий. Которого и быть-то здесь не должно, но усердиями неизвестного шамана он был продлён и дотянулся краем до новых отдалённых уголков севера. Зачем и для чего – уже не важно.

Топор лежал у самой тропы, куда его выбросило. С резами на потёртом ладонями топорище, с глубокой длинной бороздкой и выжженным рисунком. Не его собственный – для рубки дров такой не пригоден. Зато он знал, ЧЕЙ. Своё орудие перетащить в этот мир не удалось. А вот шаман, из-за которого всё заварилось, видимо сумел. Слишком поздно понял, что дух ему больше не подчиняется, в попытках остановить его поднялся сюда, однако…

Собственно, чем ещё это могло закончиться? Клим сам сказал, что старый шаман умер. Силён был, раз так легко забрался в Долину Душ, ещё и не с пустыми руками. Тело теперь гнило где-то в тайге. А душа заблудилась в путах великой паутины, сотканной из чужих страданий, страхов, боли, обид, осколков разума, фрагментов отражений прошлой жизни. Мутные зеркала всего тёмного и тайного – вот как описывали этот мир те, кто больше о нём слышал, нежели видел и побывал здесь.

Чухпелеку он показался немного другим.

Он взглянул на свои руки. Почти как настоящие. Жаль, свой топорик не смог перетащить, маленький, зато удобный.

Осмотрел себя целиком. Ноги – в тёплых сапогах, шерстяные штаны, но далее – голый по пояс. На голове меховая шапка. Два амулета на груди – их нити туго переплелись, как раз на выбитой иглами медвежьей голове. Тело оставалось внизу возле костра, а дух, воспаривший сюда, принял такой вот необычный вид. Наверное, каким он сам себя помнил, танцуя вместе с дядей возле камней и повторяя за ним слова, те самые, что позабыл давно, однако всплывавшие теперь в оживающей быстро памяти. Бубны тихо набирали ритм. Отражение в мутной луже с талой водой подёргивалось. Начинался танец. Последний его танец – смерти, на которую пошёл добровольно…

Все чувства здесь невероятно обострились. Боль, мучившая его, отступила. Ноги, словно он превратился в молодого оленя, скакали по валунам, позволяя взбираться выше и выше. Чухпелек знал, зачем поднялся в Долину Душ, но не знал, что делать дальше: кого искать, как он явится перед ним и явится ли вообще? Слышит ли свой тёмный мир, чует ли в нём изменения, присутствие постороннего? Старого шамана Дух встретил и отправил к праотцам. Сумел ли уловить более осторожные колебания? Не было острого желания немедленной схватки, хотелось сначала осмотреться.

Уже у самой вершины, – когда казалось, что вот она, взобрался-таки на хребет двух сросшихся скал, – он оступился и упал. Ощутил кровь на губах. Надо же, вкус и цвет – почти как настоящие. Щемящее чувство саднения. Смерть, вероятно, тоже будет яркой и ощутимой.

Вскарабкался на самый верх. Жадно впился глазами вниз, где тусклое плоскогорье утопало в расплывчатом сумраке, и долго наблюдал за блеклыми просторами межмирья.

Видел стада. Плетущихся оленей, без пастухов и собак, с перебитыми спинами, торчащими костями – ни мёртвые, ни живые, растянулись далеко-далеко, к тусклому, зловеще мерцающему «никуда». А потом закончились вовсе, исчезнув в том хмуром виднокрае.

Стоять бесконечно, дивясь всему, что являли собой отблески созданного Духом мира, было неразумно – времени, отмеренного ему на поиски здесь, Чухпелек знать не мог. Не знал ничего, и действовал согласно внутренним позывам. Просто бежал ве́рхом, перебираясь с одного хребта на другой, испытывая гнетущее давление странного местного неба. Вроде рукой до него подать, протяни – и коснёшься тяжёлых туч, но всё это было обманом зрения.

Две чёрные точки, которые он заприметил сразу, где-то за плечом и смотревшие ему неотступно в спину, следовали за ним, не приближаясь и не отставая. И даже когда воздух вокруг стал гуще, а низкие скалы мрачнее, он видел их, оборачиваясь – те будто горели тёмным светом.

После седьмого-восьмого хребта, спускаясь и взбираясь на них, Чухпелек ощутил усталость. Вереница плоских верхушек холмов уходила в горизонт, сверху посыпал снег, и холод, не пробиравший его до этого, дал о себе знать. Временно обретённая плоть знала боль, прикосновения. Нет, он не парил крылатым орлом, просто двигался лучше, как если бы отдохнул пару недель после всех странных скитаний по таёжным тропам, едва его не погубивших.

Внезапно, почти над ухом, раздался сиплый писк. Чухпелек успел пригнуться. Взмахнул над головой топором – и удар угодил в пустоту. Две точки, следовавшие за ним, исчезли – их не было там, вдалеке, теперь они были рядом и превратились в двух хищных птиц, похожих на соколов. Одна его только что атаковала.

Вот и другая камнем упала следом за первой. На этот раз не так повезло, клюв или острые когти задели щёку, брызнула горячая кровь.

Увернувшись от новой атаки пернатых, чёрных, как вороны, с загнутыми хищными клювами, сильными крыльями, Чухпелек кувыркнулся через голову. Затем поскользил вниз, по склону того, что называл здесь хребтом – вплоть до широкого выступа, где упал, перекатившись, но сразу встал на ноги. Крест-накрест взмахнул топором, отбиваясь от странных птиц. И, жмурясь от яркой темноты оперения, начал медленно отступать. Вот привязались-то!

Выступ вскоре закончился. Пришлось спускаться намного ниже – туда, где длинные по́лосы на горе напомнили козьи тропы. Ноги искали удобной опоры. Надо же, вознамерился сражаться с духом, а сам не мог совладать с пичугами, попусту лишь махал топором. Ни разу не попал – те будто чуяли удары заранее, и ловко уклонялись, угадывая траектории, оставляя между тем на голых плечах, руках и спине противника новые ссадины.

К тому же снег повалил огромными хлопьями. Глазам он мешал, а вот птицам, похоже, пришёлся в помощь – нападали из-за круживших вихрей внезапно.

В один миг удалось изловчиться. Чухпелек спрятался за камень, сумел подгадать атаку, выпрыгнул из засады высоко, выбросив руку с орудием вверх, и выбил из птицы перья.

Приземление после столь успешного трюка оказалось неудачным. Проклятый снег, набивавшийся в глаза, укрыл под ним от взгляда расселину. Ноги в неё провалились, за ними – он сам. Не успел зацепиться руками за камни, и дальше начался полёт в тянувшую за собой пустоту.

Болезненно ощущались удары спиной. Руки хватались за всё подряд в темноте, и очень скоро он рухнул на землю.

Внизу – тишина. Сырость и нечеловеческий холод. Разбитое вдребезги новое тело, как показалось в момент падения на дно узкого каменистого ущелья, замерло, затем беззвучно растеклось, превратившись в бесформенную лужу.

И запахи, которые здесь неожиданно вернулись. Смердело так, словно он провалился в могильную яму…

***

Ощущения распластанности постепенно сменились осознанием того, что тело на части всё же не разбросало, конечности отозвали́сь одна за другой. Мир Долины Душ был иллюзорен, и всё, что в нём происходило, имело меру своей иллюзорности.

В одном Чухпелек был уверен – свернуть куда-нибудь не туда у него не получится. Там, в реальном мире, его постоянно кто-то подгонял: старый хромой медведь, охотник Клим и его волкадавы, другие звери, из лесных. Здесь на него напали два мёртвых коршуна. Все они его куда-то гнали, и он знал к Кому. А, значит, приход его был ожидаем. Хозяин направлял нежданного «гостя».

Топор грохнулся рядом с головой. Слух угадал его в кромешной темноте по звукам железа и дерева – тот зацепился за камень выше, но долго не удержался и съехал. Темно хоть в глаз коли шилом. Рука осторожно дотянулась до единственного оружия. Чухпелек собрался, поднявшись на колени, и встал на ноги.

А, впрочем, нет: темно оказалось не везде. В одной стороне как будто бы виднелся далёкий отблеск, маленький, едва различимый. Направление было выбрано. Изодранный, побитый о камни в кровь и снова прихрамывающий, он двинулся к этому «маячку».

Шаги тем не менее с каждым разом давались легче. Слабый отблеск, замеченный впереди, переставал казаться обманом для глаз – действительно, что-то там непрерывно мерцало, зва́ло к себе.

Через полсотни метров стало заметно светлее: взор различал стены справа и слева, над головой измеримая бездна уходила высоко вверх. Чухпелек скатился сюда почти по отвесному склону, падения как такового не было, это и спасло его новую оболочку. Возможно. Здешних правил он не знал, лишь слабо угадывал.

Птицы больше не преследовали: вероятно, он попал куда нужно. Зато по мере продвижения видимые блики, отбрасываемые источником света, становились ярче, глаза улавливали колебания. Словно что-то металось при его приближении, спешно расползалось, дабы не угодить под ноги идущему.

Души... Так они выглядели? Плоские, бесформенные и боязливые тени, стелющиеся по полу, тоньше опавшей листвы, забивающиеся в углы и шуршащие давно увядшей жизнью. Отсюда пыталась докричаться до него Уенг?..

Трещины в стене слева – вот откуда исходил свет, там дальше горел огонь. Протиснуться сквозь эти щели Чухпелек не мог, они были шириной с ладонь, и напротив первой он остановился.

В полумраке проглядывался свод пещеры, валуны размером с конскую голову, кости животных. Огромный медвежий череп – будто с картинки палеонтологического музея, слишком большие загнутые клыки и крупные глазницы – такой зверь мог ходить по земле тысячи лет назад. Край каменного столба был на пределе обзора, и Чухпелек двинулся к следующей прорехе. Присутствие по ту сторону кого-то он уже ощутил.

Шагов через тридцать, возле четвёртой трещины, из горла вырвался несдержанный вздох изумления. Мёртвый пейзаж в пещере за стеной изменился. Живым он не стал, даже танцующие пламя большого костра – и то выглядело мёртвым, холодным. Однако серость неподвижности была нарушена – как языками пламени, жадно лизавшими толстые брёвна, так и фигурой, сидевшей возле костра и лишь казавшейся каменным изваянием.

– Не стой там... – услышал он голос. – Подойди к огню.

Старик. Лета его стёрлись, сразу и не сказать, сколько на вид, здесь всё вокруг было без возраста. Волосы заплетены в две косы, сединами свисали на голые плечи и ниже, на грудь. Рисунки на теле, на лбу, на обтянутых кожей ску́лах. Некоторые из них Чухпелек узнавал, помнил из раннего детства и видел вчера, в подземном гроте возле столбов, где в ручейках на плато зарождался Бурту́г.

Стоило только подумать о воде, как тут же послышалось тихое журчание. Где-то внутри, за стеной, растрескавшейся и словно покрывшейся сквозными ранами.

Зато пламя огня бесновалось бесшумно. Шум зарождался в голове – вновь начинались шаманские пляски, слышалось пение.

– Что?.. – опять произнёс голос. – Собрался сразиться со мной, а не знаешь, как пройти?

Сидевший возле костра усмехнулся. И в первый раз посмотрел на него.

Он был в таких же штанах. Сапогах из оленьей шкуры, и даже топор, лежавший рядом с ним, походил на тот, что сжимал в руках Чухпелек.

– А ты выйди… – предложил он незнакомцу.

Сухой гулкий смех перекрыл звук воды, а вместе с ним – и шуршание робких душ, суетившихся внизу, вдоль стен этой глубокой расселины, смердевшей падалью и вечностью беспощадного плена.

Где же они? Уенг явилась ему такой, какой могла вырасти, став взрослой женщиной. Здесь он видел только тени, сгустки воплощённого страха.

– С чего ты решил, что она здесь?  – спросил старик, читая его, будто зарубки на стволах деревьев. – Твоя Уенг осталась там, на Урале. В дальних моих чертогах...

Грудь Чухпелека заходила ходуном. Гул в ушах нарастал.

– Ты врёшь, – ответил он. – Я слышал её голос.

– Нет, молодой шаман, – последовало возражение. – Ты МОЙ голос слышал.

И сразу заговорил как она:

– Не твоя тропа! За мной следуй…

Чухпелек только улыбнулся на эти ехидства, теперь-то он был уверен: обманывал его бессмертный дух, пытался запутать.

– Я слышал… её. Не тебя.

Старик хмыкнул. Покачал головой и ленно отвёл взгляд.

– Понимаю теперь, насколько жаждешь узнать о ней, – медленно и торжествующе произнёс он, словно разгадал одну из самых сокровенных тайн. Повернулся, наконец, к Чухпелеку – не весь, в пол оборота, позволив лучше разглядеть своё лицо.

Блеклые безжизненные глаза. Не отражающие ничего, кроме бликов мёртвого огня. Однако взгляд этот пронизывал насквозь и холодил не меньше, чем мёрзлый воздух на дне расселины. Он будто пронзал его суть. И, продырявив, поскрябывал стену сзади, царапал и ощупывал у него за спиной камни.

– Так хочешь или нет? – последовал вопрос. – Увидеть. Если да – послужи мне. Дам тебе много сил. Будешь умелым, хорошим шаманом. Стань моим глазом, рукой, ногой. Моей волей.

Чухпелек не двигался. Молча изучал говорившего, смотрел на ту оболочку, в которой Дух предстал перед ним. Или всегда был таким, кто бы к нему ни поднялся в чертоги Долины Душ.

– Будешь служить мне – и ей хорошо будет здесь, – продолжал он. – Не хуже, чем там, где живые... Может, однажды и отпущу её дух вовсе. Займёт чьё-нибудь тело, оба будете среди живых… Хочешь такого исхода?..

Конечно, хотел. Старая эква, родной дядя и бойкая соседская девочка Уенг – три вехи, что были с ним всегда, вехи, которые останутся навечно, сохранят свою видимость. И в непроглядной тьме, и в злую снежную бурю, и через многие-многие годы, живы они или нет. Близкое и родное из памяти, из живого сердца не вытравить.

Жаль, цену назвали непомерную.

– А что… если откажусь?.. – спросил Чухпелек. – Не стану тебе служить. Побью тебя и прогоню обратно. Границы твоего мира вернутся до прежних…

Хохот сотряс свод пещеры за стеной. Старик даже запрокинул голову. И звук, сильный и мощный, исходил из его горла, будто смеялась сама гора, с гулким скрежетом сдвигаемых каменных пластов. Боязливое шуршание по бокам усилилось. То разбегались испуганные души, в панике натыкались на себе подобных. Явного присутствия Уенг Чухпелек не ощутил, но знал, что девушка была где-то здесь – мысли о ней отдавались внутри пульсированием.

– Выйди сюда и сразись, – предложил он.

После чего шагнул в сторону, остановился у следующего разлома в стене, увидел, что и тот в ширину был не больше ладони. Должен же быть где-то вход?

– Тот, кто поднялся раньше тебя, был намного сильнее, – звучавший голос стал твёрже горных залежей. Обманчиво поскрипывал надломленным снежным настом, который вот-вот провалится, не выдержав веса, но всё же оставался крепок.

– И где он теперь?.. Его топор держат твои руки. А кости растащили звери в тайге, душа порвана в клочья. Если ты откажешься, тебя ждёт худой удел. Тебя и всех, кого любишь, помнишь…

На этих последних словах железо в голосе говорившего ощутилось особенно. Скорее, всё сказанное прозвучало как обещание, как чёрная неотступная клятва – зарок того, чьи слова никогда не расходятся делом.

Новая щель оказалась ещё уже. Старика Чухпелек больше не видел, лишь отблески ледяного пламени, танцевавшего внутри грота-пещеры. Но слышал по-прежнему голос.

– Если не согласишься, худо случится не только с духом Уенг. Ты понимаешь, о ком говорю?.. Великую боль моего мира, терзающий голод, нескончаемый страх – всё это в полной мере ощутят души твоих родителей…

Впервые здесь, в тёмной Долине Душ, вместо ощущения холода, в груди появился жар. Вспыхнул как яростное пламя из жерла вулкана.

– Да-да! Я до сих пор их не трогал – берёг, ждал тебя…

Того, что произошло дальше, в миг самого свершения, Чухпелек осознать не успел. Он стоял уже возле седьмого разлома, ладонью примерялся к нему. Не лезла даже рука, слишком узко. Но когда голос смолк, ярость, переполнявшая его, устремилась вдруг вперёд, превратившись в огненную комету. И вместе с ней пролетел он сам – мгновенно проник сквозь щель, оказавшись за стеной в просторной пещере.

Топор ударил впустую – высек из камня крошку. Место возле костра, где сидел старик, опустело.

Тишина, воцарившаяся в пространстве после удара, давила на слух. Даже тревожный шëпот истерзанных муками душ, оставшихся метаться снаружи, за стеной пещеры, перестал быть слышен. Лишь призрачное пламя костра плясало безмолвными отсветами на стенах грота, не в силах дотянуться до дальних его концов.

Звуки возобновились столь же неожиданно. Сначала это был лëгкий хруст. Чухпелек успел отойти шагов на двадцать в своих поисках, обернулся к огню – и там будто бы треснул камень. Тот самый валун, на котором сидел старик.

Вернувшись, он подошёл к нему – а тот хрустнул вновь.

И вдруг весь камень вдоль раскололся надвое: разверзлась большая трещина, что превратилась в пасть – смердящую и пышущую белым жаром, разбрызгивающую каплями похожую на смолу слюну.

Это нечто прыгнуло на него, и Чухпелек отскочил.

Затрещало справа и слева.

И вот он уже уворачивался от нескольких яйцеподобных валунов, наскакивающих на него, словно лягушки без лап, лязгающих зубами и издающих утробное рычание.

Свист чужого топора в какой-то миг прорезал воздух – он оказался громче клацающих челюстей.

Чухпелек уклонился, взмахнул в ответ, но старик, появившийся из ниоткуда, успел отступить назад, в темноту. Мëртвый огонь большого костра внезапно сник, погрузив пещеру в бо́льший полумрак.

И снова этот хохот, эхом отдававшийся от всех отдалённых уголков просторного грота.

– Покорись... – прозвучало глухо и мощно одновременно. – Нет у тебя другого пути. Делай как говорю. Пока даю возможность...

Возле соседней стены камни вроде не бросались – лежали смирно. Добежав до неё, удалось подняться на первые из них, затем на другие. Глаза почти не видели, Чухпелек угадывал чутьëм, куда наступить, за что уцепиться, дабы не сорваться, и продолжал взбираться выше. Пламя костра между тем внизу разгоралось. Теперь он видел, куда карабкался. С этой стороны грота, напротив узкого разлома, через который влетел сюда, свод потолка раскалывался и тоже уходил вверх. А что? Возможно, это другой подъëм. Подъём на те самые вершины хребтов, откуда провалился в расселину. Метрах в четырёх над головой уже виднелся выступ, и шëл он карнизом вдоль всей стены. Залезть бы на него! Предательские силы то возвращались приливом, то вновь покидали оболочку: Чухпелек пока не разобрался, как их контролировать. Внизу же, метрах в пятнадцати под ногами, прыгало с десяток каменных существ, тщетно пытались подняться за ним, утробно рычали и злились. Грохот от их скачков стоял как в горах при камнепаде.

"Шалтай-Болтай... Сидел на стене… " – шептал Чухпелек, подтягиваясь руками на выступ.

"Шалтай-Болтай... Свалился…"

Вот этого не хотелось бы.

И да – могло показаться странным, в приступе гнева и ярости суметь пролететь в грот сквозь узкую щель, но теперь конечности еле двигались, слышалось собственное натужное кряхтение и пот заливал глаза.

Наконец, он выпрямился, достигнув цели. Посмотрел вниз, где камнезубые яйца-прыгуны отчего-то вдруг успокоились, сбились в единую кучную стаю. И двинулся вдоль отвесной стены по узкому карнизу, не уделив им должного внимания. Слух, зрение, все остальные чувства он держал в максимальном напряжении. Ступал осторожно, помня о том, где находился. И вскоре приблизился к месту, где можно было повернуть – новый разлом в стене. Там, за поворотом, куда уводил всё тот же выступ-карниз, сверху забрезжил свет. Похоже, что выход наружу был близко.

На него напали, когда он уже выбирался – снова оказался на вершине того же хребта. Наверное, метрах в стах от места, где рухнул вниз, сражаясь с птицами – обе глубокие расселины шли параллельно. И только начал разгибать спину, по́днял, осмотриваясь, голову – как тут же получил удар из ниоткуда. Перевернувший его и едва не сбросивший вниз по горе, на верхнюю из подъëмных троп.

Пинок пришëлся по лицу, обутым меховым сапогом. Сотрясло не меньше, чем во время падения в пропасть. Руки, однако среагировали: одна уцепилась за камень, не дав сорваться, вторая выбросила вперёд орудие.

Короткий вскрик удивления. Кажется, старик не ожидал такого отпора. Более того, лезвие топора Чухпелека задело носок его ноги.

Но самое странное – весь местный мир при этом точно вздрогнул: качнулся и вздохнул в момент удара.

Дальше пришлось спасаться от жёсткого натиска – хозяин Долины Душ уверенно наступал, Чухпелек с трудом успевал уворачиваться. Азарт схватки и ярость вернули скорость и силу, однако всё вокруг словно обернулось против него. Задул сильный ветер, пурга закружила снег, падавший крупными хлопьями, а капли ледяного дождя хлестали беспощадно.

И снова эти птицы: два пернатых чучела, вынудившие час назад сорваться на дно расселины, явились на неслышимый зов. Слаженно атаковали сверху, издавая при этом хриплый противный клёкот.

Даже стадо оленей, прошествовавшее вдалеке, опять объявилось в долинах и возвращалось к гряде холмов; некоторые из них начинали подъём в гору, к месту сражения. Бо́льшая часть мёртвых животных просто собиралась у подножия, задирали рогатые головы и смотрели белыми безразличными глазами, стояли в немом ожидании – вот-вот тело поверженного смельчака сбросят им вниз. Тогда уж они разорвут его оболочку, перемелят ударами кости и втопчут в каменистую землю.

Съехав по склону метров на десять вниз, Чухпелек и не ждал, что сможет избавиться от преследования. Старик – не старик, а вечный Дух. Долго ж его «кормили», коли обрел здесь такую силу. Но когда он нагнал жертву, набросился на неё вместе с кричащими птицами, то встретил неожиданный отпор. Дерзкий противник ушёл от атаки пернатых и сумел ударить хозяина в живот. Тот вдруг опешил.  Качнувшись, отступил на шаг.

И снова, как и в первый раз, только намного сильнее, тряхнуло всю округу.

Чухпелек не устоял на ногах, упал на зад. Олени, успевшие взобраться высоко, тоже валились на́ бок, их нелепые туши съезжали по горе, с мяса сползала шкура, рваные её ошмётки оставались на камнях. Да и сами камни, здоровые валуны и глыбы – словно их кто-то выдавливал – выскакивали из плоти скал и катились вниз.

Топор вернулся в руку. Взгляд держался на противнике – тот не сделал ни шагу вперёд после их столкновения. Дышал тяжело. Удар по нему пришёлся не самый сильный. И всё же появилось ощущение: хозяин Долины Душ держал на плечах непомерную ношу.

И тут Чухпелека осенило.

– Ты же… не ОН… – сорвалось вдруг с его губ.

Перевернулся с бока на живот, встал рывком на одно колено.

– Ведь ты… не ОН!!! – криком уже прозвучала догадка, пока ноги поднимали тело.

Старик попятился. Начал проворно отступать, взбираясь обратно на хребет.

А Чухпелек устремился за ним. Птицы, растерявшие боевую прыть, перестали быть помехой, слабо нападали, он вяло отмахивался от них и продолжал преследование. Боли в рёбрах больше не чувствовал. Утёр только ладонью кровь, струившуюся из разбитого лба, и ускорил подъём…

Часть 5 – ФИНАЛ

На окрики пёс никак не реагировал. Выбрался из грота, отброшенный туда в очередной раз, а человек задом отступал прежней дорогой – к подъёму возле каменного столба на плато, откуда спустился в расселину.

Зверь пробовал атаку ещё четырежды. Под утихающий дождь прыгал с хладнокровным остервенением, получал отпор точными сильными тычками, останавливавшими его ненадолго.

Потом между ними возникла передышка: молчаливый пёс замешкался отчего-то, остановился возле тушки мёртвой куницы, склонил над ней голову и начал с любопытством обнюхивать. Грех было не воспользоваться этим.

Словно юркая белка Чухпелек на одних руках выбрался вверх по камням, швырнув наперёд ружьё. Слышал, как под ногами щёлкнули зубы Бурана, и, оказавшись наверху, тут же глянул вниз.

Ну и чудовище! Собаку словно раскатали брёвнами. При полном дневном свете зверюга – солнце пробилось сквозь тучи – выглядела прямо-таки неважно. Карикатурная картинка, смеха при этом не вызывавшая. Тоскливо посмотрела на него снизу вверх, развернулась. И, прихрамывая, побежала по дну расселины.

– Вот, бл.дь...

Терпеть не мог сквернословия, брезговал им, но слово вырвалось само собой, когда откинулся на спину и с облегчением выдохнул.

Что это вообще было?!

Трупы людей, двоих из которых он знал, изрисованные стены, давящая тишина и нарастающий в ушах гул, мёртвая или полумёртвая собака, пляшущие тени…

Немного полежав, он всё же сел, раздумья отложил на потом. Ружьё нужно перезарядить: мало ли, сколько ещё выходов-подъёмов из этой трещины в земле.

И только достал из мешка коробку с порохом, нашёл пыжи, закинул в рот машинально «жвачку», как снова увидел собаку.

Чёртов Буран! Лёгок на помине – где-то уже выбрался, и от другого края плато, метрах в двухстах, размашистыми неуверенными скачками мчался на него.

Чухпелек вскочил. Затянул мешок, забросил за спину и, подхватив ружьё, побежал сам. Пёс нёсся ему наперерез.

Они сошлись на нижнем краю плато, перед спуском на другое. Тело спиной почувствовало, что не успевает на долю секунды, пришлось остановиться, чтобы встретить зверя лицом. Как раз вовремя – собака сбавила скорость и подходила.

Буран проявлял осторожность – помнил силу удара приклада. Теперь в руках человека появился топорик, рюкзак и ружьё плюхнулись на камни. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Глазами не встречались, больше – как два бойца, прицениваясь, следили за движениями конечностей.

И пёс прыгнул первым.

Вперёд, ответом, пошёл взмах топора.

Хруст черепа. Чухпелек отошёл, увернувшись в очередной раз от клыков волкодава, а следующим ловким движением вернул рюкзак в руку – хоть какой-то щит. Кость собачьей башки от удара треснула, и было не похоже, что Буран испугался. Как тень самого себя продолжал нападать.

Дважды он вцеплялся зубами в толстую ткань: защитный мешок спасал от ранений. Прямых столкновений приходилось избегать – зверь норовил сбить с ног, отталкивался мощно задними лапами, прыгал. И вскоре по спине побежал холодок. Удары сыпались на собачью голову, уродуя её неимоверно: крошили словно тяпка кочан капусты в колоде. Зверь даже не взвизгнул ни разу, и натиск его не ослаб.

Наконец, Чухпелек допустил ошибку. Отпрыгнул, не бросив взгляд под ноги. Нога всегда найдёт ямку, особенно когда это не нужно. Упал. Откатился, пропустив мимо себя исчадие. Пёс живо приободрился, увидел соперника на земле.

И вдруг – щелчок. Крошево камней обдало левую щёку. Пуля врезалась в камень – грохнул одиночный выстрел.

Для атакующей собаки это была словно команда: Буран развернулся и начал неуклюже улепётывать. Всё же, прыти он подрастерял, скорость его замедлилась.

– Вот же… – выругался во второй раз Чухпелек, с чувством наступившего облегчения.

Сел, и начал глазами искать стрелка.

***

Дымок…

Тягучий и ароматный, едкий до слёз в глазах, он поднимался вьющимся столбиком. А выше, над головой, расходился широкими кольцами, словно из сопки попыхивающего вулкана. Костёр разгорался медленно: пламя, казалось, не было голодным – чуть ли не отпихивало поначалу сухие дрова, лизало их настороженно.

Пальцы взялись за ветку и обугленный конец оказался у носа; настолько близко, что кожа почувствовала жар. Ноздри втянули воздух – но ничего. Дым, хвоя, подпорченное сало из рюкзака – никаких запахов. Сразу и не ясно, когда отказало обоняние, в гроте, в расщелине чувствовался ещё смрад мертвечины. Или нос лгал уже тогда: глаза видели трупы, но ощущения при их виде выдавала память, подсовывая знакомые обонятельные образы.

Клим с жадностью жевал остатки испорченного сала, грыз заплесневелый хлеб.

– Дальше я ничего не помню, – продолжал говорить охотник – Будто по голове ударили. Два дня лазал болотами. Сегодня вышел к Бурту́гу…

Всё очень похоже. Он тоже не помнил, где был, до сегодняшнего утра, по времени – намного дольше, чем Клим. И молнией того не било.

– И как же ты от них отделался? – Чухпелек перевёл взгляд на охотника. Швырнул ветку обратно в костёр.

– А никак, – вздохнув глубоко, ответил Клим. Закинул в рот последний кусочек.

– Их будто отозвали. Не видел, КТО, но чувствовал его присутствие. Словно появился некто и поманил моих собак, не в голос, как-то иначе. Они послушали. Надо же, сам до сих пор не верю…

Доев, охотник потёр ладони, рассеянно глядя в разгоравшийся огонь. Чухпелек только сейчас понял, насколько сам продрог. Протянул обе ладони к пламени. Схватка с собакой взбодрила его, однако свежесть раннего утра сменилась настоящей прохладой.

На Клима страшно было смотреть. Выглядел чуть лучше Бурана, чей труп они разыскали – пёс всё же издох. Левая щека охотника была вспорота, свисал подсохший лоскут. Пока не загноилось, но возле мяса наружу роились насекомые. Он изредка отгонял их рукой. Кажется, отложили личинки – в ране что-то шевелилось. Весь грязный, исхудавший, одежда местами разорвана. И бородой будто прошёлся по всем кустам. Назастревало в ней всякого, а он даже не обращал внимания.

– Уенг было тринадцать, – рассказывал о своих призраках Чухпелек. – Лавина сошла с гор. Её и старшего брата так и не нашли. Душа Уенг застряла, затерялась. Она в ЕГО долине, просит меня освободить её...

Про четверых мужиков, которых увидел в полубреду первыми, он даже не знал, что сказать. Все четверо – не живы, не мертвы. Но и в Долине их нет, звали куда-то за собой.

Да и Клим, похоже, его почти не слушал. Может, не понимал, о чём ему говорят. Потому Чухпелек спросил про другое.

– Медвежий след попадался? Из свежих…

Охотник покачал головой. Не сводил взгляда с огня, танцующего на сучьях и рисующего в воздухе фигуры, которые быстро таяли, сменяясь одни другими. Сидел молча, как завороженный, сжал плечи. Простыл грудью и немного покашливал. Ничего, на следующем привале заварят ему травы – была с собой жестяная кружка.

Чухпелек осмотрелся вокруг и негромко мелодично свистнул. Мало ли, вдруг Краюха отзовётся?

– Не надо! – встрепенулся вдруг Клим, и глаза его испуганно вытаращились. – Тихо сидим! Не шумим...

Боязливо огляделся.

– Их водит кто-то, – сказал он, перейдя на самый тихий шёпот. – Медведя и моих собак… Теперь и нас двоих.

Всё он слышал и понимал: просто был напуган, потому редко отвечал.

Выходит, не показалось, – права была старая эква. Что-то здесь не так: не медвежьи это дела, и не духа в отдельности. Был ЧЕЛОВЕК. Кто-то же связывал тех несчастных в гроте? Мучил их потом, истязал, приносил в жертву чужому духу, и делал это не первый год. Злой дух может свести с ума, заманить в глушь, в гиблую топь, подтолкнуть к краю обрыва, но не такое вот вытворять. Его вызвал некто из мира живых, а после – «кормил» долго. Питал, укреплял силы, свои и ЕГО. Имя, накарябанное бабкой, вспомнилось сразу – знал и без неё сущность, которой оно принадлежало. А также то, что не следовало ни произносить его, ни даже чертить на земле, обычной, не намоленной – можно ненароком привлечь. Мысли об этом духе – и те вызывали видения. Под призрачное пение шаманов в гроте, на один миг на стене отразилась Долина Душ. С её унылыми пейзажами, полными страданий и боли, мрачные тёмные скалы, никуда не ведущие тропы, овраги размером с глубокую пропасть, мёртвые леса, безжизненные пастбища.

И… слышались стоны Уенг. Молила, просила забрать её оттуда.

Вот только как чужой дух сумел дотянуться до этих мест? Кто проложил ему дорогу сюда? Зачем и для чего?..

Вслух Чухпелек говорить ничего не стал. Согрелись у костра, он сам затушил огонь, закинул в рот корешок, чтобы унять боль, и вставил в ружьё патрон. Знаком показал охотнику, что пора уходить.

Клим подчинился. Сгорбился, поднимаясь, сильнее ссутулил плечи – стали как у худого огородного чучела, с одеждой не по размеру. В каждом его движении сквозила неуверенность, не ясно, как вообще стрелять отважился. Ведь далеко ушёл по реке от плато. Сказал, что ещё ночью, под утро, услышал крики. Вернулся. Так они и встретились после рассвета, вовремя успел, что б спугнуть собаку.

– Ты здесь многих знаешь, таких, как… я? – раз уж не вышло долгого разговора о странностях, тихо спросил его Чухпелек. – Людей моего народа…

Клим вздрогнул от его голоса. Перевесил ружьё на правую сторону.

– Нет вроде. Да и местные сильно похожи, всех не различу.

И снова молчком.

Так они прошагали версты две или три. После охотник начал замедляться: чаще цеплял носками землю, спотыкался на ровном месте. Несколько ручьёв к тому времени добавили Буртугу́ ширины, и речка журчала уверенней. Где-то через час должен был показаться плотик, Клим сам сколотил его. Сидя можно сплавляться вниз, берегом обойти пару порогов, заночевать и снова плыть по течению. Доберутся до первых поселений. На своих двоих такое расстояние не осилить: одного мотало как маятник в ходиках, другой через боль наступал на пятки – чёрт его знает сколько времени бродил по тайге без подошв.

Намеченный час растянулся на полтора. Последние полверсты Чухпелек почти-что тащил охотника, взял его под руку, забрал себе ружьё.

– Всё… Сил нет, – сказал тот, наконец, остановившись. – Плот за поворотом. Мне бы поспать и согреться…

Дело хорошее. Солнце подбиралось к полудню, можно вздремнуть. Пока разгорается огонь, закипает трава, надо бы одному сходить, проведать, не унесло ли брёвнышки. Вообще, чем дальше они спускались вдоль реки, тем отчего-то становилось спокойней на душе – будто бы всё предыдущее почудилось и привиделось, не было никакой собаки, грота в расселине, мертвецов, каменных столбов. Жаль, что неправда. Над Бураном Чухпелек стоял долго, нашли его не так далеко от плато. Прыгая вниз, пёс вспорол себе брюхо о корень, и до места смерти волочил за собой внутренности. Сизые, склизкие, кишевшие червями, как если б гнил заживо и что-то не позволяло ему умирать. От головы почти ничего не осталось, череп треснул в шести местах. Человека с топором не боялся, зато после выстрела нападать перестал. Может, просто узнал хозяина, потому отступил?..

Клим не ошибся. Место указал верно. Метров через триста Буртуг поворачивал западнее, и там, за изгибом, виднелось подобие плота́. Стоял у берега, два колышка и верёвки. Сам плот – одно лишь название: четыре сцепленных обрубка ствола, а рядом – следы строительства. Поваленное дерево было высоким, охотник, вероятно, потратил последние силы, работая топором. Мог бы не расходовать сутки, ушёл бы вдоль русла вниз. Скорее всего, знал лучше эти места: иной раз в тайге не продерёшься, и так вот, сплавом, спуститься легче. К тому же помог ему – за это спасибо.

Плот оказался крепче, чем был на вид – даже стоя выде́рживал одного. Ноги Чухпелека сразу его опробовали. Запасливым оказался Клим: топор, верёвка, пара гвоздей, скоба. Охотник был, правда, по весу тяжелее, но ничего, рассядутся аккуратно, будут управлять вдвоём.

Глаза приглядели молодые деревца. Вёсел не сделать, но два багра подлиннее и «руль» на задок необходимы.

Подойдя к ним довольно бодро, Чухпелек чувствовал, что тоже начинал уставать. Израненные ноги горели, через какое-то время будут подламываться. Крякнул, замахнулся и одним ударом перебил небольшую со́сенку под самый корешок.

А после второго взмаха в глазах неожиданно потемнело. И будто бы в душу подуло холодом. Он аж присел. Огляделся. Нет, потемнело не в глазах – небо как-то неестественно нахмурилось. Морозцем обдало́ лицо.

Внезапно – негромкий вскрик. И сразу за ним – одиночный выстрел, со стороны, где остался кемарить Клим.

Рука сжала топорик…

***

Холод обжигал гортань. Ветер засвистел в ушах и ощущение проникающего страха на миг пронзило от головы до пят. Лишь ноги почему-то послушно семенили, быстро приближая к месту костра.

Поляна. Его собственное ружьё лежало возле огня, на рюкзаке – там, где и оставил. А вот Клима и оружия самого охотника рядом не оказалось.

Чухпелек замер. Пар как шальной валил изо рта клубами, лёгкие горели от сбитого дыхания, воздуха не хватало. Глаза обвели их стойбище трижды, уши навострились. И эта тяжёлая тишина, полусумрак, объявший вдруг часть леса, давили неприятным предчувствием. Что происходит?

Наконец, захрустел валежник. Кто-то приближался. Шёл быстро, в раскачку, путаясь в земле ногами. Руки мгновенно подхватили ружьё с рюкзака, навели ствол на шум, но только кому здесь было появляться, кроме них двоих?

Собственно, Клим и вышел. Глаза охотника лихорадочно блестели. Лицо побледнело больше, отчего рана на щеке смотрелась ужасней. Дышал тяжело, рукой опёрся на дерево, что б не упасть.

– Ты… чего?..

В ответ тишина.

– В кого стрелял-то? За кем бегал?..

Никаких чужих следов на месте их стоянки не было видно.

– Да так… – не сразу ответил Клим. – Показалось…

Вернувшись к огню, закашлялся, сплюнул. Чухпелек успокоился, сел рядом возле огня, подбросил немного сучьев. Дал остатки отвара в кружке, и охотник жадно глотнул. Обжёгся, снова глоток.

– Тень будто набежала, – сказал он, оторвавшись от пития. – Тёмная. Сразу как в погребе стало зябко. Думал, медведь…

Тень эту, получается, они видели оба. И холод ощутили вместе. Однако медведи по́ небу не летают.

– Плыть надо отсюда, Клим. Потом отоспимся.

Охотник промолчал, допил осадок отвара. Обнял, оставшись на земле, ноги руками и уткнулся в колени бородой – сгорбился, как старичок.

– Посидим немного, – пробормотал он, борясь с приступом кашля. – В себя чуть приду…

Чухпелек кивнул.

Снова вышло солнце, от тени, холода не осталось и следа, даже птицы засвистели над головой. Если какая жуть сюда и являлась – ведь не причудилось же обоим – то оставила их на время в покое. Захочет нагнать – догонит и на плоту. А силы нужны здесь и сейчас, их бы поберечь, сплав вниз по реке будет непростым и долгим.

Когда ноги немного отдохнули, Чухпелек встал и снова взялся за топорик. Приметил два небольших деревца, хотел завершить начатое на берегу. Даст ещё пару минут Климу прийти в себя, и заодно не придётся оставлять его без присмотра. Совпадение или нет, а пока они держались вдвоём, странного с ними не происходило.

Срубив первую со́сенку, Чухпелек начал соскабливать сучья. Поглядывал на охотника, сидевшего у огня всё в той же позе – тот лишь немного поднял голову, услышав рубящие звуки топора. Наблюдал за работой лесничего.

– А что, если… – заговорил он неожиданно, в пространство, – не плыть? Встретиться с Ним здесь. Он же нас выследит вдоль реки. Есть два ружья, отобьёмся. Устроим засаду…

Плохая идея – похоже, не совсем понимал, что пули не остановят.

– За столько дней не выследил – значит, и сейчас можем уйти, Клим. Хотя бы попробуем…

Чухпелек с жалостью посмотрел на поднявшего выше голову охотника.

– Может, просто не знал, где мы: рыскал вслепую, искал след? – последовало слабое возражение. – Теперь-то он знает… Разве убежать?

Тру́сит. Устал от всего просто. Да и знобит его сильно – вон как потряхивает! Хочет, что б быстрее всё закончилось, а как уж – неважно.

– Ты сам понял, не медведь это, – подбадривающе произнёс Чухпелек, бросил на землю стёсанный ствол и принялся за второй. – Да и в воду он не сунется – там есть другие духи. Берегом пойдёт за нами, а мы – по реке.

Сначала Клим дышал в ответ тишиной.

– Ага… – прозвучало потом слабо и неуверенно.

Немного опять помолчал и добавил:

– Не стоит всё же Его недооценивать. Сил у него здесь, конечно, меньше – он из твоих краёв. Только на нас с тобой хватит.

Последние слова насторожили. Чухпелек не подал виду, глянул только в топорик на отражение Клима – тот позы не изменил, так же сидел, понурив удручённо голову, пялился на огонь. Вроде не обсуждали с ним этого – откуда был призван неместный дух. И тем не менее охотник приподнёс это с убеждённой уверенностью – словно знал, а не догадывался.

– Тот, кто Его вызвал, накрепко привязал затем к этому месту, – продолжал говорить деревенский охотник Клим. – Зачем – не знаю, но сам вызывавший не так давно сгинул. Был сильным шаманом. А ведь и его тело не выдержало долго, твоё – намного прочнее. Ты ж тоже из шаманского рода, не позабыл?..

По спине прошёлся холодок.

Откуда он это знал?..

Голова повернулась, но запоздало – Клим уже сидел в руках с ружьём.

– Ты чего? Не дури...

Чухпелек отступил. Замер, видя, как дуло поднялось, нацелившись ему под ноги. До своего ружья не дотянуться, в руках только топорик и необтёсанный до конца багор.

– Знаешь, как тяжело дать духу сил, когда он далеко от своих мест обитания? – сверкнув глазами и сведя брови, негромко бормотал Клим, глядя на него будто с укором. – Одними молитвами, танцами и курением не обойтись. И резать оленей бесполезно. Нужны человеческие жертвы, много.

Ухмыльнулся.

Да, в прорванной щеке что-то шевелилось, личинки жрали его заживо.

– Я был у Него, в Долине Душ. И вот что скажу: плохого там ничего не увидел. Если согласишься – увидишь свою Уенг. Это Он мне пообещал. Красивой выросла девка. Ей легче будет сносить свой удел, когда ты объявишься, – будут поблажки. Не так тяжко станет, как остальным душам…

Ружьё в руках не двигалось: выше не поднималось и в сторону не уходило.

Вот оно что! Шаман умер. Нужно новое тело. Эх и дурак! Призвал злого духа в каких-то собственных интересах, но тот перехитрил его: за несколько лет высосал жизнь и искал теперь другую плоть. А, значит, смертельного выстрела не будет – его тело ценный товар. Отец и вправду был из древнего шаманского рода, никто в окрестностях Лены об этом не знал. Знание это можно было получить лишь одним способом: спросить у того, кто чует шаманов как собака. У призванного Духа.

– Когда он… завладел тобой впервые? – спросил Чухпелек Клима. – Сколько прошло дней? Недель?..

Глаза тем временем оценивали обстановку, прикидывали. Смерили все пути отхода, где и как можно быстрее укрыться. Жаль, ноги еле держали.

Ответа на вопрос не последовало – кусты в этот миг зашевелились. И на поляну вывалились две полусгнившие собаки, огромные, как телята.

Конечно! Обычную плоть дух умерщвляет быстро, начинает разлагать ещё живой, проникая ненадолго. Будь то животное или человек.

Псы, появившиеся так некстати, дальше невидимой черты не зашли – ждали команды. А Клим усмехнулся.

– Сила будет неимоверной, соглашайся. Плохо ли? Поговори с Ним. Он обещал меня отпустить живым. Я жить хочу. А ты ослабишь путы Уенг, станешь могучим…

Ну, всё. Ждать больше нечего.

Чухпелек сжал зубы в предвкушении боли. Резко рванул, швырнув перед этим багор в Клима. Рукой подхватил с земли рюкзак, ружьё и пробежал мимо охотника, поймавшего стёсанный ствол и выронившего своё оружие.

Сразу за спиной послышалось рычание.

– Куда ты?.. – насмешливо и хрипло крикнул вдогонку Клим. – Не́куда здесь бежать!.. Не́куда!..

Слёзы текли из глаз. Ноги подламывались, и Чухпелек чувствовал, что оставляет за собой кровавый след. Не падать, не спотыкаться!

Только бы дотянуть до воды …

***

Буртуг.

Не останавливаясь на берегу, он прыгнул сразу на плот. Едва не опрокинул шаткую конструкцию, развернулся, и быстро, двумя движениями, обрубил обе верёвки. С силой оттолкнулся шестом. В висках заломило.

Небо к тому времени вновь потемнело и холод спустился над водой, над землёй. Тяжёлый, будто ледяное одеяло зимнего озера.

Из леса появился Клим с собаками. Встали на берегу, провожая взглядом – а он продолжал орудовать единственным шестом, отталкиваясь всё ближе к середине течения.

Они не преследовали его, просто смотрели молча, как удаляется маленькая связка брёвнышек. Берег по обе стороны становился каменистым. Теперь он был значительно выше, а русло стало уже, зажатое между камнями, бурлило словно строптивый ручей, раскачивало плот.

Дальше из леса стали выходить другие обитатели. Появился лось с развороченным боком, вышли два кабана. О последних от местных охотников слышать вообще не доводилось, да и самому следы секачей на известных таёжных тропах ни разу не попадались. Однако глаза не врали. Более того эти двое казались просто огромными – с мутными невыразительными глазками, гниющими на теле ранами, свисавшей лоскутами шкурой.

В воду никто не заходил. Останавливались и поворачивали голову в сторону набиравшего скорость плотика, наблюдали сверху.

Боль в затылке между тем становилась нестерпимой. В ушах, точь-в-точь как в подземном гроте, вновь слышались отголоски шаманского пения, звуки тумрана, бубнов. Десятки неясных теней заметались по осквернённой суше, с обеих сторон, сдерживаемые лишь живой рекой и не решающиеся по этой причине наброситься, лишь тихо плещущие на него равнодушной злобой.

И вдруг, на камнях сверху, по правому берегу, что-то зашуршало. Чухпелек едва услышал это – из-за шума реки и бьющих в голове бубнов. Брёвна под ним вихлялись, он повернул голову в миг, когда это нечто соскользнуло вниз с трёхметровой высоты, шлёпнулось небольшой тушкой возле воды и осталось лежать неподвижно.

Сердце тут же защемило.

Он узнал бы её из сотни собак – Краюха. Буртуг в этом месте шириной был не больше двенадцати метров, и глаза увидели лайку в подробных деталях. Свёрнутая шея, переломанные лапы, разорванное горло.

А следом за собакой сверху посыпались мелкие камушки. Резко вокруг стало вдвое темнее, огромная чёрная тень нависла над каменистым берегом. Мёртво и тускло сверкнули глаза.

Выстрел Чухпелек произвёл с колена, мгновенно. Попал, практически не целясь. Негромкий, похожий на медвежий рёв прозвучал удовлетворённо в ответ.

Попасть-то он попал, но помнил про Бурана – урон причинить подчинённому зверю практически невозможно. Так вышло и с медведем.

Начал быстро перезаряжать; злился, что выронил патрон, вставил быстро другой. Вскинул ружьё. И в этот момент, когда выстрелил во второй раз, под шум шаманского пения в голове, перекрывшего остальные звуки, плотик под ним качнулся. Вздыбил зад вверх, заставив потерять равновесие. Съехал с речного порожка, который человек проглядел, и сбросил с себя обузу в воду.

Ружьё Чухпелек выронил. Успел рукой ухватить рюкзак. Холодная речка водоворотом утянула на дно, закружила внизу. Выплюнула неожиданно через пару метров, и, будто помогая ему, с силой толкнула в спину. Дала возможность прокашляться. После чего понесла за плотом, разваливавшимся на глазах на отдельные брёвнышки.

***

– Ванька!.. Спичкин!.. Ты чего?..

Да что ж вас тут – целая тайга собралась что ли, все в одном месте?!

Выбравшись из реки на противоположный берег, сначала он долго бежал. Холодная вода помогла унять боль. Конечно же – и корешок. Все снадобья промокли, нетронутым остался лишь порох в жестяной банке, закрытой герметично. Но и он был бесполезен – ружьё после падения с порога реки ушло на дно; ладно хоть сам живым выбрался. А через пару часов бегства послышался этот голос: окликнул его – кто-то появился справа.

– Ванюш, это я!..

Фомич! Ещё и с его винтовкой стоял – той самой, что осталась в деревне.

– Эква твоя дала, – пояснил мужичок. – Я ж сразу сказал, за тобой пойду. И разрешенья на это мне не нужны…

Закурили его махорку. Старый следопыт сам свернул две самокрутки, прижёг обе и протянул одну.

Пыхнули, глядя друг на друга. Пошли. Тут уже не до злости: наоборот, в радость – теперь хотя бы не один. Вроде не как Клим, на вид живой, не изгаженный.

– Ну, ты и прыткий! – хохотнул Фомич. – Вроде криволапый, а еле нагнал. Не первые сутки бегаю за тобой по тайге.

– И сколько же?.. – спросил Чухпелек.

– А сам не знаешь? Пять дней, четыре ночи. От места, где молния землю оплавила. Собака твоя в одну сторону, сам ты – в другую. Я сразу понял, что где-то прямо перед вами шарахнуло.

Рассматривал с интересом его седую голову. Ничего не сказал.

Через час-полтора остановились. Ступни больше не выдерживали. И пока Фомич разводил костёр, пришлось размотать верёвки и снять сапоги.

Да уж… Всё в мясо. Придётся рвать рукава, иначе не дойдут. Плотик бы другой попытаться сладить, да мал топорик, большие брёвнышки таким не вырубить. Вовремя успел сунуть его в рюкзак, иначе б остался совсем безоружным.

– А что, если не зверь? – спросил Чухпелек Фомича осторожно в разговоре о случившемся. Оба сидели у огня: один снова курил, другой сушил одежду, сжав зубы натягивал сапоги.

– Ты сам-то… кого видел?..

Нечего и ответить. Разве что рассказать про грот под землёй? Так дед туда один потом попрётся, попробуй удержи. За ним же пошёл, рыскал как волк по тайге, пока не выследил.

Поведал ему всё же про мертвецов из видений. Про Уенг, про бородатых мужиков. Про то, как темнело в воздухе, и как они с Климом нехорошо разошлись.

– Ты чё пережрал-то, Вань? – Фомич дёрнул неодобрительно подбородком. – Эква опять корешков положила? Слышал я, что жуёшь всякое. Балуешься, люди давно говорят...

Нет, корешки здесь ни при чём. И молния тоже. Он знал, ЧТО чувствовал, слышал, видел – после всего пережитого представление сложилось чёткое. В кои веки жалел, что не остался дома на час дольше, не расспросил до конца бабку. Имя-то, начертанное ею на земле, он знал, но всё остальное, чему учился когда-то у дяди, угадывал теперь какими-то детскими воспоминаниями. Ду́ху нужно и можно противостоять.

– Не зверь это, не зверь, – тихо повторял Чухпелек. – Мясо и шкура медвежьи, а помыслы не звериные…

Старый следопыт кхекнул.

– Ты это, – Фомич покрутил у виска пальцем, – если дятел тебе дупло расколошматил, меня в это не тяни. Медведь, говорю. Следы видел. И Ваньку, ски́товского, он же задрал…

– А Клима кто клюнул в голову? Дятел или медведь?..

Дед махнул рукой.

– Ефим с ума сошёл – пятьдесят лет не выходил из леса – и ты скоро за ним. Нечего в тайге жить потому что, не дело одиночничать. В неё ходить по надобности нужно: не из села в тайгу возвращаться, а из леса в село, после грибов, охоты. Разницу чуешь? Как только чуять перестаешь, дятлы всякие в голове и заводятся...

Молчание. Мысли.

– За тобой шёл косолапый. Ты хоть и в ударе был, а шустрый, сметливый: след хорошо за собой путал. Я как Ваньки… тело нашёл, двинулся дальше. Где-то через день и твою тропу опять обнаружил… И Клим со своими собаками – за тобой следом. Вот ведь пёс шелудивый, всегда на шаг впереди бежал! Я ж ведь сначала радовался, думал, с добром тебя ищет…

Помолчали немного.

– Ты шибко-то не переживай, Ванька, – сказал потом Фомич, доставая сухари и сало – эква и ему наложила, дала старый «заспинник», окромя́ ружья, что б шёл приглядеть за её внучиком.

– Тут все, кто подолгу в лесу, с чудинкой…

– С чудинкой? Как Ефим-отшельник?..

О старом следопыте-отшельнике, живущем в одиночестве в лесу, больше ходило толков. Редко появлялся в селениях, мало разговаривал. Что-то менял на пушнину, потом опять исчезал; не лезли к нему, а он к людям не лез.

Фомич затянулся самокруткой.

– Ефима я давно не видел. Лет пять или семь. Помер, поди, тайга прибрала.

Подумав, добавил:

– А то и живой, кто его знает. Раньше бывало – подолгу не появлялся...

Снова погрузились в размышления. Молча жевали последний харч. Слушали тишину.

Где-то высоко в ветвях застучал настоящий дятел. Свистели вечерние птахи, гудела мошкара, потрескивали сучья. Пока всё это временное перемирие не прерва́лось приглушенным сдавленным криком – издалека.

Чухпелек вздрогнул, схватился за топорик. Похоже, что кричал Клим. Не справился, не привёл ду́ху новое тело – вот и стал бесполезен!

– Вставай! – одёрнул его за плечо Фомич. – Пока он на другой стороне реки. Успеем отойти, выберем местечко поудобней… Дым-то мишка учуял, скоро переберётся к нам.

Подбросили ещё дров. Пусть зверь отвлечётся на огонь их костра, тогда подойдёт не сразу, будет бродить, огибать, наворачивать круги. Сообразит, что обманули, и станет искать следы.

Так мыслил Фомич – охотник на обычного таёжного зверя. Жаль, не объяснить, кто шёл за ними и как находил их каждый раз. Отправить бы его от себя, да старик не отвяжется: бабушке обещал вернуть внука домой.

– Вставай, говорю! – повторил дед строже и протянул руку.

Чухпелек подчинился. Зубами прикусил губу, когда ступни вынужденно вернулись в опорное положение, опробовал, сделал первый шаг. Вроде ничего. Боль можно стерпеть. Медленно пошли, набирая скорость. Легонько накрапывал мелкий дождь, а в голову возвращались звуки плясок шаманов….....

Странно, но зверь давал им передышку. Не то нарочно игрался, не то всерьёз заплутал, и будто бы ненадолго оставил в покое.

Спустя какое-то время, когда подошли близко к реке, увидели тела двух собак, сносимых течением. Знакомые зверюги, Клим долго ходил с ними в тайгу.

Чухпелек понимал, что обоим им, со Степаном Фомичом, скорее всего конец. Ду́ха убить невозможно. Сущность бесплотная, и может управлять плотью других. Проникнуть на время в шкуру медведя, лося, других зверей, человека.

Разве что попробовать самое крайнее? Почти верная смерть, но только его, Фомич сможет уйти.

– Да вставай, не лежи! – шипел каждый раз следопыт, поднимая его с земли, слабеющего всё больше и больше.

Нельзя убить, нельзя… Но, если попробовать… одолеть? Победить в схватке, не на его территории. Это означало отвязать духа от нового для него места и отправить восвояси. Вспомнить своё происхождение, сразиться и разорвать эту привязь, созданную неизвестным шаманом. Для этого придётся подняться к Нему, в Долину Душ, растянувшуюся теперь далеко, до Лены и за неё. Подняться туда, где Дух запер Уенг и многих других…

Вот только сумеет ли? Ослабленный и полумёртвый, какое тут может быть противостояние?

Сил явно не хватит. Даже в Его долине, где Дух уязвим для тех, кто поднялся к Нему по собственной воле, шансы невероятно малы. Лазейка виделась скорее в другом. Не во всеобщем спасении, а в том, что древнее порождение воспримет поднявшегося как добровольную жертву. Насытится им ненадолго и у старого следопыта появится возможность уйти живым. Фомич не понимал, во что впутался, глупо умирать просто так, по незнанию.

– Ну, что ж ты за Ванька-Встанька?!

Снова падение. Рука соскользнула с плеча охотника, и тот, оглядываясь в наступавшем сумраке, терпеливо поднимал его на ноги.

– Чутка ещё, Ваня, чутка! Камушки помню там удобные! – кивал дед вперёд. – Что всё бубнишь?.. Хватит ли сил? Донесу!

Не об этих силах бормотал Чухпелек. Оба уже спотыкались от усталости, падали, вставали.

Вокруг, с привычной для этих мест быстротой, на землю спускалась ночь. Накрывала неравномерно. Местами, в просветах между деревьями, отыгрывали своё веселье последние лучики – днём у них, из-за туч, времени порезвиться не было.  

– Давай, Ваня!.. Вон уже – там!.. От Буртуга́ в стороне…

Часть 4

Воспользовавшись передышкой, они двинулись дальше. До скита ещё идти и идти, одежда обсохнет возле печки. Киримовы – а это были они в лесу, братья Фрол и Игнат – симпатии вызывали больше, чем остальные жители. Марья, жена хозяина дома, куда его пригласили, жила когда-то на Лене, была разговорчивой. Фрол забрал её замуж лет десять назад. С тех пор народили троих детишек. Большая изба, хозяйство, держали ульи, мёд и пушнину меняли в деревнях на нужное. Детей всех учили по старым церковным книгам, работали с родителями сы́змальства, лентяями не были с люлек. И лес знали не хуже взрослых, однако от края поселения одни не отходили, так были приучены. Еремей с сыном Иваном были соседями Фролу с Марьей. Ванька – большой мужик, лет двадцати. Широкоплечий, ручищами мог согнуть подкову – ну, точно без зверя не обошлось, если уж случайно не сгинул в болоте или оврагах, которых здесь было множество. Надо бы поспрашивать, куда ходил за берестой.

Чем дальше уводили ноги к скиту, тем светлее становилось, и вскоре сверху уже только прыскало – природа фырчала, омытая после дождя. Где-то чуть дальше ореховая балка. За ней поворот к первым жилищам. Краюха вильнула хвостом, чувствуя близость местных собак, знакомилась с ними и вроде не ссорились. В отличие от привычных деревенских, скитовские казались равнодушными. Разумными что ли вроде людей, впустую драк не затевали.

Неуверенные перемены погоды быстро закончились. Новые тучи набежали мгновенно, словно кто-то нарочно стащил их руками и пикой дырявил бока. Вот оно, позднее лето, – иногда в меру засушливое, а иногда, как осень, сырое и щедрое на поливы. Хуже не придумаешь, овощи начинают подгнивать в огородах, почитай уже третью неделю льёт с небольшими перерывами.

То, что скит он проскочил, Иван понял, когда не дождался появления балки. Вроде вот-вот должны были выйти к ней, но давно не ходил тут, мог чутка ошибиться.

Остановился. Двух упавших сосен тоже не увидел. Что, впрочем, не удивительно: скитовские утащили на дрова, всё, что падало близ поселения, годилось в хозяйстве – лишний раз не стучать топором. Тут иногда, роняя, вырывало с корнем, особенно если сосны старые и часть корневища оголялась – стояли на порожцах, на спусках. Таёжные ветра бывали суровыми.

Вот же старые ветки! Значит, деревья лежали здесь. Север тогда вон там.

Пришлось повернуть назад. Неудобно окажется, заявится позже Фрола, сказать вслух не выскажут, но подумают про себя: сумел заблудиться в лесу с собакой. И ведь бывал здесь каждой весной, в последний раз – месяца три назад. Как раз, когда заприметил два поваленных дерева. Лесничий ещё, называется… Тьфу!

Вся непогода, казалось, лишь раззадорила его. Ноги шагали без устали, легко перепрыгивал ямки, продирался кустами. Дождь, на самом деле, – моменты весьма благодатные: никто не сосёт кровь, не жалит хоботками в шею. Тучи чернотой заполонили верхний мир, смеркалось быстро. Кажется, в направлении на этот раз не ошибся – ленточка, похожая на те, что вплетают в волосы, валялась на земле. Кто-то обронил. Девчушка. Значит, рядом жильё.

– Краюха!.. – позвал он негромко собаку, постоянно отстававшую от него и нюхавшую низ деревьев, поросшие мхом пни – всё, что звери привыкли метить. Охотиться выйдут с рассветом завтра.

Внезапно ярко ослепило. Вспышка в воздухе разверзлась прямо перед ними. Глаза успели зажмуриться, руки взметнулись к лицу – а в следующий миг послышались жуткие треск и грохот. Похоже, что впереди ударило молнией, развалило дерево. Запах горелого воздуха, жжёной сырой сердцевины, мокрой коры. И лёгкие, что судорожно искали вздоха – выжгло кислород. Ноги перемещались наощупь – быстрее встать за соседние сосны, пока не раздавило! При этом как ни пытался он проморгаться, не видел ничего, на слух лишь определил, что отошёл вовремя. Ломая чужие ветви, верхушка берёзы упала рядом – отпрыгнул ещё дальше и попятился задом.

Упал, покатился.

Вскочил.

Пальцами тёр глаза, ковыляя куда-то в сторону.

Взвизгнула его лайка.

– Краюха!.. За мной!..

Ступни не желали стоять на месте, всё тело ломало и словно в каком-то танце он продолжал движение – отходил, спотыкался, налетал грудью и спиной на стволы, отталкивался руками и шёл снова.

Пока опять не покатился кубарем… что б оказался в воде.

Неужто… Гремиха? Это ж от скита далеко! Скит стоял на озёрце, а озеро питали подземные ключики. Гремиха петляла как змея, бурная холодная речка. Кольца её, из-за разных высот на местности, поворачивали во все стороны, дно было каменистым, с выемками и ступенчатыми порогами. Не больно широкая в берегах, а руслом больше похожа на вырытые вслепую траншеи. Копала сама тайга.

Бурное течение подхватило тело. Размотало, оторвало от выступа пальцы и понесло. Несколько раз переворачивало водоворотом: погружало с головой и плескало в лицо, едва удавалось выныривать. Плевки воды с кашлем вылетали из горла обратно. Правая рука держала оружие; мешок за плечами сидел надёжно, а вот ружьишко – его едва не потерял.

У первого же изгиба вышло изловчиться. Ноги нащупали дно, шаркнули носками по камням, согнулись и, выпрямившись резко, оттолкнулись с силой. Рывок получился стремительным, ожидаемый подъём высоты ближе к берегу позволил к нему приблизиться. Обманутое течение хлопнуло по спине, и тут бы надо быстрее выбираться – однако глаза помочь не смогли, и руки замешкались: вовремя не уцепились. Новый толчок воды оказался сильнее.

Опять закрутило, стащило с камней, перевернуло в реке по оси, и волоком сбросило на повороте с порога. Тело выполнило нелепое сальто, упало плашмя, верх поменялся с низом. Ещё и голова встретила что-то твёрдое, пока руки спасали ружьё, а нижние конечности пытались выгрести за пределы воронки.

И вот началась настоящая борьба – человек и стихия. Речка, которую в засуху перейдут куропатки, в сезон дождей становилась коварной и игривой, немало потопила живности. Бросок, бросок, ещё бросок, пороги пошли каменной лестницей. Теперь кто кого пересилит…

***

Тишина. Эхо беззвучия в голове распирало виски – подобно пустоте пропасти, что в немом противостоянии плечами раздвигает стены ущелья.

И яркий свет – раннее утро.

Правый глаз видел, прищурившись. Левый не мог открыться, словно под веко набили песку. Плечи чуть двинулись, руки и ноги сумели пошевелиться, но на этом движение прекратилось: туловище намертво прижало к земле. Упавшее дерево, пролежав долго, покрывается мхом, и сочный ствол, будучи ещё живым, иногда пускает корни. Сколько ж он сам пролежал, что сумел прорасти?..

Мгновения пробуждения, тихие и безмолвные, сменились чередой звуков. Один за другим они заполняли мир и делали его осязаемым. Защебетала птичка, за ней – другая. Где-то негромко журчала вода. Впереди, метрах в пятнадцати – голый невысокий обрыв, на вершине которого сосны покачивали головами. Если он скатился с него, то повезло – ноги и руки ощущались, спина не сломана.

Движение наверху заставило повторить попытку подняться.

Ничем, кроме боли, она не закончилась, однако из-за деревьев выходили люди, по одному. И все останавливались на краю обрыва.

Сначала их было трое.

Затем, немного в стороне, появился четвёртый. Все четверо – бородатые, в простой деревенской одежде, у кого в руках топор, у кого ружьё; последний же, державшийся поодаль, опирался на подобие трезубца.

– Иван!.. – крикнул он, сойдя за старшего. Голос его прозвучал глухо – словно не мог пробиться сквозь разделявшие полсотни шагов.

– Вот тропка!.. К нам поднимайся!..

Да, если присмотреться, по этому откосу взобраться можно.

Для начала бы встать. Что, сами не видят, что человек упал? Могли бы спуститься и помочь ему. Лица-то у всех казались знакомыми, вот только припомнить, где их всех видел, Иван не мог.

Внезапно, другое движение отвлекло от тропы на косогоре. Взгляд ушёл в сторону – ближе, совсем рядом с ним. Песок в глазах болезненно осыпался. Веки недоверчиво моргнули – и эта другая картина, значительно чётче, ярче, закрыться им уже не позволила.

Дыхание из груди вырвалось со стоном.

– Уенг…

О, ду́хи – как же она стала красива! В последний раз он видел её лет двадцать назад, двенадцатилетней девочкой. Теперь она сильно повзрослела.

– Ты ли это?..

Конечно, какие тут сомнения? Глаза, коса толщиной с руку – кто ещё мог так порадовать сердце своим присутствием, заставить забиться, трепетать?

Уенг, Уенг…

Неожиданно девушка исчезла в том месте, где стояла. И появилась вновь быстро, но уже совсем возле него – немощного и лежащего на спине. Склонилась. Придвинулась лицом близко. Ничуть не изменилась, стала старше, краше, но всё та же Уенг – её милая родинка над губой, ямочки на щеках!

– Не ходи, Чухпелек!.. – прошептала она с жаром. – Не твоя тропа! За мной следуй…

С ними не разговаривай!..

Он улыбнулся, узнав этот голос.

И как ни странно, появилось чувство, что рад был видеть не только её, но и тех четверых наверху.

– А… кто они?.. Не ходить… почему? – спросили губы о том, что больше всего вызывало удивление – знал лица людей, но никак не мог вспомнить.

– Нет их, нет! – глаза Уенг вспыхнули испугом. – Они не люди! Ду́хи!

Лицо девушки было бледным, словно неживая.

– А ты?.. Ты – есть?.. Я не сплю?..

– Вставай, не лежи, Чухпелек! – закричала она на него.

Вскочила на ноги в меховых сапожках, протянула ладонь.

– Давай помогу!

– Иван!..  – голос с обрыва стал будто тише. – Не прикасайся к её руке!..

Девушка тоже стояла в нерешительности.

– Я не одна… Не трогай, иди за мной осторожно… Ты сможешь…

Земля под спиной в этот миг дрогнула. Он не успел подать Уенг руку – её фигурка качнулась и отступила, свет вокруг стал постепенно меркнуть. И кашель, тугой и скрежещущий, приступом начал выворачивать грудь, раздирая гортань.

Затем всё изменилось резко. Руки и ноги стали послушными. Со спины удалось перевернуться на бок, встать на колени и приподнять голову – тяжёлая, как чугун с водой, она просто раскалывалась. Глаза, сквозь резь, пытались вглядеться в темноту. У правого это вышло – он различал деревья, кусты, первые тени раннего утра. Солнце пока не взошло, но уже пробивалось сквозь ветви, восток начинал розоветь и просвечивал кроны, туман прохладных испарений низко стелился по земле. Место вроде похоже…

Не было только Уенг. И тех четверых.

Как девушка растворялась в воздухе, он видел, но не успел бросить взгляд на залитый дневным светом обрыв. Теперь лишь шум воды неподалёку связывал эти видения с явью.

Когда рассвело по-настоящему, в памяти события начали восстанавливаться. Не все, но некоторые из них: гроза, вспышка молнии, падение в речку, водоворот. А дальше – сплошной пробел, не помнил, как оказался здесь.

И, собственно, «здесь» – это где?

Местность на первый взгляд незнакомая, какая-то низменность. С одной стороны – ручей метра в два шириной, целая речушка даже. Русло посередине глубокое, а по краям – мелкое, вода в ней звонкая, прозрачная. Справа же – ничего, кроме сосен. Местами свежий бурелом и настоящие запруды из валежника. Через такие надо ещё пробраться, что б забрести сюда!

На сапогах, кажется, сгорели обе подошвы. Ноги израненные, зудят, саднят. Шея, лоб, щёки, руки – все в укусах, как только не сожрали кровососы. Стопы намяты долгой ходьбой. Единственное свидетельство о многих передвижениях.

Сел и стащил обувку за голенища, размотал портянки. Неподалёку под деревом мешок и ружьё – обычно сам так укладывал, когда отдыхал.

– Ну, всё… Встаём! – велел он себе.

– Краюха!.. Ты где?..

Руки уцепились за ствол ближайшей со́сенки. Ноги-то тело подняли, но тут же подломились, осел.

Что ещё за ерунда, всю ночь что ли в беспамятстве шарахался?

«Иван… Чухпелек…»

И эти видения… Соседская девочка с уральских гор. И четверо мужиков. В глаза никогда последних не видел, но чувствовал так, словно прожили целую жизнь рядом: знакомое в осанках, движениях, даже в их нестриженных взлохмаченных бородах.

Он осмотрел ступни. Покрылись волдырями и сильно кровили. Хотел доковылять до воды, чтоб охладить жар подошв, но не вышло.

Подполз тогда к своим вещам, пошарил в мешке. Хлебнул из фляги воды и долго жевал корешки; не те, что положила бабка в новый кисет, а другие, нужные – носил их с собой заместо аптечки. Смочил из баклажки портянки, выплюнул пережёванное, разровнял на руке. Потом налепил. А после уже туго заматывал. Сумел протиснуть ноги обратно в паголенки, достал верёвку, разрезал ножом на части, и начал обвязывать вокруг стоп. Крепче стянул узлами, и получилась замена подошв.

На этот раз, поднявшись, он устоял. Низ сапога верёвкой с портянками не заменишь, и всё же можно идти. Шагнул.

– Фьють!.. – снова свистнул собаку.

Краюха не откликнулась.

Ну, ничего – найдутся-встретятся! Живы же были оба, когда всё случилось, лайка бежала позади. Зверь буйства стихий боялся, любой, домашний или дикий. Да что говорить о животных, люди – и те ушли ненамного дальше животных. В местах, откуда он был родом, кланялись до сих пор духам ветров, горным хребтам. Любое необъяснимое явление толковали в меру, доступную пониманию.

Ручей. Всё же это не Гремиха – русло слишком узенькое для знакомой речушки. Куда ж занесло-то?

На бережку опустился на колени. Начал умываться одной рукой, обдал пригоршней лицо – холодная водичка, почти ледяная! Глаза болели не меньше стоп, и левый почти не видел. Ручей бежал резво, значит, можно попить. Хлебнул несколько раз, утёр губы и… задержал взгляд на собственном отражении.

Склонился ниже, разглядывая зыбкий лик. Ладонью потянулся к голове.

Коснулся. Да разве определишь по прикосновению? С виду волосы словно окрасили: одна сторона оставалась тёмной, другая – посветлела до цвета пепла.

Провёл от макушки пальцем ко лбу и сделал ровный пробор. Достал нож, посмотрелся в лезвие.

Ба! – седина ему даже к лицу!

Что ж… Пусть рано, и немного смешно, зато теперь как два человека: слева – ещё молодой, а справа немного старше.

И, собственно, какой он Иван?

Чухпелек.

Давно себя так пристально не разглядывал. А ведь и правда старел: морщины даже появились, особенно возле глаз… Теперь ещё серебро в космах.

В ветвях свистнула белка, самосозерцание пришлось прекратить.

Всё! Хватит сидеть. Седи́ны оплачет потом – никто не виноват, что ударила молния. Поиски временно придётся отложить, теперь бы самому дохромать до первых жилищ. Север, юг, запад, восток никуда не подевались.

Сориентировавшись по сторонам света, он принял решение идти на юго-запад. Местности не узнавал, однако от скита вряд ли ушёл далеко, ближние жилые поселения, малые заимки – все они лежали в этом направлении. Немного потерпеть – ноги куда-то да выведут.

В бабкин кисет пришлось заглянуть. Много чего понасовала эква, туго набила его и разложила по крохотным кулькам. Нужный корешочек он сразу узнал. С ду́хами разговаривать не собирался, а вот боль утихомирить не мешало бы, не на карачках же ползти до людей.

Для опоры срезал хорошую толстую ветвь – попробовать передвигаться с помощью неё. На всякий случай, прежде чем покинуть местечко, ещё раз посвистал свою лайку.

Постоял, не дождался.

Ничего – зверь как никак, не заблудится. Переживёт страх и вернётся сама. Вспомнилось, как к ним попала – выпивали с мужиками на Лене, откупорили ещё бутыль, а закусывать нечем, остались только соль и лук. Михеич сказал ему, поди, мол, там сумка стоит у разделочной, принеси краюху ржаного. Он в сумку ту заглянул, достал каравай, и только потом заметил щенка, тихо спавшего там же. Так и забрал.

А имя – само приклеилось…

До скита всё же было далеко. Почти версту пришлось отшагать, прежде чем понял, что местность не меняется – всё незнакомо, от малой травинки до здоровенных ям, оставшихся после корневищ упавших деревьев. Те догнивали рядом – никто не распилил на дрова, не развёз. Хотя бы идти стало легче, разжёванный корешок подсобил – боль в голове и ногах стихала.

А позже путь вывел на каменистое плато. Редкие деревья посередине и длинные нити тонких ручьёв – били ключики. Целое родниковое поле.

Остановился, окинул округу взглядом. Два каменных столба, естественного происхождения, возвышались метров на десять справа и слева. Тут он точно никогда не бывал, однако в голове всплыли рассказы другого лесничего, с его слов походило на то самое место. Уголок, куда он никак не мог дойти за одну лишь ночь – это ж более ста вёрст к северу, ещё и в условиях постоянно менявшей высоту местности.

Метров через четыреста узкое плато закончилось. Новый порог. Спустился, и точно – стоял третий столб. Подпирал собой низкое небо и был выше двух предыдущих, всё как со слов его предшественника. Впереди – шумели наперебой струи воды, ниспадавшие вниз, в выдолбленные ими колыбели другого плато ниже, откуда расползались по нему и где-то дальше сбивались в небольшую речку. Так начинался Буртуг – один из бесчисленных малых притоков Лены.

Какое-то сумасшествие.

Он сел. Ощупал себя руками. Да, рёбра торчали ду́гами, словно бродил не ночь, а несколько дней к ряду. Провёл по лицу рукой – и понял, чего не заметил раньше: щетина была многодневной. Порылся в мешке. Весь хлеб был чёрствым, один кусок – плесневелый, сало вспотело хоть выжимай, скорчилось и скукожилось. Варёные яйца не тронуты. Голода не ощущал, но штаны подтянул ремнём на последнюю дырочку – и то сидели на бёдрах свободно.

Вот же бывает! Видать, так шарахнуло перед ногами молнией, что память отшибло напрочь. Как только шею не свернул в одном из оврагов и не увяз в болотах, просто какие-то чудеса! Может, уже жевал чего из кисета – съел лишнего, потому из головы всё и вытряхнуло? Боль прекратилась полностью. Ссадины выше лба были приличными, но это от удара под водой – его он помнил.

Уенг, мужики.

Как пить дать хватал и тянул в рот бабкины корешки из кисета, больше ни одного кусочка! Вставать и двигаться, пока оставались силы. Немного перед этим поесть.

Хлеб с салом показались безвкусными. Одно яйцо – и запил всё водой, что б суметь проглотить.

Хватит, иначе зарежет в животе.

Давай уже, поднимайся!..

***

Всю помощь от бабкиных снадобий ноги ощутили, как только пересекли второе плато. Понятно, почему в своих хождениях он беспрестанно жевал корень – кисленький, густивший слюну и окрашивавший её в бурый. Без этой терпкой жвачки боль вернулась быстро. Голова гудела, перед глазами плыло, а ступни чувствовали каждый неловкий шаг.

Следующий порог оказался весьма высоким. Глаза присмотрели спуск, вроде несложный, однако что-то заставило обернуться. Когда ещё побывает здесь? Громадный каменный столб пялился в спину. Сначала он миновал его – тот будто был воткнут в землю, чьей-то могучей невидимой дланью, и трещина, уходившая от него в сторону, показалась глубокой. Один из тоненьких ручейков стекал в неё.

Что ж, худшее время для любопытства.

А другого – возможно, не будет. Решил подойти, вернуться.

Вблизи трепетное ощущение мощи и величия глыбы рассыпалось: стояла с лёгким наклоном, вся в сколах и выбоинах, разъеденная дождями, ветрами, температурными изменениями. Вот-вот рухнет. Как именитая башня в одном из европейских государств – накренилась, но пока держалась.

Злясь на себя за впустую потраченное время, Чухпелек хотел было повернуться, не в его положении расходовать понапрасну силы. Однако лёгкое дуновение ветра заставило повременить. Дождь собирался вновь, в воздухе свежело, тогда как от земли, из трещины, идущей от столба, пахну́ло ощутимо животной гнилью. Нет ничего хуже, чем лазить возле скотомогильников, заглядывать в ямы с останками зверей. И всё же это глупое решение созрело само собой. Он почему-то решил спуститься и проверить: чего бы животным забиваться туда и устраивать для себя кладбище? Смертью тянуло определённо, с примесью чего-то сладковатого. Трупы, похоже, старые. К тому же в расселину попасть хотелось больше, нежели увидеть кости – она расширялась книзу, уходя далеко за границы плато. И он начал спуск.

Голова ещё была над поверхностью, тело спускалось вниз медленно, осторожно. Но услышав шорох камней, руки на мгновенье дрогнули – из расселины выпрыгнула куница. Дура шальная. Известные в лесу падальщики, сильно лежалую мертвечину не едят, а, значит, какой-то зверь свалился недавно. Приманил её запахом.

Он выбрался назад. Сел на край, ещё раз посветил фонарём в расселину. Вот же взбудоражила, ноги чуть не поехали! Вроде невысоко, метра два, но ступням досталось изрядно, к чёрту внезапные приземления. Выдохнув напоследок, начал повторять спусковой манёвр.

Глупо себя почувствовал уже внизу. У самого начала трещина, расходившаяся в земле, глубиной была чуть больше его роста с поднятыми руками, шириной – метра в полтора. Выбраться назад по камням легко. Сыро, но и не мокро – маленький тоненький ручеёк стекал по стенке немного дальше, как раз, где полость в земле расползалась обширнее и прибавляла в высоту. Фонарик потух. Тут он и не был нужен, хватало света сверху. Запах стал сильнее. Бо́льшая его часть всё равно выветривалась и негде было скопиться ядовитым газам, стоило ли вообще спускаться? Соткнул только руку и наступил неловко на острый камень, отдёрнул от боли замотанный сапог. Додумался ведь калека: тут бы живым сто с гаком вёрст прошагать, а он в трупную яму полез!

Через два шага запах мертвечины усилился. Оно и понятно – ещё одна куница. Только мёртвая, свёрнута шея. Кто-то сдавил зубами – просто убил, не ел. Должно быть, пришла за добычей, оставленной зверем покрупнее, здесь и осталась. Но кто тот зверь – волк, лисица, медведь, росомаха?

Не суть. Сначала он хотел бегло осмотреться; потом, возвращаясь к подъёму, можно задержаться и возле тушки, интересно же, кто спускается сюда кроме куниц. А главное – каким образом. Пути для себя он определил два. Один оставался за спиной, второй терялся где-то впереди.

По мере продвижения, расселина расширялась и становилась выше, над головой прибавилось метров до трёх с половиной. А немного дальше, глубоким гротом, влево уходило целое подземное пространство. Свет в нём мерк, и угадать, каких оно размеров, было невозможно.

Пальцы из кармана выудили фонарик. Потряс им, постучал по ладони – тот кое-как заработал. И, повернув за своим любопытством, Чухпелек шагнул на каменистое дно грота.

Пещера была чуть ниже уровнем. Больше веяло сыростью. Похоже, весной тут заливало хорошо, но было куда уходить воде по стокам, она здесь не задерживалась.

Луч света едва скользнул по ближайшей стене грота, и ноги опять остановились. Новое любопытство – стена вся изрисована.

Чертили не так давно. Однако письмена и рисунки «старые», «правильные». К одному из них он подошёл ближе и долго рассматривал. Раньше доводилось слышать о шутках геологов и прочих исследователей-учёных – где-то под Пермью, в одной из пещер, стену разрисовали египетскими иероглифами. Возраст художества определили быстро, и даже нашли шутников, сделавших это. Здешние же рисунки, фигуры показались знакомыми – запомнились с детства. Видел подобные на Урале, на Енисее, и понимал, что они означают. С трудом правда верилось, что когда-то здесь побывали его земляки-охотники, и больше походило на чьё-то остроумие и хорошую память. Царапали совсем недавно, в прошлом или позапрошлом году.

Немного постояв возле росписей, Чухпелек повернулся вправо. Боль в ступнях становилась невыносимой – не так ощущалась, пока сохранял движение. Чёрт с ним, ещё один корешок, и надо выбираться отсюда. Быстро достал, разжевал, направил фонарь на дальнюю стену. И… тут же отступил.

– Вот, ведь…

Луч света не достал до стены – встретил опорный столб. Каменный, не сложенный руками, а выросший из недр вверх, навстречу своду, нависшему над головой. Немного был похож на тот, от которого побежала трещина, породившая всё это подземелье – разве что меньше в обхвате.

Треклятый столб! Ну и напугал же: тоже весь исчерчен знаками, снова знакомыми, но главное – словно два глаза мерцали камушки, поблескивали яркими пиритами. Потрогал их, поцарапал ногтем – железный колчедан. Вот и рождаются о тайге сказки, где всякое неопознанное может привидеться при возбуждённом рассудке.

Он подошёл ближе. Рукой осторожно коснулся верёвки, оплетавшей столб, чуть потянул – не поддалась. Крепкая, хотя на вид почти прогнила.

Направил тогда луч света в потолок.

Объёмная пещера – метров шесть вверх, и дальше, вглубь, высота подземного грота не изменялась. Где-то впереди, в своде, виднелась отдушина – слабо просачивалось сверху солнце. Какой это подземное пространство было длины, выяснять не захотелось: смрад здесь стоял заметно сильнее, а это уже было опасно. Следовало повернуть назад. Двинуться к выходу из грота-пещеры, чтобы дном расселины вернуться обратно на плато. Чухпелек окинул быстрым взглядом уголки, которые не успел осмотреть, и был опять удивлён немало – новое недоразумение напоследок.

Что это вообще такое? Похоже на ложе. Чуть в стороне, ближе к другой стене слева. Неужто здесь кто-то ночевал? И, кажется, достаточно долгое время: скромная глиняная утварь, место для открытого очага, плотный многослойный настил. Эдакое пристанище, для ищущих уединения или прячущихся от других людей, от самих себя. Чухпелек даже наклонил голову, рассматривая необычный грубый быт нашедшего себе приют неизвестного, и, видимо, давно уже покинувшего его. Свежих следов не наблюдалось.

И вдруг позади послышался шорох. С негромким треском.

Он резко развернулся. Как оказалось – всего лишь лопнула веревка, та самая, которую пытался тянуть. И что-то с другой стороны столба упало.

Вот же злосчастное место – не отпускает!

Сделав два шага, Чухпелек встряхнул мигающий фонарь.

И тут уже озадачился не на шутку, когда посветил вниз. Из-за столба выглядывала истлевшая кисть руки: голые кости пальцев, остатки почерневшей плоти, тонкие лоскутья манжета рубахи.

Выдох из груди вырвался с шумом. Поперхнувшись слюной от корешка, он сплюнул «жвачку» по́д ноги, медленно обошёл столб и присел. Тот самый сладковатый запах, который почувствовал ещё перед спуском. Этот букет из подгнивших фруктов, смешивающийся со всем остальным, ни с чем не перепутать – так гниёт только плоть человека.

На самом деле труп перед ним уже почти высох. Можно сказать, рассыпался: лежал, упав, бесформенной грудой костей и остатков одежды. Кто-то его привязал, мёртвого или живого, к столбу, и сделал это давно. Потому разноситься за пределы расселины запах мумии не мог, был слишком слаб.

Фонарь, побитый ещё раз, потянулся светом к другой стене. Не добрался до неё, и всё же удалось разглядеть силуэты ещё двух столбов. В спине нехорошо защекотало.

По мере приближения к этим опорам, запах мертвечины усиливался и детали просматривались чётче. Ещё двое привязанных – на этот раз не такие давнышние. Ноги погрызли мелкие звери, разодрали сапоги. Плоти почти не осталось, но волосы, одежда – всё это было узнаваемо.

Зажав рот и ноздри рукавом, Чухпелек подошёл близко. Начал изучать.

Привязывали за верхнюю часть тела и за нижнюю, а вот животы, судя по разрезам на одежде, похоже, вспарывали чем-то острым. Двое крепких мужиков, широкие в кости́. Кто ж учудил такое в тайге? Тру́сы по лесу не ходили, таких ещё одолеть надо, прежде чем мучить. Может, сначала убили и измывались над мёртвыми?

Первый из людей, похоже, –  Антип. Охотник из Зазимовья. Второй – Игнат, пропал вместе с ним. Осенью, меньше года назад, ходили в тайгу с ружьями, должны были через несколько дней вернуться, но так их и не дождали́сь. Позже, в октябре, нашли возле болота сумку, думали, увязли в топях. Так и забыли, оставив горе семьям. А они – вот тут.

Ноги отступили назад, дышать рядом было невозможно. Угасающий и вспыхивающий попеременно фонарик скользил по верхушкам столбов и дальней стене. Теперь не показалась: большинство знаков и резов он мог объяснить, читал их как буквы и перед глазами вспыхивали картины. Снежная буря, идущие на лыжах охотники, дикий олень, роняющий кровь, волки, медведи, лоси. Вторая ладонь скользнула за пазуху, нащупала амулет из оленьего рога. Единственная вещица, что оставалась от отца.

Пол, свод и стены подземного грота дрогнули под беззвучным эхом. Словно невидимое прикосновение – так они отозвались на начинавшуюся снаружи грозу. Дождь метрах в сорока справа забил крупными каплями по тропе – дну узкой расселины, которой шагал Чухпелек, пока не свернул в грот. Струи стучали громче, звуком наполняя вокруг пространство подземной пустоши.

Но ещё отчётливей в голове зазвучали голоса. Вернее, слышался их тембр – слов было не разобрать, лишь гласные, тянувшиеся нараспев, под монотонные звуки тумрана, нарс-юха, бубна. Они нарастали по мере того, как он приближался к дальней стене. Кровь громко шумела в висках, и где-то в глубине грота заплясали тени, вокруг других столбов из камня, которых в пещере оказалось не менее десятка. Всполохи огня, мрачного и холодного, словно дыхание Севера, сопровождали бешеный танец теней, слепили глаза. И очень быстро грохот в ушах стал нестерпимым. Барабанные перепонки гудели, вынудив сжать зубы и скривиться от боли.

Пока всё внезапно не прекратилось.

У спуска в грот ощутилось чьё-то присутствие. И Чухпелек, остановившись, повернул голову.

Как статуэтка, там, на тропе, сидела собака. Её силуэт был виден хорошо, свет падал в расселину сверху. Но видела ли она его здесь, в темноте? Погасший фонарь был убран в карман, ружьё перетекло с плеча в руки, откликнувшись на внутренний призыв к осторожности. И медленно он двинулся к ней.

Шагов за десять Чухпелек остановился. Может быть, волк, но больно уж лохматая голова – сидела и смотрела на него неподвижно. Вгляделся в серого зверя.

– Буран?..

Похоже, пёс Клима – один из троих.

– Буран... Где твой хозяин?

Сделал ещё пару шагов. И тут увидел то, что в глаза бросилось не сразу – сначала было далеко.

Щека пса, от левого уха вниз, была разодрана. Правое – висело лохмотьями, передние зубы обломлены, словно грыз камни. Из пасти стекала слюна. Здоровая псина выглядела так, будто её переехали тягачом: несколько рёбер, обломками, прорвали шкуру и торчали наружу, над ранами роились мухи. Дряблый отвисший подгрудок покачивался пустым коровьем выменем.

Пёс нервно ощерился.

– Где твой хозяин, Буран?.. Кто тебя так?.. – мысли невольно вернулись к медведю.

Зверь Клима между тем поднялся на четыре лапы. Всем видом показал, что последует нападение, в готовности склонил искалеченную голову.

Выхода не было. Добить раненого – не более, чем акт милосердия. Ствол был нацелен в грудь, палец нажал на спусковой крючок без колебаний.

Однако выстрела не произошло – об отсыревшем патроне времени подумать не нашлось!

Воспользовавшись заминкой, пёс бросился…

Часть 3

Репейников буквально внёс Бориса в просторы передвижной лаборатории – огромного круглого шатра, с бесперебойными генераторами и всем, что перевезли сюда грузовым самолётом. Почувствовав, что руки отпустили его, Борис осел на пол, облокотился на плетёный стул.

Огляделся.

Три вещи, которые путешествовали вместе с профессором неизменно, бросались в глаза – маленький личный сейф на железной тумбе, любимый рабочий стол и крутящееся кресло. Почему-то сейчас это вызвало улыбку.

В горле неожиданно запершило и на́ пол вытошнило жидкой слюной. Вокруг подня́лся словесный гам. Воцарилась суета. Сознание расходилось как ма́сляные разводы на дождевой луже. Размика Эдуардовича с Максом Борис больше не видел, но слышал их голоса. Особенно удивлённый Варнавского – тот явно опешил, встретившись с призраком из их прошлого, кем был теперь для них Сыч.

Они всё говорили и говорили, слова в голове растягивались. Как за минуту до этого стало отказывать зрение: весь интерьер вокруг превратился в полотна Ренуара, а через пару мгновений – в сплошной огромный мазок.

– Джура куда подевался?..

– Пыльца!..

– Дай два шприца с «нейтралкой»…

– Раневскому коли, Шемякину – я сам!..

Алексей, помощник Размика Эдуардовича, разорвал на руке Бориса рубаху. Мазнул ваткой со спиртом и быстро кольнул. «Нейтралка» была надёжным средством, встряхивала и притормаживала отравление организма. За сутки подберут что-то более действенное – пыльца всё же «иноземная», никем не изученная. Однако день после укола продержатся как ледокол на атомном топливе, хватит на перелёт до дому и многое другое. В серию этот препарат никогда не выйдет, был разработан сугубо для пользования в некоторых ведомствах.

После вколотой инъекции сознание прояснилось. Восстановились зрение, слух.  Лёша куда-то исчез, а во рту появился вкус терпкой горечи. Борис теперь видел окружавших его коллег – Репейникова, Макса, Варнавского. Макс твёрдо стоял на ногах. Варнавский задумчиво смотрел в сторону и сидел в своём кресле. Рубаха на нём была расстёгнута, Репейников отходил от него, убрав руки с толстой профессорской шеи – тот отстранился, запахивая на себе ворот.

– Я ж говорил?! – произнёс Вячеслав Вениаминович. – Нет ничего…

Суть была в том, что следа от удушения на шее Варнавского не оказалось. В его времени, времени, откуда прибыл молодой Репейников, полоска от шнура осталась навсегда. И пока что там Размик Эдуардович сильно облысеть не успел, по возрасту был моложе. На двадцать лет – как возродившийся из пепла командир.

Затем к беседе подключился и сам профессор: кивнул на Сыча, видя, что взгляд у Бориса проясняется:

– А что? В его словах видится разумное. Может, и вправду есть другой я. Но в нашей лаборатории лев никогда не появлялся – это факт. Записей нет ни в одном журнале, такое не пропадает… Зато само место, откуда появился вот Этот, – и указал подбородком опять на Сыча, – вполне может быть отражением. Немного искажённым, но отражением нашего бытия – отражением прошлого…

– Чё?.. Чё?.. – встрепенулся тут же Репейников, и Макс едва успел встать между ними. – Это я-то отражение? Это я прошлое?

– Уж точно не мы, – презрительно выдал Варнавский, трогая себя за рубаху, у которой теперь не доставало пуговиц.

– Хватит, – остановил их перепалку Борис, поднимаясь с пола. Силы понемногу возвращались.

Профессор, избежавший столкновения, смотрел на них, как на насекомых; впрочем, как и всегда, или почти всегда. Но в целом выглядел обескураженным. Вопросы-то по этому поводу задавали ему, и ответов, похоже, не было, по крайней мере на некоторые. Борис уловил это по его взглядам, прощупывающим, осторожным. Понял, что Размик Эдуардович владел какой-то информацией, к которой допускались не все, или же сам так решил – всего не говорить. А сейчас собирался с духом, сказать что-то всем или нет. Обычная дозировка данных, для бо́льшего контроля над подчинёнными.

– Размик Эдуардович, – с лёгким, и всё же нажимом обратился Борис к Варнавскому. – Вы видите, кого мы привели? Надо поговорить…

Сомнения на лице профессора выступили глубже единственной его морщины, пересекавшей лоб посередине неровно.

– Есть кофе?.. –  спросил он, не глядя ни на кого.

Затем через плечо окликнул своего помощника, мявшегося после сделанных уколов подальше от них, где-то у выхода из шатра-лаборатории:

– Лёха, сдрисни отсюда! Тихо посиди где-нибудь, вне зоны. Погуляй.

Тот было двинулся.

– Стоять, – остановил взглядом движение Алексея Репейников. – Просто заткни крепко уши. Иначе отрежу.

Алексей подчинился.

Варнавский, приняв такой поворот, безразлично повёл бровями.

Макс полез в шкафчик, со скрипом открыл белую деревянную створку – стояла бутылка коньяка, сразу показала свой матовый тёмный бок, и глаза профессора задержались на мутном стекле. Будто увидел фею.

– Да хер с ним, с кофе, – промямлил он. – Давай коньяк… И подрежь там чего-нибудь, из холодильника.

Репейников покачал головой. Залез пятернёй в латунную сахарницу и вывалил содержимое перед Варнавским.

Белые кубики сахара раскатились.

– На вот. Погрызёшь. Рассказывай, не юли…

Профессор хмыкнул, потёр шею с выступившими на ней от пальцев красными пятнами. Четыре рюмки встали в ряд и появился нарезанный тонко лимон. Выпив в одиночестве залпом, Размик Эдуардович вытер салфеткой рот, налил себе вторую, поднёс к губам дольку цитруса, но от одного лишь вида скривился и лимон вернулся на блюдце. Снова проглотил коньяк. Выдохнув, негромко стукнул донышком рюмки о столешницу, и оглядел всех, медленно переводя взгляд по лицам.

– Видишь ли, Боря, – сказал он, насмотревшись на присутствующих и вперив глаза в пустое пространство. – Я знаю, что ты открывал мой сейф. И этому тебя научил он, – палец его указал на Репейникова – не глядя, кончиком, прочертил точную траекторию в лоб Вячеславу Вениаминовичу.

– Ты там нашёл фотографию Такимуры – кладбища, где похоронен японец. Долго носился с ней, думал, шарил в моих письмах, бумагах. Я не сержусь… Однако самое ценное храню я не там. Кое-что есть вот здесь, на видном месте.

Профессор опустил обе руки под стол, на что-то нажал, и из-под толстой столешницы выехал небольшой тайничок – как выдвижной ящичек. Пока все подходили ближе, он достал из него чёрно-белый снимок: закатанный в ламинат, с обрезанными краями, на зернистой фотобумаге – и положил перед всеми на стол.

Обычный с виду, достаточно большой, по формату горизонтальный. С каких-то старинных раскопок, на фоне возвышалась пирамида и далеко-далеко простирались голые безжизненные земли. На переднем плане – шесть человек с лопатами, в рабочей одежде и в касках, похожих на шахтёрские, у оного в руках кирка. А прямо перед ними – тележка, доверху гружёная камнем. Похоже, разбивали породу. Или плиту, возможно, пытались открыть некий вход.

– Что это? – спросил Репейников.

– Не «Что», а «Кто», – поправил его Варнавский, ткнув пальцем в крайнего слева мужчину. – Уж ты-то первым был должен узнать – мне тут лет сорок. Я-то себя распознаю всегда.

Борис сопоставил черты лица: форму широкого лба, ушные хрящи с носом, челюстно-лицевой угол. Мужчина на снимке чуть повернул голову вбок и стоял в пол-оборота к ним. Передний план был достаточно чётким, пространство расплывалось немного позади, как на многих старинных фотографиях.

Действительно – профессор Варнавский.

Разве что ещё только начал терять свою шевелюру. Из шестерых мужчин, без каски он был единственным, вихры волос слиплись на лбу, на висках, и наметились первые хорошие «проблески» – голые «лужайки» заузили по бокам чёлку.

– Но любопытно вот это, – профессор перевернул фотографию.

Надпись:

«1929 год, 142 километра от Каира».

И ниже – точные координаты.

– Тель аль-Самар, – перевернув снимок обратно, изображением вверх, озвучил название местности Макс. – Там были последние находки. Но эту я не узнаю – верхушка пирамиды усечённая. И тут другой год, немного отличаются координаты. Не было в этом квадрате никаких раскопок, даже засекреченных. Мы что-то не знаем?..

– Год написать можно любой, – покачал головой Вячеслав Вениаминович. – Как и сделать любой допотопный снимок.

Варнавский неприязненно усмехнулся.

– Всегда тебя недолюбливал, хоть и понимал, что ты нужен, – сказал он Репейникову. Сыч же в ответ осклабился.

– Только эту посылку я получил по почте, – продолжил профессор, обменявшись любезностями с бывшим командиром выездного корпуса. – Нет отпечатков, и поиски отправителя ничего не дали. На снимке я – как минимум два специалиста изучали фотографию, сравнивали её с другими моими, ранними. Наши технологии фотопечати. Одна несостыковочка – в этом месте я никогда не бывал. Тем более, до своего рождения…

Может быть, Размик Эдуардович и хотел что-то прояснить, показав этот чёрно-белый снимок, однако вопросов стало чуть больше. Он снова потирал ладонью шею, поглядывал недовольно на Репейникова, а тот – на фото на его столе и на него самого.

– Когда пришёл снимок? – прервал молчание Сыч.

– Три года назад, – ответил Варнавский. – С тех пор и думаю, как же так? Кое-что набросал вот тут. Вместе сейчас посмотрим…

Вслед за своими словами профессор извлёк из стола, где хранился снимок, флэш-карту и небольшую папку с бумажными файлами.

– Пусть первым взглянет Раневский, – сказал он, упредив движение Сыча, по-хозяйски потянувшего руки к бумагам.

Борис открыл папку, начал листать.

– Что – мне теперь и пить одному? – возмутился между делом Размик Эдуардович. Разлил в четыре рюмки, после чего уже потянулись все.

Макс захрустел кусочком сахара………………

ЭПИЛОГ.

Ничего яснее не стало. За двенадцать дней, что Борис провёл в размышлениях, изучив все записи профессора, к выводу, нацеливавшему на единую целостную картину, прийти не удалось. Ясным представлялось одно – в этот виток мира, откуда выходил трёхглазый лев, придётся ещё вернуться. Не скоро, но заехать с целой командой, оборудованием и попробовать хотя бы понять, как и куда можно было проникнуть оттуда дальше – для начала в параллель, из которой явился молодой Репейников, а после – куда-то ещё. Уж очень непохоже, что фотография, полученная профессором, была отправлена кем-то из мира, откуда живым-невредимым явился Вячеслав Вениаминович. Да-да – тот Варнавский сумел найти проход раньше, почти что на четверть века. Это и удивительно. Судя по оборудованию, что было с Сычом, датчикам и примитивному эхо-сканеру, оно отставало как раз лет на двадцать, ничего прогрессивного. Хотя возможности самой лаборатории несколько отличались.

Впрочем, в теории допускалось, что единичные факты могут меняться местами, происходить чуть позже, случаться чуть раньше, двигаясь по временно́й шкале – при этом не сильно влияя на общий ход событий в «течении» времени. Разумеется, если брать за основу гипотезу, что Сыч к ним попал из их «общего» прошлого: значимые в мире события, имена президентов, названия стран, островов он назвал безошибочно. Отсюда стало даже интересно – как сложится судьба того, другого Бориса, который там, вероятно, может теперь никогда не встретить Репейникова. Пока не предполагали, как и когда, да и сумеют ли вообще, вернуть его обратно.

Ну, а Мазай? А Ваня Долматов, а Костик Глухов – смогут ли они прожить в иной временно́й параллели долгую полноценную жизнь, минуют ли того удела, что даровала им «петля»? К единому мнению так и не пришли. Спорили все две недели, чем же является место, откуда прибыл к ним новый, помолодевший Сыч….....

Борис тряхнул головой. К концу второй недели она почти не болела. Последствия отравления ядовитой пыльцой, перегрузившего их организмы с Максом, ещё наблюдались, в членах ощущалась вялость.

Репейников же шагал рядом бодро – сопел, хохмил, все раны зажили как на собаке. Ткнул локтем Бориса в бок.

– Давай, выплывай из своих умостранствий, – напомнил ему о себе. – Это он? Твой однокашник?..

– Ага.

Кирилл их ждал на площадке. Небрежно и, казалось, с ленцой набрасывал мяч, каждый раз тем не менее пропуская его точно в кольцо – видно, что не забросил игру. Борис и сам не знал, почему вдруг выбрал на этот вечер подобный досуг. Думал, что никогда не увидятся больше, после той самой истории, в лесу с самолётом, рухнувшим в центр притяжения. Успел, когда вышли из дома и сели в машину, рассказать в двух словах, как обнаружил его после опроса участкового: случайно, можно сказать, нашёл в одной из районных больниц. С такими магнитами Сыч хорошо был знаком: условие, при котором некий участок, маленький островок земли создаёт притяжение, и под воздействием солнца может не отпускать подолгу, тянет к себе всё живое и неживое. На одной только территории России, за годы существования ведомства и время работы отдела магнетизма, подобных мест обнаружили больше семидесяти. Надо же было случиться такому, помогать избавиться от последствий попадания в зону, да кому – одному из своих одноклассников. Может, и это своеобразный магнит – как одно из его проявлений? Уж очень похоже. Какова вероятность встретиться просто так, после школы, давно разъехавшись по разным большим городам? Это сейчас оказались снова в одном, Борис не поленился сидеть два часа за рулём, после чего устроились в местной штаб-квартире, ведомство располагало ресурсами. Завтра собирались на озёра – они здесь красивые. Варнавский давал им неделю прийти в себя. Потом опять за работу…

– Ты не говорил, что придёшь не один… – вроде как настороженно встретил Кирилл своего одноклассника. Быстро взглянул на Репейникова. А тот лишь широко улыбнулся – излюбленный мимический жест, отвлекающий от движений конечностей, привычка, не более.

Борис отобрал у Кирилла мяч и сам попытался бросить в кольцо.

– У тебя же разряд, – сказал он ему. – Слабо́ укатать нас двоих?

Попал, к своему же удивлению, бросив почти вслепую, – мяч точно прошёлся по ободу. Однако в кольцо не влетел. Коснулся неуклюже щита и выпал из корзины в последний момент, упав на асфальт.

Вызов был принят. И через несколько минут игры Кирилл позабыл про свою настороженность – включил на площадке игрока. За тридцать минут он выжал соперников вместе с одеждой и обувью, заставил хорошо побегать и взмокнуть. Игра руками – не футбол: ноги почему-то запоминают лучше, а после учёбы в академии играть в баскетбол Борису не доводилось. Тут уж никакая общая точность движений, выработанная тренировками с Мазаем, Такимурой, переиграть настоящего разрядника не поможет.

– Ну, что, перерыв?.. – предложил отдохнуть им с улыбкой Кирилл, видя, что измотал двоих неопытных игроков.

Они отошли. Без него.

А разогревшийся одноклассник продолжил стучать мячом по щиту, всегда попадал с отскоком, не допуская промахов, и выглядел бодрым и свежим.

– Во жарит! – восхищённо произнёс Вячеслав Вениаминович, глядя на Кирилла.

Все эти дни он только и делал, что всматривался в новый для него мир. Достал папиросу, крепко затянулся и выпустил со смаком дым, упёрся ногой в скамейку.

Потом вдруг сказал:

– А знаешь, Ранетка… Я так и не разобрался, кто вы такие. И кто я относительно вас… Кто есть кому отражение, а кто у кого засел в памяти. Куда вообще я попал?..

Дерзкий узнаваемый взгляд – как в любой ситуации, даже когда не всё хорошо.

– Варнавскому я не верю больше всего. Ни вашему, ни моему.

– А мне?.. – спросил Борис. – Мне веришь?..

Усмешка. Шрамик на щеке всегда при этом кривился. Отвёл глаза в сторону. Затем посмотрел опять.

– Наверное, да…

Затянулся. И подмигнул.

– Я ведь уже почти шагнул за тобой – замешкался на одно мгновенье. Увидеть не успел, но услышал. Жалко, не разглядел. Ты уже падал, и я забежал следом в проход. Некогда было ждать и пялиться в небо…

– Чего… не успел увидеть? – насторожился Борис.

– Вертолёт, – серьёзно ответил Репейников.

– Никаких следов развитой цивилизации за четыре дня на «львиных просторах» не встретили. Но вертолёт был. Звук лопастей ни с чем не перепутать. И нет – это не игра моего воображения. Я лучше всех вас перенёс яд пыльцы. Слышал потому каждый звук, различал их вместе и по отдельности. Нет никакой ошибки, Боря. То был вертолёт. Или подобный ему летательный аппарат, сконструированный по схожему принципу.

Вот это новость!

Аж защекотало в затылке.

– Почему… не сказал сразу?

– Да и сейчас не хотел. Просто кому-то нужно доверять, пока я здесь. Давай это будешь ты?.. Подружимся заново. По-настоящему.

Что ж – по крайней мере, честно. Борис и сам бы всего не сказал, окажись в его положении.

– И фотографию я прежде видел, – добил его Сыч последней информацией. – У моего Варнавского, с полгода назад. Понятия не имею, как она попала сюда, к твоему, она это или копия. Может, их две или больше, у каждого Размика по экземпляру снимка. И сколько их вообще самих, Варнавских? Сколько тебя, меня, Максиков? Не у кого здесь спросить, что происходит…

Борис помолчал.

Немного подумав, решился открыть свои карты.

– Возможно, есть, у кого спросить, – произнёс он.

Они встретились глазами. Задержались друг на друге, всматриваясь.

– Ни одного из людей на снимке, – начал Борис, – ну, кроме Варнавского – в живых давно нет. Они в этом мире жили, но позже. Размик Эдуардович разыскал их детей и внуков. Только всё тщетно, ты сам слышал: в семьях не сохранилось никаких архивов, как и в местах, где они работали. Однако люди эти действительно были археологами, не в 29-м году, а позже, на тридцать лет. Наш профессор упустил один важный момент, а, вернее, почему-то не сумел до него добраться.

– Что за момент? – взгляд Вячеслава Вениаминовича стал острым. – И что это вообще? Такие же отклонения в едином сценарии в разных параллелях? Как след от шнура на шее?

Борис сосредоточился на главном.

– Их тоже было шестеро, этих мужчин… В 59-м, на снимке – другой фотографии, возле другой пирамиды, но в нашем мире и в нашем Египте. Я покажу её копию в телефоне. Как ты понимаешь, шестым нам снимке, с левого края, стоял не Варнавский. Этот шестой ещё жив… Макс выяснил его адрес. Фотография тоже скоро будет у нас. Не знаю, как вышло, что профессор не вычислил этого человека. Он должен был догадаться – замена «компонентов» во временно́м сдвиге необходима, их не могло быть пять. Наверное, нам просто повезло, копнули там, где Варнавский чудом не сунул нос, и случайно в одном музее нашли этот снимок. Утром Макс его привезёт сюда. Съездим порыбачить на озёра, обсудим, а потом он навестит «шестого». Если уж веришь мне, доверься и ему. Ты сам меня обучал подбирать верных людей. И Варнавскому я также не доверяю. Потому вожусь у него за спиной, с твоей же подачи в прошлом…

Репейников задумался. Конечно, он понял не всё. Учёным Вячеслав Вениаминович не был, при всей его живости ума знаний нахватался по самым верхам. Зато обладал звериным чутьём, таким, что не снилось трёхглазым львам и многим интеллектуалам в белых халатах из душных лабораторий ведомства.

– Здесь начинается ниточка клубочка, в моём мире. Мы сейчас тоже здесь, Слава, – попытался объяснить для него проще Борис. – Не без причины появились два этих фото, у твоего профессора и у нашего. Кто-то их отправил, с определённой целью. И пазл начнём мы складывать прямо отсюда… Согласен?..

Вежливые неторопливые шаги. Кирилл остановился на полдороге.

– Ну что? Отдохнули?.. – прервал он их беседу издалека, устав скучать под кольцом, с мячиком, который ему не сопротивлялся.

– Давай уже – отобьём наши очки! – громче произнёс Борис, видя нетерпение на лице бывшего командира и то, как переминался с ноги на ногу одноклассник, которого он сам пригласил провести время вместе. – А то неудобно – вынес двоих почти всухую. Успеем наговориться, раз открылись друг другу …

Репейников нехотя кивнул. Поиграл желваками на скулах, и от скамейки они шагнули к баскетбольной площадке вместе – укромному спокойному местечку, затерявшемуся во дорах тихого жилого квартала.

За годы работы в отделе магнетизма оба научились понимать: загадок меньше не становилось, количество их только росло. Иной раз приходилось выбирать, какие из них важнее и являются первостепенными. Пространства, миры, Такимура с его внезапным исчезновением, перемещения во времени и скачки в параллели – всё это отныне казалось менее значимым. Теперь их коснулась проблема глобальная – общая задача на всех, которая, если поразмыслить, могла запустить трещину в большинстве предыдущих теорий Размика Эдуардовича.

А «львиный» мир, похоже, являлся той самой перекрёстной платформой, соединявшей другие витки с отростками единого сотворённого мира. Привычная картина сыпалась как стекло. Статичной она не была и менялась всегда, теперь же, подобно «лобовухе» после удара шипом, покрылась широкой разветвлённой паутиной. Дождь из её осколков стучал в сознании, не позволял охватить умом происходящего разом.

Вот оно, начало – вернулись к нему. Словно голая земля, без фундамента, без долгосрочного утверждённого плана на возведение. Заново строить и выводить многомерную теорию мироздания. Кто-то инициировал с ними игру, не сообщив о правилах. И начал её, вероятно, давно – но кто, и зачем? Такой же, как они? Вовлечённый в нечто от него не зависящее, просто более осведомлённый? Долго ж придётся выяснять, разматывать понемногу запутанный клубочек и постараться не оборвать тонкую непрочную ниточку – такой представлялась ближайшая перспектива. На месяцы, а быть может на долгие годы…

И обязательно подключить к делу Саманту. Не просто так Варнавский не подпускал её к лаборатории на пушечный выстрел – боялся, что покопается в его мозгах. Заодно проверить на Сэм Репейникова: мало ли, вдруг и в его голове остались любопытные закутки. Потому что другой Размик Эдуардович прекрасно знал, кого встретит его подопечный на «львиной», нейтральной для всех территории. Ведомство научило проявлять осторожность, даже к своими. Особенно к давно умершим и внезапно воскресшим.

А ещё, кроме фото, покоя не давала эта необычная вы́стройка. Все люди, когда-либо связанные с работой отдела магнетизма, даже погибший Репейников, начали вдруг выстраиваться в некую «магнитную цепь». Возможно, и встреча с Кириллом была неслучайной, но кто или что управляло этим процессом?

И самое главное – для чего…

Автор: Adagor 121 (Adam Gorskiy)

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.....

Нет, вовсе не яма, а длинный желоб! Дождевая вода носилась по нему потоками, он шёл вдоль домов, и наполнялся ей каждый раз, когда поливало с неба. Насколько ж всё было отлажено – нигде не потрескался, на дне ни травинки. Ливнёвка, а заодно «питомник» – такая наземная канализация. К тому же самоочищающаяся, не засорилась за тысячи лет работы. Что это, если не чудеса инженерии древних? Нечто похожее осталось от минойцев на греческих островах, но больше касалось их горных акведуков, некоторые из них до сих пор функционировали, спускали с гор воду до места, где прерывались.

– Я здесь! – громко крикнул Борис, надеясь не понятно на что.

По́днял навскидку ружьё и выпустил один за другим два патрона.

Остановился перезарядить. Спешить было больше некуда, первой жертве ничем не помочь.

– Я здесь, тварь!.. – вырвалось само собой напоследок.

Ну, вот и всё…

Окраина города заставила замедлиться, джунгли наступали активней. Триста метров вперёд – и где-то возле провала, через который рухнули вниз, будет ветвистое дерево – то самое, на котором засел Макс, с одним лишь ножом.

Через несколько мгновений Борис увидел на земле чёткие отпечатки. Что ж, львица шла уже медленно, не спешила. Убила Репья, и, вероятно, теперь поджидала его.

Он притормозил ещё и перешёл на осторожный шаг. Чёртово ружьё против слонов! АКМ в данной ситуации был бы намного полезней, но сканеры Варнавского выявили пару тварей, похожих на тех огромных гиен. Да и льва-самца, учитывая, каких дел зверь натворил в Африке, лучше было бить издалека, не очередью, а точным одиночным выстрелом, не оставлявшим шансов. Не было вообще никакой уверенности, что лев был один и тот же – в их мире и мире молодого Репейникова. Как он мог появиться впервые в Африке и в лаборатории одновременно? Тут надо подумать…

Лоб взмок. Услышав негромкий хруст, Борис остановился. Глаза успели заметить внизу на листьях кровь, красную, и вместе с ней – крупные белые капли, густые, как домашний клейстер. Что ж это получается – как у хаменестидов в «петле», двойной кровяной тип? У тех было две кровеносных системы, малая и большая. По трупу самца-льва не сказать – долго они его не разглядывали, дождь начался слишком быстро, а после рассматривать стало некогда. Однако из развороченного черепа били тёмно-алые буранчики – это в памяти отложилось хорошо.

Приклад взлетел резко вверх. Движение было машинальным – защитным. Какая-то мелкая зверушка на длинном хвосте спустилась неожиданно вниз, и сделала это напрасно – мгновенно получила удар, с визгом отлетев в зелень. Жаль мелюзгу, скорее всего безобидная.

Поляна. Удобное место, чтобы засесть в кустах, на противоположном краю, и, выжидать, наблюдая оттуда, когда жертва сама приблизится. Не нужно выслеживать. Любое живое существо предпочтёт срезать здесь, что б лишний раз не цеплять на бока колючки.

«Киётэ, Болька, киётэ… – сказал бы сейчас мастер Такимура. – Тише, не торопись…»

А он и не спешил.

Борис решил обойти голое место. Вокруг стояло много низкорослых деревьев, местами они хорошо просматривались. Львицу это не остановит, снесёт их как шар кегли, но всё же замедлится. Мгновенья будет достаточно – успеет перенаправить ружьё и сразу выстрелит в цель. В этой предмангровой зоне шансов на выстрел будет только один.

Однако опять всё пошло не по плану.

– Я здесь! – крикнул Борис, отступил немного вбок и зашагал в обход округлой поляны. Прошёл метров сорок через молодую поросль. Перешагнув через труп тощей лисицы или енота, снова увидел кровавые пятна на зелёной листве и несколько светлых капель рядом. Ну, точно – два вида крови!..

Движение вперёд продолжилось, пока прямо перед ним не вырос тесный строй молодого бамбука. Заросли расступились быстро и через пару шагов вывели на другую – похожую поляну.

Вот тут-то он и опешил. Палец чудом не произвёл выстрела – вздрогнул на долю секунды раньше, чем… Репейников успел сказать: «Не стреляй...»

Живой…

Живой, чёрт!..

Увиденное на поляне ошеломило. Взгляд в миг охватил всю картину. На одном краю полотна – Вячеслав Вениаминович, со «Стечкиным» в руках, нацеленным перед собой – раненым плечом прижимался к корявому сухостою. Львица держалась напротив, с другого края. Взъерошенная грива, намного меньше, чем у её самца, и заметно светлее, кровавые полосы через морду – следы от ножа Сыча. Он наносил удары, когда вырывался, пока она тащила его за рюкзак к развалинам города. Лапы были расставлены для прыжка, пасть приоткрыта.

«Кххххххххаааа…» – с хрипом прошипела она, разинув рот ещё на ладонь. Оба основных глаза плотно закрыты, но третье веко – оно горело, тот самый розовый свет, который они наблюдали в подземелье. В лучах сиявшего солнца он казался слабее, неравномерно мерцал, раздавая короткие вспышки. И прямо в него нацелился слонобой.

– Слав, она на прицеле.

– Не стреляй… – повторил Репейников, и львица на его голос ответила гулким увесистым «кхххаааа».

Африканские львы так не делали. Не мурчали и не шипели как домашние котята. Да и вообще, давно бы набросились, не было б никакого противостояния.

– Что… здесь происходит? – тихо спросил Борис, не понимая, почему перед ним так странно разворачивалась неподвижная сцена-пантомима, где каждый замер словно живая тень. Двигались лишь челюсти зверя, открывавшего пасть, чтобы испустить упреждающее шипение.

– Да вот… – Сыч не спускал с львицы глаз. – Договариваемся.

Рассеявшимся взглядом Борис наблюдал за всеми участниками последнего акта. И вдруг на сцене появилось ещё движение. Он едва приметил его, поскольку вниз и за спину львицы почти не смотрел. Но оказался удивлён не меньше, чем третьему воскрешению Репейникова.

«Кххххххххххааааа…» – снова прошипела гигантская кошка, с мордой, изрезанной ножевым лезвием. Чуть повернулась.

«Молоко…» – вмиг промелькнула мысль. Вспомнились белые капли на листьях, на траве, рядом с обильными багровыми следами.

«Вот оно что…»

Два нежных и пушистых комочка, размером едва ли больше мишки-коалы, с испуганными глазами, с топорщащимися в разные стороны усиками, вывалились из кустов к ногам матери. Тут же оба шмыгнули обратно, услышав её предупреждение.

– Макс, отпусти… Медленно. Мы прикрываем…

А вот помощника на поляне Борис сразу не разглядел. Его закрывал своим телом Сыч – глаз среагировал опять на движение: парень, чья голова появилась из-за Вячеслава Вениаминовича, начал наклоняться к земле. В руках он держал третьего львёнка, сидевшего в ладонях смирно и как-то угодившего в плен.

Удивительно. Попробовали бы выкинуть подобное в Африке.

– Медленно… – повторил Максиму Репейников, не сводя с большой львицы оружия.

– Она на прицеле, – спокойно напомнил Борис, нащупывая глазами у зверя печень – львица к нему стояла боком, голову повернула неудобно.

– Вижу, вижу… – неопределённо ответил Сыч. – Вот и держи пока. На нём.

Львёнок, как только коснулся опорной поверхности лапами, встрепенулся и громко фыркнул. С секунду постоял, а потом неуклюже заковылял от Макса в сторону львицы. После быстро пропал в кустах, где прятались остальные львята.

Едва малыш исчез, два парных глаза самки открылись. А третье око – наоборот, медленно стало смыкать свои веки. Розовый свет таял в нём, глаз обретал обычный естественный взгляд. Пока не закрылся полностью.

Мгновение – и львица сделала пробный шаг. Ступила осторожно назад. Рыкнула негромко, подняв подбородок – чувствовалось, что её гложут сомнения, которые вот-вот уступят материнскому инстинкту. Борис не получал приказа стрелять. Репейников, в той же позе, без резких движений смотрел на охотницу. Только пошевелил плечом, рука устала держать пистолет.

– Давай уже… Уходи, – сказал он. – И мы скоро уйдём…

Поняла она его или нет, но сделала ещё шаг. В последний раз приоткрыла рот и шипение из пасти показалось более сдержанным.

После этого зверь попятился.

А дальше – растворился в зелени чужого леса. Самка ушла бесшумно. Ни единая веточка не хрустнула под могучими лапами, способными одним ударом перебить местному буйволу шею.

– Уууууф… – выдохнул тяжело Вячеслав Вениаминович, подражая львице. Бросил беглый взгляд на разгибавшего спину Макса, затем взглянул на Бориса.

– А что? – сказал он. – Я не злопамятный. Мы не за ней пришли.

Макс, наконец, расправил плечи, и вид у него был сбитого с толку человека.

– Не понимаю… Она меня… просила? – сказал он растерянно.

– Чего… «просила»? – Борис, не отпуская взглядом пространства, где только что был хищный зверь, приблизился к ним.

– Не знаю… Не знаю, как объяснить! – растерянно помотал головой Макс. – Просила отдать что ли… Не словами. Я чувствовал и понимал.

– Да – что-то такое было, – подтвердил Вячеслав Вениаминович. – Как будто переговоры вели…

– Ты сам-то ничего не слышал, Ранетка? А то получается, сходим с ума только мы двое.

Звучало необычно и немного пугающе. Борис, наконец, расслабил руки, стволы опустились в землю. Неужто, разумные... Если да, то насколько? Варнавскому, или обоим Варнавским, загадок, на которые оказалась щедра эта реальность, достанет на много лет вперёд. Похоже на телепатическое общение. Как в волчьих стаях, которые описывал один грузинский учёный-этолог. Он прожил с волками несколько лет, охотился вместе с ними, спал и научился понимать «язык» невербально. Может, даже лёгкий гипноз – жители деревень Африки умирали десятками, лев убивал их тихо…

– Надо уходить, – произнёс он остальным. – Зря отпустили. Спрячет в безопасности львят – может вернуться. Это зверь, о котором мы ничего не знаем. Её самец в одиночку…

Слова его оборвал шорох. Ружьё взлетело в момент, когда другие кусты, слева, раздвинулись с треском.

Затем – прыжок и… недолгий полёт.

Сдвоенный выстрел прозвучал оглушающе. Он опрокинул на землю хищника, изувеченного и без этого – с раскорёженной головой, с простреленной спиной и нашпигованным боком. Самец-лев не погиб этим утром. Напрасно они приняли его за мертвеца. Тщательно осмотреть тушу не позволил начавшийся ливень и внезапное нападение самки, подкравшейся к месту засады незамеченной. Странно, что он вообще добрался сюда, ещё и совершил такой рывок. С почти что перебитым позвоночником и дырками в теле, бросился на них стенобитным тараном, Борис едва успел отступить, иначе б придавило.

Зверь дёрнулся на земле и выгнулся в изломанной позе. Дыхание из открытой пасти вырывалось с хрипом.

Репейников молча подошёл.

– Раз! – резко сказал он, произведя первый выстрел из «Стечкина», – и два!

Теперь – наверняка. С последними выстрелами мучения животного оборва́лись.

А заодно завершилась долгая череда убийств. Мирные жители в деревня́х Африки смогут уснуть спокойно. Устали они передавать из уст в уста легенды о трёхглазом монстре, приходящем за их душами ночью. В памяти поколений это останется, от отца к сыну, от матери к дочери – легенды, сказания, поверья намного живучей печатных книг.

И пусть будет только в памяти.

Та́к завершалась эта история…

Но начиналась другая.

Джура, появившийся из зарослей, укладывал на плечо ружьё. Они вновь стреляли одновременно. Северный охотник наблюдал за ними всё время, у него уже вошло в привычку использовать их вместо приманки. Не командный игрок, однако убил чудовище во второй раз. Маленькими глазками он посмотрел на Бориса, кивнул – мол, точно мёртв, теперь не воскреснет. И, не слушая, что ему говорят, отступил – почти что как львица шагнул назад, чтобы исчезнуть в лесу.

Репейников, наблюдая со стороны, лишь усмехнулся. Своевольный член группы появлялся и исчезал, когда ему вздумается. Только де́ла ему теперь до этого стало мало – задание-то выполнено.

Более того, группа была не Сыча – Сыча, который сам, к слову, в одиночку, пришёл чёрт знает откуда. А, стало быть, спрашивать с него никто за это не станет. Не сможет при всём желании. Размик Эдуардович навязал Борису Джуру, вот пусть и расхлёбывает, пишет наверх отчёты и объяснительные, что, как, почему – таков был рабочий протокол. Ввёл в группу по некой необходимости неподготовленного к дисциплине человека – дели ответственность с командиром выездного корпуса. А командир – Раневский Борис Сергеевич. Просим уважать и считаться. Репейников скоро уберётся восвояси, – спасибо ему за помощь! –  и всё встанет на свои места.

– Забирай, – Сыч неожиданно повернулся лицом к Максу.

Тот поднимался с травы, успел упасть и откатиться, когда старый лев прыгнул и прозвучали два выстрела. Сейчас выглядел крайне удивлённым – к нему подошли и… протянули его пистолет обратно.

– Никогда больше не оскорбляй оружие офицера, – сказал Вячеслав Вениаминович, возвращая «Стечкина».

А где-то, уже совсем далеко от них, вздохнула трёхглазая львица. Ветер донёс отголоски её дыхания, сильного и встревоженного. Услышала наверняка ружейный грохот.

– Ну, всё, парни, – поставил точку Борис, – уходим.

– Слава! Максим!..

Репейников охотно кивнул:

– Задачка решена. Ты снова командир, Ранетка. Выводи группу…

Солнце, наконец, засияло вовсю…......

Сначала они втроём вернулись за вещами. Бо́льшая часть осталась возле места, где стычка со львом и нападение самки заставили их разъединиться. Но прежде Макс взял несколько проб с туши самца – клок длинной шерсти с гривы и срезал кусок жёсткого когтя. Контейнера для крови с собой не нашлось, смочил в ней лоскут рубахи.

Затем уже, возле первого места засады, собрали рюкзаки и датчики, не забыв про сломанный «калаш». Нечего ему здесь гнить, как старые ППШ времён войны.

После недолгих сборов двинулись через дикое поле в другую часть леса. И вскоре оказались у противоположной кромки.

Борис обернулся перед тем, как углубились в деревья, и посмотрел в бинокль. Львицу он не увидел, но каким-то непонятным чутьём угадал её присутствие. Затаилась в кустах и наблюдала издалека, как уходят люди. Вроде бы опасность миновала – просто проводила их, оставшись на своей территории.

Однако то, что произошло дальше, возможно было просчитать лишь при более тщательном изучении этого мира. Или – иной систематизации данных. Времени на полноценную подготовку было мало, система предоставила не всё, а вручную многих нюансов попросту добавить не успели. Сюрпризам потому конец не настал.

Борис и Максим расположились под деревом. Недалеко от выхода из леса и первого места ночной стоянки возле реки. Решили передохну́ть, а, может, и задержаться здесь на ночь. Владения львицы остались в стороне и чад своих она не оставит. Репейников направился к ручью наполнить водой котелок, а они занялись костром.

Немного промокшего валежника, горючее масло из бутылька – и огонь разгорелся, веточки затрещали. Горячее им бы не помешало, азарт схватки утух, и стало как-то зябко, свежо́ поддувал северный ветерок.

Дерево, под которым они уселись, было ветвистом. Вокруг ствола метра на два его окаймляла сухая полоска – дождь не пробил густой кроны. Стояло оно на маленькой возвышенности, и ливневые потоки обошли его с двух сторон – ну, чем не место для отдыха? Правда, бросилось в глаза, что под сенью не росло травы, голая земля и мёртвые ветки. Это было последним, о чём успел задуматься Борис. Резко вдруг подступила дурнота, и в глазах стало темнеть.

В следующее мгновенье Репейников тащил их уже обоих за шиворот, прикрикивал подбадривающе, пока не дотолкал до воды.

Потом окунал в ручей и долго приводил в себя. Пришлось воспользоваться таблетками из рюкзака. С широким спектром действия, от разных аллергий и некоторых видов отравлений. Привитого иммунитета перед выездом не хватило, чтобы справиться с сильным растительным ядом.

– Сраный анчар! – выругался их временный командир, сдавший свои полномочия. – Пыльца или сок с веток – чёт такое…

Принятый препарат помог. Однако полностью от действия яда не избавил. Место для ночлега выбрали другое, тщательно промыли одежду и сушили возле большого костра, который Вячеслав Вениаминович развёл в одиночку.

Через сутки самочувствие заметно улучшилось. Только тогда снялись с места, чтобы выйти к реке. И возле неё были немало удивлены: большой плот и две лодки – не те, на которых приплыли – ожидали их под спуском.

– Заманивают что ли? – с усмешкой покачал головой Репейников. Кроме долговязых дикарей, носившихся в первый вечер по дальнему берегу, оставить такой сюрприз было некому. Не львица же постаралась в желании избавиться от них?

Делать всё равно нечего, на другой берег реки перебраться нужно. Проход откроется меньше, чем через сутки. Вернее, оба прохода – в мир молодого Сыча, и в их, где Сыч давно умер.

Борис между тем, ввиду постоянной слабости после отравления, вновь вспомнил прежние времена – те дни, когда ловил каждый взгляд командира и знал, что любой приказ нацелен на лучшее. Теперь подчинялся ему охотней – поймал себя на мысли, что переложил ответственность. Не было потому никаких возражений, когда немедленно погрузились втроём на просторный плот.

До берега на другой стороне Сыч правил судном один. Толкал багром, переходя по плоту. Длинный шест уходил в ил, но натыкался на твёрдое каменистое дно; видимо, что-то с этой рекой случилось совсем недавно. Макс поворачивал «руль». Стечкин лежал на коленях Бориса.

К всеобщему удивлению, засады местных «масаев» не оказалось – на сушу выбрались без проблем. Быстро углубились в лес, и провели ночь в заброшенном храме, том самом, возле которого встретили Репейникова. Почки у Бориса с Максимом работали на пределе.

– Проход будет открыт час? – утром спросил их Вячеслав Вениаминович. – Мой тоже. Сначала провожу вас двоих. До моего полчаса пути – дорогу уже знаю. Успею.

– К чёрту все риски. Мы можем сами…

Возражений Бориса он не принял. Сплюнул на землю и затушил последнюю папиросу в плевке. «Не рассчитал, – произнёс с больши́м сожалением, – ещё бы одной пыхнуть…»

Затем дал время на отдых после последнего завтрака и велел подниматься. Оставался последний рывок: один переход – и недолгое ожидание, когда откроется дорога домой…........

Джура встретил их у выхода из леса. Как раз включили энерго-сканеры, нащупали оба поля – места́, где готовились открыться проходы, в двух километрах один от другого. Точность при повторном создании пути у обоих Варнавских была одинаковой.

Охотник вышел к ним не один. Сначала показался из-за деревьев сам, а после – с десяток высоких воинов-бегунов, смуглых, с оружием вроде копий, луков, пращей и дротиков. Вышли из леса чуть дальше, за его спиной. Теперь, с полусотни метров, действительно было видно: женщины среди длинноногих туземцев были. Завитые волосы ниже плеч, вплетённые в локоны ленты, высокие как мужчины и заметно стройнее станом. Грудь закрывали полоски звериных шкур. Джура на их фоне смотрелся совсем коротышкой.

Близко он не подошёл, остался стоять на отдалении.

– Ну, вот и всё, – полушутливым тоном произнёс Репейников, взглянул на Бориса. – Готовь отчёт, как «погиб» Чингачгук. Остаться ведь хочет.

Комментарий был излишним. Охотник, опёршись на дуло ружья, стоял неподвижно. В осанке читалась решимость, узенькие глазки смотрели прощупывая.

– Отпу́стис? – спросил неожиданно на ломаном русском. – Дзула не из твоя команда. Здесь воздь даст зену́. Там Дзула холост… Устал снег, устал голый земля…

Вячеслав Вениаминович присвистнул.

– Так и знал, что всё понимает! – крикнул он в воздух.  – Ты ж не лепетал! А теперь вдруг с туземцами договорился?! Когда только успел снюхаться…

Разумеется, понимал. Где есть на севере школы, в которых, минуя русский, учат английский?

Также стало понятным, куда уходил Джура, и какой у него был досуг в последние двое суток. Сдружился с племенем «бегунов», причём довольно быстро. Плавучие средства было их рук делом, не львица же расстаралась.

– Решай, Ранетка, – Репейников повернул голову. – Твой человек.

Борис молчал. А что тут сказать? Охотник его не слушал, но работу выполнил хорошо. Отдел ущерба не понесёт. Наоборот, – не надо никому платить вознаграждение. Варнавский, конечно, не признается, однако любая экономия в ведомстве рассматривалась как допсредства для научных исследований. Из-за пробирки удавится, старый плешак.

– Бацкетбол иглать науцю, – продолжал изъясняться маленький охотник.

Это прозвучало бы комично, если б Джура не говорил всерьёз.

– Где мяч возьмёшь, Джеки Чан?! – не удержался и хохотнул над ним Репейников. – Или тобой играть будут? Тётки-то здоровые… Ты рядом с ними – Маленький Мук…

Охотник не повёл бровью. Не нравился ему этот незнакомец со шрамом под глазом, потому на реплики его не реагировал. Возможно, не понимал, кто такой Мук. Зато знал слово «маленький», и этого было достаточно – насмешки не утаить.

– Нет Дзулы. Съели. Убили… – снова попросил Джура, обращаясь только к Борису.  – А им, – движением головы указал за́ спину, – им помоссь нузна! Патлоны есть, полох есть! Много львы, много убивают. Зенсин, детей, сталиков… Полох законтится – ловуски ставить буду. Хитлые. Как в снегу, только в тлаве…

Борис, помолчав, кивнул. Чего тут поделаешь, силой тащить? Макс не выдаст, Репейников – и подавно. Уж точно из своего времени ничего не напишет, оставив послание потомкам.

Когда уходили, Джура и его новые соплеменники ещё стояли и смотрели им вслед. Каждый шаг давался тяжело, к горлу подступала «пустая» тошнота. На горизонте медленно и ленно двигалось стадо трёхглазых буйволов.

Репейников напоследок обернулся. Крикнул охотнику:

– Наши теперь этот мир не оставят, и ваши тоже! Уйдите подальше! От греха… Заметят тебя – не отцепятся!..

Джура впервые ответил на его слова. Поднял высоко руку в благодарность за совет – Борис как раз повернул голову, чтобы попрощаться взглядом с маленьким северянином……...............

Последние несколько часов провели в ожидании, смотрели на разогревшийся горячий воздух, на птиц в чужом голубоватом небе. Пока, наконец, рядом не загудело.

Появился щит, поверхность которого сначала казалась матовой, а через минуту-две – стала прозрачной. За этой пеленой угадывался сумрак и очертания скал, чёрных, невысоких – точно таких же, между которыми шли, выбираясь сюда. Проход.

– Идёшь первым, – сказал Максу Борис. – Я за тобой.

Помощник кивнул. Встал, снял с себя Стечкина в кобуре, подошёл к стоявшему на ногах Репейникову и протянул.

– Заберите. Я отчитаюсь за оружие. А вам ещё к своему выходу идти…

Встретившись взглядом с каждым из них, Раневский разрешил. Сычу нужно было вернуться в лес, на юго-восток – примерно туда, где исчезли Джура и его «друзья», ставшие новой семьёй. Репейников принял дар с благодарностью. Пожали с Максимом друг другу руки.

После помощник закинул рюкзак, с торчавшим из него дулом разбитого АКМ, и направился к гудевшему «полю». Помедлил с секунду, вошёл. Спина его исчезала быстро, парень шагал уверенно – яд на молодом организме сказался немного меньше.

А вот Борис, засидевшись на мягкой траве, поднялся с трудом. Отсчёт начался. Требовалось подождать пять минут – время для прохождения прохода, в который заходят по одному.

– Ну, что? – переведя взгляд на Репейникова, спросил он выжидающе.

– А ничего, – ответил Сыч и пожал плечами. – Прощай. Надеюсь, при столь неясных обстоятельствах, больше не увидимся.

– Да и надо ли? – добавил философски. – Нам теперь на всю жизнь вопросов хватит. Без новых встреч…

Хлопнул его увесисто по плечу – и Бориса качнуло. Словно нарочно его проверял, выстоит ли в проходе, где и здоровому тренированному человеку ртом лучше не зевать.

– Шатает, Ранетка?.. – спросил Сыч участливо, не без сарказма в то же время.

Так он обычно и расставался. Чёрт его знает, наверное, в голове-то имел какие-то привязанности, пусть примитивные, однако вёл себя всегда пренебрежительно. Много о внутреннем мире Репья за годы работы с ним выяснить не удалось.

– Дойду как-нибудь, не дрейфь...

Борис шагнул к проходу. Спину держал намеренно ровно, дабы не вызвать тайную жалость у провожавшего его Славы-Сыча-Вячеслава Вениаминович. Хрен ему, а не последний повод подтрунить.

Бравада далась тяжело. Едва ноги ступили внутрь – и словно какое-то давление грузом опустилось на плечи. Ровная намеченная дорога с первых шагов завиляла перед глазами зигзагами. Некоторые проходы были не толще листа фанеры, как в тот виток с временно́й петлёй, где обитали хаменестиды, агрессивные существа-охотники; иные – наоборот тянулись длинными бесконечными коридорами. И это «безвременье» внутри последних угнетало больше, чем те места или реалии с параллелями, куда они выводили. Уже через несколько метров Борис осознал, что вот-вот упадёт: мотало из стороны в сторону, как на вершине горы – а шёл среди тех же скал, ни́зом, чёрных, невзрачных, безмолвных, зажавших узенькую тропинку домой. Силы закончились быстро. Вдобавок, встречный поток густого воздуха мощно толкнул рывком в грудь, заставил попятиться – равновесие нарушилось.

Однако в миг, когда тело накренилось и руки раскинулись в стороны, две сильные ладони поддержали его со спины.

– Чего это ты удумал, Боря?.. – послышался знакомый голос. – В «Лебединое Озеро» что ли?..

– Тебе… нельзя сюда!.. – пытался сопротивляться Борис. – Можешь не выбраться… Проход на тебя не рассчитан!..

– Рассчитан. Джуры ведь нет? Нас трое. Троих проход выдержит, а лиц он не помнит. Схлопнулся бы с тобой внутри, пока ты тут вытанцовываешь – и все дела…

– Мы оба застрянем…

– Значит, застрянем!

Сыч быстро подавил сопротивление, встряхнув Бориса как следует. И, перекинув через шею его руку, повёл этой сумеречной дорогой. Как в старые добрые, когда выводил из временно́й петли, где остались ребята с Мазаем, а позже сгинул он сам.

– Ты… не успеешь назад… – обронил бессильно Борис, чувствуя, как в этом гнетущем месте становится тяжелее дышать. – Время уходит, Слав…

Репейников не отвечал. Вёл его молча этим странным отрезком земли без неба, мёртвым, безликим как чистилище, с торчащими зубьями камней по бокам и плотной сероватой мглой в кисловатом воздухе.

На редких поворотах Сыч останавливался, натужно кряхтел – ему тоже досталось, от львицы; потом перехватывал поудобнее руку и продолжал двигаться. Пока тропа не привела их к подобию зеркала – началу выхода из прохода. Дрожащее, словно мираж, переливающееся бледными красками, оно означало конец пути. Макс уже выбрался, одна из трёх вех отсутствовала. Они их воткнули в землю, когда заходили, и каждый должен был выдернуть на обратной дороге свою – знак для других, что прошёл удачно. Свободной левой рукой Сыч вытянул обе оставшиеся – Джуры и Бориса. Навалился на выход, и тот, словно мыльный пузырь, начал раздуваться, пропуская их в иное пространство. Беззвучно лопнул в какой-то момент.

Вылетели вдвоём в нечто вроде «предбанника». А из него – выход в мир: тонкая полупрозрачная пелена, за которой угадывались предметы, стулья, столы, шкафы передвижной лаборатории. После тёмного перехода между реальностями свет впереди, бьющий от ламп из их штаба, казался слепящим.

Это второе и последнее «зеркало», усилий уже не потребовало. Выпустило их легко. Пелена за спиной затягивалась.

Часть 6 - Финал и Эпилог