Adagor121

Взмах горящим поленом. Фрол отшагнул. Примеривался топором, целя ударить обухом.

Ещё один взмах – и горящее полено со свистом пролетело мимо его шеи, задев краем щёку, мужик оскалился.

Что ж, от этого можно уйти, попробовать всем навязать погоню. А потом вернуться к Урясову. Деда, когда он один, Ефим больше не боялся – как-то странно изменилось всё в голове, решил почему-то, что сдюжит.

И побежал.

Дед Матвей ругался и проклинал землю, которая позволяла их жертве быстро от них уноситься.

Задумка удалась, вот только не полностью. Топор рукоятью ударил Ефима в спину, свалить его не сумел, а вскоре к погоне присоединился Игнат. И вот они уже вдвоём пытались отрезать путь беглецу от ручья.

Это у них не вышло. Ефим перебрался на другой берег, ринулся углубляться в лес и на какое-то время ему удалось затеряться, слышал, как они потеряли его, начали отставать. Попробовал их подтравить, шумом обозначил своё местоположение. Но малость не рассчитал. Мужики всё же лесные, перехитрили его. Ничего и никого они не потеряли, зашли с хитрецой со спины в темноте, и на этот раз обухом дали по затылку. Добавили, когда он не упал, на земле скрутили руки за спиной и туго связали.

– Не дёргайся, - бездушно обронил Игнат, - руки для ходьбы не нужны, будешь дурить – отрублю кисть…

Пришлось подчиниться.

А дальше начался утомительный переход. Дед Матвей успокоился, зыркнул из-под бровей на обоих, когда они с Урясовым вновь оказались вместе, отдал приказ вести. Он у них верховодил. Молодые мужики подчинились, подняли обоих с земли и повели обратной дорогой, изредка толкая тычками в спину.

Путь оказался неблизким. Вроде и яд отпустил, а сил-то без еды не прибавилось, ноги дрожали.

Вскоре Урясов упал. Пинками его пытались поставить на ноги, но проку от побоев не было.

– Руки мне развяжите, я поведу, – упросил Ефим.

Развязали, коротко покумекав. И он повёл.

Светало. Последние полверсты практически тащил Александра Григорьевича, Фрол помогал. Прошли мимо дома деда, и ещё через полверсты показалась заимка на четыре дома, с множеством пристроенных сараев и хлевов. Блеяли овцы, промычала корова. Грязные дети возились в луже и с любопытством рассматривали тех, кого привели. Выглянули бабы. Солнце после непогоды ярко сияло с рассвета, не по-осеннему, и, похоже, тут начинался счастливый день.

С Урясовым их определили в сарай. Холодный, но с дровяным полом – бугристый, выложенный поленьями. Крепкие стены, дверь закрыли плотно, свет пробивался через несколько щёлочек в стыках досок и через крохотное оконце под крышей, затянутое бычьим пузырём. Пахло мышами, сырой древесиной.

Александр Григорьевич лишился чувств, болезненно стонал. Всё чаще надрывно кашлял, и Ефим подстелил под него свой плащ. Сам продрог насквозь.

– Что будет-то с нами?.. – спросил он Фрола, когда достучался в дверь, допросился горячего отвара для Александра Григорьевича, и двое принесли им просто кипятка.

Ответа он не получил. Даже кипяток – уже какая-то забота, бережно поил из кружки Урясова.

К вечеру получили лепёшку – одну на двоих, на ней – небрежно лежали кусочки сала, обжаренного на сковороде и слегка подгоревшего. Первая еда за последние два дня.

Александр Григорьевич не поел. Вяло жевал, и хлеб со слюной выходил обратно. Почти не разговаривал, глаза не открывал. Что-то бормотал несвязное – у него начался сильный жар, крупно трясло. Ефим прижимался к нему, чтобы согреться, сам начинал покашливать.

А на рассвете следующего дня пришли двое незнакомых мужиков, грубо отпихнули в сторону Ефима и утащили больного с собой. Он кричал им вслед: «По что?.. Куда?..» И также молчание – единственное, что внимало его словам немым напряжением.

К полудню закутался в плащ и уснул.

***

Шесть дней Ефим провёл взаперти. Мочился и гадил в угол, никто за ним не убирал, а убрать самому не позволяли.

Кормили плохо, но дважды за день давали воды.

Однажды он изловчился и поймал в сарае крысу – та вылезла из пола. Убил её и жадно съел. На шестой день поймал сразу двух, и тоже разделался с ними очень быстро – до коликов в животе.

Еду из себя не выпустил. Сумел удержать, боролся с рвотными позывами. Голод страшнее любой болезни.

Случайность, которая позволила ему повернуть всё в пользу себя, вышла нежданно – под вечер седьмого дня. Игнат пришёл один, без Фрола или ещё кого-то. Решили, что слишком слабый, не знали про крыс.

Полено, изъятое из пола, ударило вошедшего по голове. Ефим собирался драться, но снаружи никого больше не было. Оставил приставника лежать на своём настиле из старой соломы – сторож он так себе, сам боком к нему под удар повернулся. Кровь залила разбитую голову.

Ещё до конца не стемнело, пришлось низко присесть. И улавливать ухом шорохи и шаги, что изредка доносились из-за сарая. Кто-то проходил близко, кто-то немного дальше, где-то повизгивали дети, не закончившие дневные игры.

Пальцы вцепились в то же полено – кто-то же должен проведать Игната, ушёл-то давно. Однако никто не появился. И с наступлением полной темноты Ефим решился, вышел за угол и начал удаляться от места заточения.

Дома́ на заимке стояли квадратом, с заборами из жердей, толстых и надёжных. Изгородь отделяла заимку от леса. Если б не луна, бежал бы сразу, а так – приходилось хорониться.

У изгороди его спугнули – тихо тогда побежал к одному из домов, услышав голоса, укрылся под забором.

Затем, когда шаги направились в его сторону, начал обходить и забор, быстро перемахнул его за углом – собак, он успел заметить, в поселении не было, ни разу не слышал лая.

Двор оказался похожим на тот, где в одном из сараев сидели они с Урясовым. Их словно тут по одному образцу лепили, всё одинаково. Постройки не старые, видно же, что заимке нет пяти лет. Как и зачем построили, в таёжной глуши, далеко от людей?..

Внезапно пришлось переместиться дальше по двору – шаги и голоса приближались именно сюда. Кто-то зашаркал ногами в сенях дома, Ефим шмыгнул в открытый сарай. Люди вошли, к ним вышла хозяйка, какое-то время говорила с ними, и они удалились.

Пока он сидел в темноте, руками нащупал лампу. Нашёл, чем разжечь, при плотно закрытой двери сделал фитиль совсем крошечным.

Ну, конечно! Погреб. Крышка зияла в земле. Можно разжиться провизией, быстро поесть и взять с собой в дорогу.

Снизу холодный вздох обдал лицо, сырая погребная земля.

Ступени. Яма глубокая, спускался в неё осторожно и опустил над головой крышку – ну, мало ли где шарахаются ночью по двору его обыватели.

Множество кадок, все деревянные, те, что побольше – с двумя, тремя железными обручами, некоторые – прямоугольные, выдолблены, как корыта, из цельного дерева. Одна из кадушек, с квашеной капустой, была вскрыта первой.

Ефим жадно забрасывал в рот и глотал не жуя. Опустил ладонь, надавил и вычерпнул пригоршней кисленького капустного сока, выпил, обливаясь, как квас. Вытер пальцы о бороду, прибавил огня и перешёл к небольшому бочонку. Двумя руками откупорил неподатливую крышку. И как только заглянул внутрь, едва не выронил фонарь…

Оттуда смотрела на него голова. Утопленная затылком в рассоле – но голова человека, которого он знал. Устюжанин.

Он сразу отпрянул, грудь заходила ходуном, перед глазами темнело. Воздуха стало не хватать в прохладном погребе, затылком ударился о жёсткий подкос, испугался, отскочил. И в следующий миг кислый капустный сок вместе с желчью и плохо пережёванными листьями вышел из него в едином рвотном позыве. Пенился лужицей в свете мерцающей лампы.

«Это не упыри… А было тут нечто у вас… Не слышал?.. Не помнишь?..» – говорил ему Урясов, которому он не желал упорно внимать.

Голова Александра Григорьевича и руки по локоть оказались в следующем бочонке. В других – части туловища, обрубки конечностей, потроха – целый разносол в погребе безбожных нечестивцев! Такое и представить в голове своей невозможно, откуда подобному хищному скотству взяться в человеке?..

Рубаха от холодного пота прилипла к спине, в ушах стоял гул, били молоты. Ефим старался прийти в себя. Другие бочки не открывал – боялся увидеть их содержимое. Смыл во рту вкус горькой рвоты тем же капустным рассолом. Увидел топор, небольшую лопатку. Лопатку оставил, а топор прихватил. До малого загасил в лампе свет и начал подниматься. Рёбра от стука сердца трещали в груди, зубы, чтоб не стучать, стиснулись.

В сарае нашёл старую фуфайку. Скинул длиннополый тяжёлый плащ, надел её на себя. Что ж его не кормили, коли на мясо готовили? Надоело с домашним жирком, захотелось сухонького «дичка»?

Слух вгрызся в тишину снаружи. Ефим вышел во двор. Двинулся к дому, где в окнах горел жёлтый свет от сальных свечей. Шёл ужин.

В сенях скрипнул пол.

«Игнат?.. – приглушенно раздался из избы услужливый бабий голос. – Отец осерчал…»

Открылась дверь и ноги переступили порог.

Шестеро уставили на него глаза. Седой старик, чем-то похожий на деда Матвея, баба лет сорока пяти и четверо детей. Миски на столе дымились, двое детишек чавкали, один обгладывал мизинец.

Нехристи… Ни Бога не боятся, ни местных духов…

Ефим закрыл дверь и поднял за собой засов. В ушах забурлила кровь. Баба запричитала, дед потянулся за ножом, лежавшим возле нарезанного хлеба.

Дети перестали есть…

Огонь разгорался внутри, охватил в избе всю переднюю. Горело сухо и жарко, изба была протопленной, оранжевые, жёлтые языки подбирались к окнам. Пожара соседи ещё не заметили, и Ефим выжидал, хотел видеть, сколько взрослых мужчин в поселении, и кто его будет преследовать.

Наконец, открылась первая дверь – пламя к тому времени вылезло из окошек, начало карабкаться вверх по срубу, дом гудел.

Выскочили трое мужиков, закричали.

Из двух других домов повыскакивали ещё. Всего одиннадцать взрослых, и трое из них старики. Не такие бодрые, как дед Матвей, ноги переставляли не больно-то шустро. Сбегались тушить пожар, который уже разошёлся.

Поняв, что с пламенем не совладают, принялись рубить круговую изгородь, чтобы огонь не перебросился по ней на другие жилища.

Кто-то ринулся к сараю, где держали Ефима и Александра Григорьевича. Его опознать не удалось, но как минимум четверо мужиков оказались знакомы – из охотников и собирателей, пропавших в разное время в таёжном лесу и болотах целыми семьями. Что за злые духи объединили их, испоганили, очернили душу и собрали всех вместе?.. Первым пропал дед Матвей. Дом его стоял в полуверсте отсюда, а, значит, строился первым. Он у них стал за главного, это уж было точно.

Впрочем, когда Ефим насмотрелся вдоволь издалека на бушующую огненную стихию и метания кричащих людей, наслушался их ругани и проклятий, дед Матвей объявился сам. Разъярённый, с ружьём. Тогда он и отступил в лес. Пусть теперь ищут его в темноте с факелами, он при свете луны будет двигаться явно быстрее. Страх и опасения покинули его вовсе, это был его лес, пусть и местами незнакомый, его родная тайга, которую так любил. Вот и узнает, кого она защитит. Позволит уйти ему, или, под покровом ночи, не станет препятствовать людоедам…

***

Лучи солнца, бледные и ледяные, скользнули по его лицу, когда Ефим в третий раз вернулся к ручью. Точно, не обошлось без местных духов, скорее – ему неизвестных. «Кольцо» с охотниками они успели разорвать с четвёртого раза, и только потом набрели на угодье деда Матвея. Дороги здесь заговорённые. Понять бы их «карту». Тогда будет легче соскочить.

На завтрак – сырая рыбёшка. Убитая белка легла за пояс – успеет пообедать, уйти б от проклятого ручья.

Новая попытка также не увенчалась успехом. Ефим уставал. Беличье мясо согрело утробу и чуть не вышло наружу – свежие воспоминания об увиденном в погребе нагоняли периодически тошноту.

А оказавшись вновь у ручья, он услышал голоса – объявились преследователи. В этой группе их было трое, наверняка где-то искали и остальные. Голос Фрола узнал, остальные звучали тише, шли быстрым шагом по оставленному беглецом следу. Вот удивятся, когда увидят, сколько колец следов проложил их узник, стараясь запутать тщательно.

Узник?.. Обед. Или ужин. Еда про запас…

Он даже с интересом наблюдал, как его выслеживали. Видно было, как злятся на него, вскоре появился и дед Матвей. Вышел из-за деревьев, ругал бранными словами своих подопечных, а мужички вжимали плечи. Все, кроме Фрола. Это показалось любопытным. И несколько дней назад Фрол как будто бы делал то, что ему велят, с не самой большой охотой. Не очень сопротивлялся, но выглядел напряжённым.

Сидеть в кустах надоело. Как только люди, искавшие его, отдалились, Ефим привстал. Низко пригнувшись пошёл вдоль ручья и держался ягодника, что б не увидели издалека его горбушку. Выпрямился, осмелев, и перешёл на быстрый шаг, затем зашёл в воду. Если не вырвется из проклятого круга, не отпускавшего от себя, рано или поздно ослабеет и его догонят. Пустят на отбивные, щи с кислой капустой, селянку и прочие яства – от мысли о таком передёрнуло.

Солнце совсем сходило с ума. Недавно тонуло в снегах, пряталось за вьюжными вихрями, в этот же день словно вспомнило лето. И отдавало остатки тепла, припекая макушку. Ефим пропотел насквозь, не помнил на своём веку таких погожих деньков в эту пору дозревшей до спелого осени. Только через час он понял, выбившись из сил, что ноги вывели в новое место – место, которым не ходил. Неужто вырвался. Сбавил шаг, восстановил дыхание, выбрел к широкому болоту.

До́ смерти чуть не напугал медведь – жрал ягоду, вылез из колючих кустов. Уже хорошо – крупный зверь, следов которого в заговорённом кругу не наблюдалось. Затряс головой, сам был напуган, нападать не спешил, но и не сбёг.

– Шёл бы ты спать… – обронил Ефим, остановившись на месте и глядя на зверя. В берлогу ещё не залез, добирал жирку, человек в глуши – хорошее лакомство.

Видимо, медведь решил иначе. Издал тихий рёв, посмотрел исподлобья долго и пристально, а после полез обратно в кусты, ягода казалась вкуснее.

Разошлись. А по сердцу – лучше быть сожранным зверем из леса, чем тем, кто зовёт себя человеком.

Второй раз пришлось испугаться, когда впереди кто-то кашлянул. Ефим снова застыл. Крепче сжал свой топор. До рези в глазах всматривался в деревья, встал потихоньку за берёзовый ствол.

Он ослабел.

– Не сгуби, тайга-матушка…– губы зашептали, словно молитву. – Не чужой вроде... Не первое колено в твоих-то землях... В лесах густых и болотах топких... По глубоким оврагам да полянам с цветочками... Не дай сгинуть, матушка... Прибери, но ко времени... Укрой от чужих глаз, берёзонька белая…

Захрустели сучья. С ружьём вышел Фрол. Нацелил на него – появился сбоку и видел, как беглый прячется.

– Что?.. – устало спросил его Ефим, готовый к последней схватке. – Неужто не разойдёмся?..

Фрол долго смотрел. Затем опустил ружьё.

– Туда иди… – указал он рукой направление.

Ефим аж чуть не подпрыгнул, с трудом поверил услышанному.

– А ты?.. Пойдём и ты…

Тот, помолчав, покачал головой.

– Семья, детишки… – глухо ответил он в бороду. – Да и не выйти. Матвей заговорил нас. А ты уходи…

Развернулся и пошагал в тайгу.

– Да как же так вышло?.. – крикнул в спину Ефим. – Что с вами со всеми?!..

Но Фрол не ответил. Шаги стихли в вечернем лесу.

***

Сон не шёл. Спать пришлось без огня, стало зябко. Сделал себе лежанку из сосновых лап, выложил дно небольшой ямы и сверху накрылся тем же. Хвоя, когда её много, – хороший утеплитель, лапник надёжней одеяла.

Изредка ухал филин. Сытый или ленивый, самое время его охоты, а он оставался всё там же, где-то шагах в пятидесяти. Вроде как не один, подумал Ефим, словно птица с ним разговаривала.

Любопытно, спали ли его преследователи. Тоже не железные, а, может, отступились – ну, ушёл и ушёл.

«Да нет, навряд ли…» – не стал он себя тешить пустой надеждой. Это ж не люди, а волки, хуже волков. Будут загонять, пока не настигнут. Раньше бы выбраться к живым людям. В этих-то и жизни нет, питаются человеческой плотью – сущие мертвецы, упыри. Только не те, что в де́довских сказках…

Сон был коротким, зато принёс сил. Тайга дышала хвоей, близким рассветным утром.

Остатки белкиной тушки Ефим запивал водой, чтоб не вы́рыгнуть. Лежанку свою припорошил опавшими листьями. Мимо пройдут – не заметят. И выбрал направление, казавшееся верным.

Пошёл.

Скорость не набирал, берёг силы. На какой-то миг даже местность показалась знакомой, но потом вновь упёрся в болото, которого прежде не видел. Растительность необычная, нигде такой не встречал, а, значит, плутал пока где-то, в местах малохоженых человеком. Ни тропок, ни меток на деревьях, и птицы со зверем совсем непугливы. Даже медведица с двумя медвежатами лишь настороженно посмотрела, не бросилась, словно видела двуногих впервые, не знала, опасными были они или нет.

В болоте увяз. Не стал обходить его долго, решил немного пройтись водицей, всё так же путал следы. Выбрался кое-как, провалившись по пояс, а добравшись до суши увидел вдруг свежий пепел – остатки ночного костра.

Тут побывали трое. Подбитые сапоги, как у тех с заимки. Широким гребнем прочёсывали лес, искали пропажу, останавливаться не собирались. Что, может, не только ручей мог водить за нос, были другие места? К слову, вот это болотце.

Ефим завернул круче к западу. Двигаться надо было на юг, с той стороны выходили из лагеря на охоту неделю назад. Но лучше дать кругаля́, местные любители плоти знали наверняка, откуда чаще приходит их ужин, отлавливали по направлениям. А то и сами подбирались к поселениям ближе, ходили на охотничьи тропы. Экая досада – охотник думал, что вышел на зверя, а сам попадался как этот зверь…

А вот и ловушка! Ефим её обошёл. Яма с острыми кольями, ветвя́ми прикрыта сверху, ставили на того, кто в неё попадётся. Питаться одними людьми жители чёртовой заимки никак не могли, где же столько взять люда им на прокорм? Лакомство, не основная еда! Видать, далеко заходили от места, где обитали. Разве что только он сделал круг и очутился поблизости, вновь дошагал до места, откуда сбежал. Поди разбери, какие ещё дороги водили кругами.

Остановившись немного отдохнуть, Ефим присел. Шустро обдирал с куста ягоды, полдень запрятал солнце в тяжёлые тучи.

И вдруг послышался тихий свист.

Следом за ним – цоканье языком.

И кто-то игриво начал его подманивать, словно домашнюю птицу.

Затем появился – он уже стоял с топором наготове, сделал шаг, чтоб отступить, увидев явление незнакомца.

– Да ты не бойся!.. – сказал мужик, медленно надвигавшийся на него с ружьём. – Куда ты сбежишь? На нашей ты территории, лес тут не твой…

Ефим поёжился. Да погонял их неплохо, могут стрельнуть. Порубят на куски его же топором и донесут частями, не выйдет, как в первый раз.

А потом от злости, не метясь, швырнул топором – сам от себя не ждал такого действия.

Топор возьми и угоди поселенцу в лоб.

Тот рухнул, ружьё его выстрелило. И сразу же вокруг заголосили, трое или четверо – сам выбрался к ним навстречу.

Ноги развернулись и побежали, некогда было возвращать единственное оружие. Прыгал через кусты и улепётывал вдоль болота. А сзади кричали.

– Давай! Загоняй!..

– Стреляй по ногам!..

– Кишки выпускать живому, пусть сам их отведает!..

Страх вдруг пронзил такой, что тело едва его слушалось! Туловище околело, только сейчас осознал, насколько замёрз. Ноги спотыкались и пальцы рук леденели, ловя встречный воздух.

У малого оврага он кувыркнулся. Быстро вскочил и снова бежал. Звуки шагов к нему приближались, трижды стреляли, но промахнулись. Последняя пуля щёлкнула в дерево рядом.

И вдруг Ефим словно упёрся в стену. Какое упёрся?! Врезался в неё, налетел. Вонзился, словно в резину, и его засосало, втянуло куда-то, швырнуло на землю.

Он сел, встряхнув головой, та сильно кружилась. И сил в себе встать не нашёл.

Видел четверых преследователей, очень близко, да только они будто ослепли. Бегали рядом, остановились. Словно его потеряли. Крутили бородатыми головами и никак не могли понять, куда он исчез. Злились, брызгали в воздух отборной бранью. До прозрачной стены вроде не дошли, разбежались по двое в стороны, гикали и угрожали убить, сожрать всего до мошонки.

– Чего ты так испугался?.. – раздался вдруг голос сзади. – Ну, проходи, коли пришёл…

Ефим развернулся, чуть не оставив в штанах дыру – от резкого прокру́та на земле и от того, что могло выйти от страха.

Сгорбленный старый дед стоял на пороге. Маленькая избушка. Дымок поднимался из трубы. В дворовых лаптях, рубахе под пояс – серого, почти землистого цвета, из грубой ткани. Седая борода по пояс.

– В дом, говорю, проходи… – повторил раздражённо дед.

Повернулся спиной и шагнул в своё скромное жилище, собранное будто из частей леса…

***

– Знаю я про них…– устало выдохнул дед, пока Ефим деревянной ложкой черпал похлёбку – горячую, с зайчатиной, с луком, глотал её, обжигая горло.

– Давно бы извёл, да силы уж не те. Вот ты на смену и пришёл – так она захотела. Тебя присмотрела мне в помощь…

– Кто?.. – совсем ничего не понимал Ефим, и даже ел как будто не сам, а кто-то за него – а он всё был там ещё, снаружи, за кругом, очерченным вокруг дома деда.

– Кто… – ворчливо нахмурился дед. – А кого ты просил о помощи? Запамятовал?.. – Тайга-матушка, наша владычица.

Тут уж можно опешить. Хозяин избушки говорил непонятно, и вид у него был странный. Разве что, не отталкивающий, как у Матвея, скорее притягательный, и немного неопрятный. Сушёные ягоды застряли в бороде, виднелись хлебные крошки.

– А ты тогда кто?.. – спросил его Ефим, чувствуя, что в сгорбленном столетнем старце жизнь ещё не закончилась, бил её слабый ключик, способный на многое.

– Неужто лесной дух?

Дед облизал ложку и хлопнул вдруг ею Ефима по́ лбу. Тот аж отпрянул – не больно, но очень внушительно.

– Сам ты… дух бестолковый, – пробормотал он. И добавил тише: – Прошёл же как-то… Она пропустила, зелёного, неоперившегося… Они сколько раз проскочили сквозь, а ты не проскочил. Что мне роптать, если воля Её?..

Встал. Вывел гостя во двор. Сели оба на сухое брёвнышко. Весь лес был вокруг виден, но чувствовалось, что это маленькое пятнышко посреди него – избушка и крохотное подворье – словно от всего отгорожены, некой незримой защитной чертой.

В углу двора поднялся большой волк, но Ефим не вздрогнул, видя, что дед не беспокоится. Свой, видать, волчишка, прижившийся. Шумно зевнул во всю пасть, вытянул спину, передние лапы, и подошёл обнюхать незнакомого. После вернулся в свой угол, лёг, задремал.

После некоторого молчания дед хлопнул себя по ляжкам.

– Так! – сказал он, поднялся, хрустнув коленями – встал вместе с ним и Ефим. – Выберешься – всё равно беги, беги дальше от люда. Жди, пока всё не затихнет. Охотники с тобой же в лес уходили? Могут тебя обвинить…

– Откуда про охотников знаешь?

Дед только махнул рукой.

– По лесу походи год-другой, поживи под небом. Может, ума наберёшься, видеть начнёшь. Потом возвернёшься в деревню. А лет через двадцать – ко мне, Она тебе скажет, когда… Жаль, жить из-за тебя дурака дольше придётся, намаялся я уже по земле хаживать…

Посмотрел на него.

– А этих не бойся. Слабые духом не сдюжат, в тебе дух-то есть. Выпусти его разгуляться… Иначе Она передумает…

Положил затем обе сухие ладони ему на грудь. И вдруг как толкнёт – Ефим так и отлетел.

Снова ударился в незримую стену, прошёл сквозь неё. Опять был в лесу, не видел ни крохотной избушки, ни старика, ни серого волка в его дворе. Сидя на заду озирался, ушами улавливал звуки…

***

Сытная похлёбка булькала в животе. Всё ещё было горячо, тепло растекалось по телу. Сил будто стало вдвое больше, и Ефим перешёл на лёгкий бег. Продрался кустами, глотал мошкару, вышел к оврагу и краем обогнул, пока не упёрся в речушку. Вмиг перебрался по мелководью, и уже на другом берегу снова столкнулся с погоней.

Быстро с земли подобрал дубину. Гнилушка гнилушкой, но угодил метко в цель – вдребезги разлетелась о голову Ерофея, вышедшего на него с топором.

Удобный, ухватистый. Стрелять в человека непривычно, даже в такого, а вот зарубиться в ближней схватке зазорным Ефим не считал – всё же по-честному.

К вечеру места будто стали знакомыми. Появилась первая тропа – едва видимая, однако не звериная, проложена ногами человека, ягодниками или охотниками.

Он пересёк её и начал поворачивать на юго-запад, туда, где путь лежал к поселениям. Только бы дойти до людей. Дед сказал прятаться, но слишком уж много преследователей, надобно, чтоб отстали, столкнувшись с силой, вряд ли обнаглеют и попрут напролом.

Где-то через версту его нагнали ещё двое – обоих не знал, запомнил лишь топорщащиеся рыже-золотистые бороды, громче всех орали, когда начался пожар, и бегали прытче других.

Выстрелов Ефим не убоялся – никто не попал, промахнулись. Слаженно махали ружьями, пока не перебил топором одно. Обухом в лоб оглушил соперника, и со вторым пришлось повозиться.

Вреда причинить не сумели друг дружке. Заметно стало, что рыжий устал. Пятился чаще, в глазах неуверенность, злость и обида. Ноги вроде короткие. Чего уж судьбу испытывать? Ефим побежал. Скоро подоспеют другие на выстрелы.

С дедом Матвеем столкнулись один на один.

– Куда ж ты бежишь, соколик?.. Ребрышки дай обглодать…

Прыткий, как трудолюбивый подросток, двигался он проворно, с короткой и толстой жердью в руках норовил подобраться ближе, ударить по голове. Топор встречал её всякий раз, оставляя зарубки.

– Соколики твои – воробьи… – отвечал в пылу схватки Ефим. – Теперьча щипанные… Подбери их пёрышки!..

Взмахнул, перерубил жердь!

Но дед не успокоился, отступил на шаг, перехватил огрызок поудобнее – тот стал чуть длиннее топора, – и опять пошёл в нахрап. Силища у старика и ловкость были как у молодого! Так и погнал Ефима дальше спиной, пока тот не ступил ещё в одну мелководную речку, перешёл её вброд, остановился на другом берегу, а Матвей остался напротив.

Смотрели друг на друга, тяжело дышали. Драка их затянулась.

Внезапно со спины послышался отдалённый крик. Дед Матвей вслушался, но крик доносился с другой стороны, вовсе не его соколики бродили под вечер по лесу.

Затем крик повторился, ближе. И кто-то проголосил: «Ляксандара Григорьич!..»

Назвали имя Урясова.

Матвей улыбнулся. Желтозубая, хищная улыбка в начинавших сгущаться сумерках, тонкие слюнявые губы.

Узенькие глазки блеснули огоньком.

– Ищут…– сказал дед Матвей удовлетворённо. – Значит, найдут…

Отступил ещё.

– Ну, бывай… Может ещё и свидимся…

Повернулся и быстро потрусил в лес.

Ефим же ясно предчувствовал, что встреча их была не последней. Однако сейчас думал не об этом. Прав был лесной дед – могут подумать на него, он, мол, сгубил троих мужей из царской экспедиции, увёл на охоту, и где-то все сгинули, выбрался только сам.

Потому стоять не остался. Голоса поисковиков становились отчётливей. Выбрал нужную сторону, и сам растворился в тайге, покрытой вечерней росой и бросавшей первые тени…

А что, собственно, видела Она – вечная и строгая Тайга-матушка?.. Сочный Её осенний лес, дышаший силой, расцветшие бледным окрасом болота, глубокие сырые овраги и густые завалы, травы, кусты и зверьё, ручьи, озёра и реки – многое протекло перед их глазами. Худшее и лучшее, страшное ликом смерти и трепещущее каплями жизни, доводящее до полного бессловесного безумия и завораживающее настолько, что дыхание замирает в груди, а на глазах выступают слёзы.

Тайга видела всё.

И бережно хранит в своей памяти…

Автор: Adagor 121 (Adam Gorskiy)

Ефим завершил подъём.

Повернув голову, глянул вниз – никто не отстал, шли за ним гуськом, карабкались по чавкающему косогору. Ветер задувал под широкие полы. Бесновался с самого утра, чередуя резкие порывы с сильным дождём, принимавшимся время от времени колотить по земле.

Первым шагал Урясов. Из Русского географического общества при императорском дворе; за ним – Кондратьев. Этот – из бывших рудознатцев, навязался с Урясовым в экспедицию. Устюжанин замыкал шествие, нёс самый большой заплечный мешок на горбу. Силой отличался нечеловеческой, ворочал в лагере в одиночку тушу убитого медведя. Зверь ночью забрёл – а Устюжанин его подстрелил, последним оставался у огня. Взяли на охоту как самого молодого, выносливого.

Ефима наняли проводником.

– Перекурить бы?..

Урясов не поднялся наверх, сбросил мешок, остановившись в десяти шагах от вершины. К нему подходили другие. Ниже не так трепал ветер, дождик к тому же закончился. Достали трубки, набили табак, долго потом раскуривали. В такую погоду и собственная шкура отсыреет, не то что табачок.

– Ну, как тебе такая охота, Иван Палыч? – спросил Урясов у Кондратьева – без всякого при этом недовольства Ефимом, сразу показался самым открытым из троицы.

– Вымокли так вымокли, Александр Григорьевич…

– Ничего!.. Отыщем дорогу и разведём огонь, – не унывал географ. – Обсушим косточки у костра…

Отыщем, обсохнем… Никогда Ефим ещё так не плутал: даже не понял, где сбились с дороги. Ходил тут не раз, знал многие речки, озёра, овраги, но ручья такого припомнить не мог. Конечно, с виду все они одинаковы, но только не этот – журчал, будто что-то нашёптывал. Вот, вышли опять к нему. Охотники из экспедиции пока не увидели, но сам-то Ефим стоял на гольце́ – вон же, курве́ц, под холмом петляет! Место иное, течение ниже, однако ручей был тот, не другой.

Снизу по спуску повеяло холодом.

«Кто ж нас так водит…» – думал Ефим. Он сделал всё, как обычно: духов прикормил хлебным мякишем, оставил им молока, повязал на ветвях ленты. Бросил в огонь кусок мяса. От лагеря экспедиции, в котором уже неделю ждали приезда начальника, не больно-то далеко отошли – вёрст десять с гаком. Самих ещё искать придётся.

«Кто же так водит…» – повторял про себя.

Через пару часов начнёт смеркаться. И ночевать там, где ходили по кругу, делом было дурным.

Ох, и дурным!..

– Чего ты там всё бормочешь, Ефим?.. – вроде как даже весело спросил Урясов. Табак бодрил дух. – Кто водит, куда?..

Подбадривающе улыбнулся – ему, простому мужику.

– Идти, говорю, надо, баре… Ночь скоро… Место бы выбрать.

По спуску холма, перейдя вершину, съезжали как на салазках. Мешок Устюжанина вывалялся в грязи, скользил впереди него, кувыркался.

Да все они перемазывались, долго потом очищали одежду водой. Громко смеялись. Встали как раз на берегу, Ефим полез за картой, которой никогда не пользовался. Думал, завсегда из лесу выведет, в родном селе бывал реже, чем в таёжных угодьях.

– Ну, что – другая речка?.. – стараясь скрыть беспокойство в голосе, спросил Кондратьев. – Не в третий же раз…

Ефим скрёб ногтем по карте – сам её выводил, натирал по старинке воском. Это-то и было малопонятным: нет тут ручья, хоть ты тресни, а он тëк, и не первый день! Вон берега какие выел, камни обкатал – русло-то не молодое.

– Другая речушка… – пришлось соврать Ивану Палычу. – Другая, не та…

Паники только не хватало. Немного передохну́т – попробуют ещё раз, пойдут по деревьям, по солнцу, по мху. Может, негожее место отпустит. Ружья с собой имелись, вышли на зверя.

Вот только не станешь стрелять в тайгу – нет у неё лица!..

Выдвинулись через четверть часа. И вроде бы стало получаться – прошли версты две, а местность как будто изменилась: исчезли резкие перепады низин и высот, что были до этого, ярче казались осенние краски. Обошли стороной гнилое болотце с подкисшей ягодой – осыпалась частично на кочки и разлетелась красными бусинами. Ефим набрал целую пригоршню, ел сам и угощал охотников – кривили лица. Сахара, вишь, им подавай!

Вскоре строй деревьев заметно поплотнел. Приходилось продираться сквозь цеплявшиеся за рукава ветви. Ветер поутих, но к вечеру похолодало, в воздухе стояла изморось.

С первыми признаками сумерек движение прекратили. День, начинавшийся так хорошо, завёл их в глухие таёжные дебри. Ночь провести на открытом воздухе не беда, разведут огонь, тёплыеые дождевики вместо постели. Угрюмый Устюжанин последним скидывал с себя мешок, когда Иван Палыч привлёк вдруг внимание.

– А это что?.. – спросил он и сделал три шага, остановился у сосен, что чуть расступались впереди.

– Похоже на край деревни!..

Следом за Кондратьевым двинулись все, Ефим прихватил ружьишко.

Экий же глазастый! Ан нет – не деревня. Не знали здесь поселений. Стояла одинокая изба: добротно подогнанный сруб, четыре небольших окошка – со ставнями, с резными наличниками. Внутри, похоже, разбито на две просторные комнаты.

И ровно две трубы из крыши смотрели в небо. Ни из одной из них дым не шёл.

– Что скажете? – географ Урясов развёл руками, обращаясь ко всем. – Попросимся на ночлег?..

Поскольку взглядом он остановился и на Ефиме, Ефим поспешил ответить.

– Хозяев нет дома…

Все трое смотрели теперь на него.

– Холодно, в ночь-то, – пояснил он, – избу давно б затопили. И жар из труб не идёт. Воздух дрожал бы, коли натоплено…

– Да что нам хозяева? – повысил голос Кондартьев.

Он явно устал и замёрз больше других.

– Не спать же в лесу – рядом есть крыша. Хозяева нам не нужны!..

– А разрешенья спросить?..

Голос, скрипучий и достаточно сильный, застал их врасплох. Раздался из-за спины, пока стояли, спорили, рассматривали жилище с прилегавшим к нему с двух сторон высоким забором.

Старик. Когда они повернулись – стоял напротив. В поношенном тулупчике нараспашку, прямо возле их вещей, на месте, куда Ефим успел швырнуть пару веток для очага. В руках – топор и вязанка хвороста. Маленькие внимательные глазки придирчиво осмотрели всех, пока в воздухе висела тишина. Остановились на последнем.

– Матвей?..

– Ефим!.. – в один голос с ним произнёс дед. – Гляжу, ты ли, не ты… Не рад что ли? Давно чать не виделись…

То-то и оно, что давно… Даже слишком.

– А я вот, как ушëл со своей старухой, – ответил дед на немой вопрос, – так здесь поселился. Век доживаем... Милости прошу! Обогреться, кашицы горячей отведать. Давно едали горячую, из печи?..

Трое из экспедиции сразу зашевелись: громко хлопнул в ладоши угрюмый обычно Устюжанин, Пал Палыч довольно заохал, Урясов Александр Григорьевич поднёс ладони к груди.

– Нам бы, к кашице, заночевать, – сказал он за всех. – А за постой расплатимся ассигнациями. Под вечер немного сбились с пути…

– Ну, вот и пойдëмте, – согласно ответил старик, – неча пар в воздух пускать!.. А денег – денег от вас не надо.

Двинулся мимо них к избе, приглашая за собой, легонько нарочито задел Ефима плечом. Пар и правда валил у всех изо рта, сильно похолодало.

Неудачливые охотники принялись собирать вещи – спешили за хозяином, пока не передумал. Тот ждал у калитки, распахнул широко, когда подошли. Провёл за собой во двор, направились к крыльцу.

***

Двор был хорошо убран. Курятник, сараи, дровник, большой оборог и хлев для скотины. Не больно большое подворье, но всё в нём опрятно и чисто – не было только баньки. Последнее Ефим приметил, как и ещё несколько мелочей.

Сени внутри обычные, уютно вмещали житейский скарб. Изба была поделена надвое, и обе части жилые. Тут стало ясно про две трубы – банька хитро́ разместилась в одной половинке. Подле лежанки, как раз под гостей. Ни разу не доводилось видеть такого внутреннего обустройства.

Хозяйская половина – с большой деревенской печью. Дед сразу двинулся к ней, задёрнул плотнее занавеску, на полатях кто-то лежал.

– Старуха моя приболела, – сказал он. – Вот, вышел за хворостом, обогреть.

Велел располагаться всем в левой половине, где баня. Убрал заслонку с печи, зажёг, достал чугунок, посадил на ухват. И вскоре запахло гречневой кашей, варившейся на свином сале. Дух сытости загулял по избе. Хозяйственный дед развесил плащи просушиться и хлопотал возле стола один. Ефим всю дорогу молчал.

Хозяйку гости не увидели. Когда еда сготовилась, Матвей наложил ей в миску, но та осталась дымиться на столешнице. Раза два подходил к печи, спрашивал тихо сквозь занавеску. И только он один слышал что-то в ответ.

Не обошлось без шуток – надо же сказать что-то хорошее приютившим их.

– А ну-ка, Дмитрий Фëдорович, – попросил Урясов Устюжанина, – попотчуешь нас байками про северных геологов?..

Устюжанин, с виду угрюмый, заросший и косматый как медведь, сразу преобразился. Рассказывал с азартом и интересно – тихо, в полголоса, чтоб не беспокоить хво́рую хозяйку. Сказанное разбавлял прибаутками, изредка вставляя ехидное словцо – Матвей пару раз усмехнулся.

К ночи собрались укладываться. Наелись, разомлели, в избе потеплело.

Урясов с трубкой вышел покурить. Ефим навязался за ним во двор.

– Какой-то ты стал неразговорчивый, – упрекнул его снаружи Александр Григорьевич. – Чего у вас с этим Матвеем было?..

Кроме них двоих во дворе никого.

– Ты вот что, барин…

– Да не барин я! – со смехом отмахнулся географ.

– Ну, значит, не барин…  –  тоже махнул Ефим.

Так даже легче.

– Отец твой – Урясов Григорий Игнатьевич?..

Александр Григорьевич пыхнул трубкой, взгляд стал внимательным.

– Бывал он в наших местах, знал моего отца. Он его тоже в тайгу водил: показывал реки, намытые породы. Было у них доверие – поверь и ты мне.

– Поверить чему?..

– Сделаешь, как скажу – и найдём завтра дорогу… Можешь потом браниться, называть меня дураком, но выполни, как я думаю.

– Да что у тебя на уме-то?.. – не выдержал Урясов, хлопнул Ефима по колену. – А ну, говори…

– Переиначь всё, скажи сейчас Матвею, что на три дня остаёмся. Дай ассигнации. Мне можешь потом не платить, но Матвею выплати… А сами уйдём рано утром. Мне неспокойно здесь… Главное, чтобы он поверил…

Кажется, на лице географа было полное непонимание. Как тут не насторожиться? Проводник, который сбился с пути и завёл их в глушь, долго не мог увести от назойливого ручья – именно он и просил довериться. Помощник начальника экспедиции Ефиму показался человеком добрым – наверное, потому проявлял к нему сдержанность, не бранился. Был старше других – поди, лет за сорок, с серьёзной сединой в бороде. Его двоим компаньоном – чуть больше тридцати.

– Я ничего не понял, – сказал Александр Григорьевич. – Но пока мы на крыльце, говори…

Пыхнул ещё раз ароматным табаком – дед подсушил его у печи.

– Ты, барин, глаза от птичьей скорлупы очисти, – тише произнёс Ефим.

Оглянулся по сторонам, подсел к нему ближе.

– Старуха приболела – а держит её в холоде: огонь разжёг, когда появились люди. Что – дров в дровнике́ ни полешка, аж за хворостом вышел?.. Зима скоро нагрянет…

– Ну, и?.. Пока не запас, привезут…

Спросить бы, кто привезёт дрова и откуда, на чём и куда. Поднимет ещё на смех раньше времени.

– Забор вокруг избы высокий, – продолжал Ефим, – а огорода рядом нет… Подворье какое вон, но тихо, как в могильнике. Ни запаха живого от хлева, ни шороха из курятника. И сено в сеннике для кого?..

– Куры же спят ночью? – спокойно спросил Урясов

– Поди, загляни!.. Я ж засветло осмотрелся – ни пёрышка во дворе, ни следов помёта… Не было тут никогда поселений. Изба стоит одинёшенька, трубы холодные. Кому-то тепло не нужно…

Урясов выколотил пепел из трубки. Вглядывался в аккуратное подворье Матвея, ловил рукой редкие снежинки. Похоже, не верил.

Однако, подумав, сказал:

– Сейчас мы ложимся, силы нужны. Сделаю, как говоришь. Ты только сам не зевай ночью, выйди потихоньку в сени. Дверь изнутри подопри. Если кого твой Матвей надумал впустить, мы тоже здесь оперившиеся – здоровые взрослые мужики. Есть ружья…

Ох, не туда смотрел Александр Григорьевич!

Ефим как увидел пропавшего деда, первым делом думал бежать. Только не бросить же этих троих – сам подвязался вывести их на охоту. Теперь бы вернуться…

– Ну, всё, идём спать, – поднялся Урясов.

Где-то в высоких соснах проу́хал филин. Снег повалил, как зимой – начиналась пурга. Ветер окрепчал в одно мгновение, он тут хозяйничал.

В избе Ефим столкнулся с хозяином – тот ждал его у порога. И снова задел плечом.

– Чего как от ве́трены шарахаешься? – спросил он сердито-наигранно. Взял за́ руку. – Потрогай – живой я, живой!..

Кашу за столом с ними не ел, всё угощал, а теперь жевал корочку. И рука – такая горячая, настоящая, точно живой! «Неужто схожу с ума?..» – думал Ефим. Побоялся осрамиться перед приезжими, сам заплутал в трёх соснах, продрог и искал теперь виноватых во всех. Отец говорил, в тайгу лучше часто не хаживать – думы в голове ложатся иначе, видишь потом по-другому: мерещится всякое, кажется, видится.

– Устал я, Матвей, пойду… – сказал старику Ефим.

Прошёл в гостевую половину, лёг с краю ото всех, а сам продолжал размышлять. Ну, мало ли, – захотел дед одиночества, собрал пожитки, жену, оставил деревню, забрался в тайгу поглубже, нашёл, что искал. Заветы не пропадать в лесах нужны молодым. Матвею, поди, далеко за семьдесят. Он не пропал, а просто ушёл…

Но дом кто-то строил?..

Урясов расположился между Ефимом и Кондратьевым. Лежанки квадратом на полу – мешки, набитые соломой. Похрустывают, слышно каждое движение. В этой половине избы было холоднее.

Александр Григорьевич лёг не сразу, сначала умял под себя постель, затем вернулся к хозяину. Тот ещё ходил по избе с масляной лампой – экое богатство вдали от людей! – гремел заслонкой, прибирался по крохе.

Долго и тихо разговаривали. Чувствуется, Урясов ничему из сказанного на крыльце не поверил. Однако стало немного спокойней, когда до слуха донеслось про «три дня ночёвки».

Уговор есть уговор. Географ сдержал своё слово…

***

Метель завывала за окном. Слышалось, как вьюжила снежными вихрями – так зима давала понять, что скоро наступит её время. Этот ранний снежок успеет растаять, даст время на сборы слезливой осени, прежде чем выпадет новый и ляжет до поздней апрельской капели.

Первая мысль – он всё же уснул! Как ни старался смотреть в оба, лежа на постели тихо и оставаясь при этом настороже, но тягучая осенняя непогода вымотала. За день прошли вёрст тридцать в попытках отделаться от ручья.

Жутко стало, когда Ефим вдруг понял, что не может пошевелиться – словно он был привязанным. Пробовал повернуть шею, двинуть рукой, ногой. Напрягал изо всех сил живот, чтобы выгнуть спину, перевернуться на бок, но усилия оказались тщетными. На лбу выступил пот. Капли, скатываясь, щекотали виски, он не мог их смахнуть – ладони из-под дождевика, которым укрылся, как все остальные, не вытащить. Изба сильно выстудилась. Изо рта снова шёл пар – будто вздремнул не часок, а прошла половина ночи.

Каша! Чего-то Матвей туда натолок.

Где-то через час послышались шорохи. Хозяин, Матвей, поднялся. Прошаркал ногами от печки до стола, зажёг лампу с маслом – слышалось, как чиркал, потом вернулся к своей старухе. Два голоса, его приглушённый и её – слабый и хриплый. О чём-то договаривались. Оба зашагали к ним.

Матвей ввёл её в эту половину дома, держа под руки. Помог, поддерживая, доплестись до лежака Кондратьева. Остановились, и муж тихо сказал жене: «Давай… Садись…»

С его помощью бабка взгромоздилась Ивану Палычу на грудь – села и вцепилась руками в шею. Начала душить.

Душила она Кондратьева, но хрип шёл из её горла.

«Эээээээ…. Эээээээ…»

Иван Палыч, кажется, проснулся. Громко и страшно засопел, испугавшись сидящего на нём отродья. И тоже не мог пошевелиться – не сопротивлялся совсем.

Потом старуха прильнула к его жилам под подбородком, вцепилась зубами и начала пить. Многие истории Ефим слышал про упырей от деда, но никогда не думал, что так вот бывает по-настоящему. От страха чуть не обмочился.

«Всё!.. Достаточно!..» – Матвей пытался стащить с тела разохотившуюся супругу.

А Ефим вдруг понял, что правая его сторона начала двигаться.

И тогда пополз.

Бабка и дед возились ещё у него за спиной, пока он передвигался на их половину. Добрался до стола, почувствовал, что может встать на ноги, взялся за грубую ножку стола и уронил лампу. Масло разлилось, вспыхнуло. Пополз от огня дальше, не слушались пока толком ноги.

Кровопийцы-хозяева не сразу вразумили, что начался пожар. Долго уж мучали умирающего. «Ээээээ…» – продолжала стенать бабка, когда Ефим вполз обратно. Видел, как Матвей поднялся, взмахнул топором и отрубил Кондратьеву руку. После начал рубить снова и снова.

– Горим! – сообразил, наконец, хозяин. Метнулся тушить, оставив старуху – та, на карачках, уже ползла к Устюжанину.

Урясов был к Ефиму ближе.

«Александр Григорьевич, подымайся, – сказал он ему, потолкал. – Нам здесь нельзя – убьют…»

Географ открыл глаза – мутные, красные, будто угорел в бане. Луна добавила белка́м неживого блеска.

Кое-как оба встали, обняли́сь, поддерживая друг друга, и направились к выходу в сени. Сзади слышались стоны и хруст – бабка вгрызалась зубами в плоть. Боязно было прибавить шагу, вдруг упадут – раскачивало, словно перебрали хмельного. Руки и ноги тряслись, ступали вразнобой. Неясно, что больше холодило и сковывало – объявший изнутри ужас или принятая с пищей отрава.

Матвей сбивал на полу огонь настольной тряпкой. Пламя лизало занавесь на полатях.

Увидев их, он едко оскалился.

– Куда?.. До ветра в темноту?.. Чего не лежится?..

Засмеялся им в спину.

– Идите-идите, далеко не уйдёте!.. Отходили своё…

Было не до его слов и угроз, вслушивались в другое. Мог встать и порешить в спину топором, начать душить, как его старуха. Но почему-то давал возможность уйти.

В сенях комом была сложена вся их одежда, вещи. Ефим пересилил дрожь и взял сапоги. Один дождевик повесил себе на шею, другой набросил на Урясова. И вместе, шатаясь, вышли во двор. Сумели с трудом на крыльце обуться, закутались. Руки и ноги были словно чужие, однако на холоде полегчало, и дурь из головы выветривалась.

«Эээээээээээээ…» – громче выла в избе старуха.

– Замёрзнем в лесу… – тяжело обронил Урясов, обведя заснеженный двор непонимающим взглядом.

– Останемся – забьют как воробьят, – тряхнул головой Ефим. –. Лучше уйти, там уж что выйдет…

Насилу справились с калиткой, открыли. И поплелись через снег, как два проржавленных маятника, – сугробов намело дай боже.

– Их ведь… нет?.. – спросил в деревьях Урясов.

– Их нет… – ответил Ефим, поняв, о ком спрашивают. – Убили… Обоих…

– Что… они? Кто?.. – спрашивал географ уже о другом.

Хотелось бы знать.

Следующий час или два показались мучительными. Теплело, буря утихла и снег начал таять. Забрезжил рассвет. На Александре Григорьевиче были его сапоги, а Ефиму достались Ивана Палыча – нога чуть меньше и сильно теснило. Продирались сквозь лес. Отрава, которой натолок в кашу Матвей, постепенно отпускала, но сожрала все силы, чувствовали себя не́мощно.

И избегали друг другу смотреть в глаза. Выбора-то у них не было, сами едва живы от страха были в избе деда Матвея, но двоих всё же бросили, одного – мёртвого, другого – ещё живого. Бабка не успела придушить Устюжанина, и ничем бы они ему не помогли, полудохлые… В общем, кроме физического бессилия, что-то внутри давило так, словно кто-то вцепился в душу и не отпускал.

Хотя бы дождевик Ефиму достался свой. Проверил – с подшитым, не пустым внутри карманом, было чем развести огонь. Без него сдохнут.

Костёр сначала был скудным: пламя не разгоралось. Затем завязалось понемногу, схватилась берёзовая кора. Всё это не дрова, прогорят в момент. Надо собирать ещё.

– Табачку бы… – рассеянно вздохнул Александр Григорьевич, думая явно не о трубке с душистым табаком. Кажется, он начинал согреваться: свёл зябко плечи, оглядывался по сторонам. Будто и сам не понял, как оказался здесь.

– Зачем про три дня сказал? – спросил географ. – Ну, чтоб с ночёвкой…

Горько было отвечать на этот вопрос – Ефим просчитался. С нечистью лучше не хитрить, а уносить ноги, видит она все расчёты наперёд.

– Хотел обмануть, что б в первую ночь ничего худого не вышло. Вас бы никого не отговорил назад в холод выйти – и так не поверили. Ни ты, ни дед Матвей…

– А почему барином меня назвал? – спросил ещё неожиданней Александр Григорьевич. – Ты вроде из местных. Иные у вас тут уклады, не было ж крепостных… Не так?..

Ефим усмехнулся.

– Так…

Наверное, он тоже был рад хоть на секунду отвлечься от случившего в пустом разговоре. Потер ветку в ладонях, вдохнул запах смолы. Вспомнил просторный барский двор, где бегал босиком летом, вместе с детьми того, кто помещиком числился лишь по старой памяти.

– Прадед мой сюда приехал с барином. Сосланным из Воронежской губернии. Чиновник, проворовался, но хозяин хороший… Вольницу сделал всем задолго до переезда, отпустил на четыре стороны. Дал серебра…

– И несколько вольных семей уехали с ним. Жили из колена в колено рядом. Барином так и звали – и его сыновей, а после и внуков. Работали у них на хозяйстве, в промысловых артелях – по-честному, по добру́. Последнего из них я помню…

– Что? Попали под милость, уехали обратно?.. В Воронеж?..

– Умерли. Кто, от чего… Род не прижился. Шестьдесят лет корни пускал, да все подморозило…

Урясов почесал голову. Расправил ладонью кудри, прошёлся по бороде. Потом взглянул на выползший из рассвета холм. Перевёл взгляд на Ефима, снова на высоту. Нечего было и говорить – оба узнали место, три раза перебирались через какую-то возвышенность и выходили к нему. И этот холм был последним.

– Ручей каждый раз был тот же?..

Ефим молча кивнул. Смотрел, как играется пламя. Скоро потухнет, а нужно согреться. Встал на дрожащих ногах, дошёл до другой берёзы и из-под листьев потянул толстую хворостину.

Затем увидел сук, доплёлся до него, пока Урясов бубнил за спиной что-то неразборчивое. Много сырого, горит крайне плохо и мох с берестой из запаса в кармане кончились. Над подсушить на угольках ещё.

– Нагонят ведь… – удручённо произнёс ото огня Александр Григорьевич.

Ефим не ответил. Кряхтя, обливаясь потом, вытаскивал ветку, застрявшую под осенним одеялом, злился, что не выходит. Прежние чувства возвращались, а сил будто стало меньше. Взмокший, упал рядом с Урясовым. Отламывал небольшие пруто́чки, бросал в костерок. Немного бересты подложил просушиться.

– Нагонят, Александр Григорьевич…

Уложил толстый сук, встал на колени, начал дуть. Может, и разгорится.

– Нагонят, но не сейчас. У них у самих время ночное. К сумеркам выйдут в погоню. Не знаю, как сейчас отпустили. Думают, может, место с ручьём удержит – будет водить, как вчера, снова к избе направит…

Урясов какое-то время молчал. Покашливал – студёным выдался ночной переход и изматывающим.

– А днём-то чего?.. Недосуг?..

Ефим на него покосился. Снова припал к огню: раздувал почти губы в угли, чтоб огоньком зацепило сырую корку. Вроде потихоньку загоралось.

– Что слышал от деда, то и говорю, Александр Григорьевич. Мощи у них сейчас меньше, чем у нас – а нам бы сил набраться…

Урясов не дослушал, резко наклонился вбок и стало тошнить. Выблевал часть непереваренного ужина, рукой отёр усы с бородой. Зажевал талым снегом.

А, может, и к лучшему? Убрать из организма яд или сонное зелье – быстрее начнёт отпускать. Как лисы с волками срыгивают отраву. Отчего-то Ефим об этом не подумал сразу, а взялся за костёр.

Начал совать три пальца в рот, отполз от огня. Тужился, тужился, с последним позывом вышло чуть-чуть, но большее нутро не отпустило, кишки успели переварить.

– Ну, что?.. Посидели и хватит? – забеспокоился вдруг Урясов, когда его проводник сел рядом с ним. – Нагонят засветло, чую… Пойдём.

Ефим уставился на него.

– Не ходят они при свете – дед мой так говорил. Что у вас там, в Тамбове, про упырей не слышали?.. Некому ж тут быть…

На этот раз острое удивление тронуло лицо Александра Григорьевича. Он вскинул брови.

– Каких… упырей?.. – спросил с непритворным изумлением.

– Каких ты сам видел!.. Я ж говорил: печку не топят, и двор пустой, без скотины… У бабки глаза горели красным. Забыл, как лакала кровь?..

Урясов смотрел на него какое-то время, затем отвёл взгляд, думал, снова смотрел. Пальцами расчёсывал бороду.

– Каши мы той переели… – сказал он. – По-разному просто сказалось на нас. Помню, как не мог шевелиться, приподнимал веки, но никаких глаз я не видел… Вошли хозяин с хозяйкой. Затем дед рубил топором, а бабка… складывала в таз. Кто кровь-то пил?..

Ефим сначала хотел возмутиться, но не нашёл сил на дальнейшие споры.

Решили, что ещё посидят немного и двинутся дальше. Вскарабкаются на холм, перейдут ручей, а там куда ноги выведут.

Пока есть силы – не останавливаться…

***

Пили много воды. Придерживались берега ручья. Утреннее солнце припекало, снег таял, но сыпала мелкая крупа, напоминая о вьюжной ночи. Думали пройти пару вёрст, потом встать на отдых. Старались, спускаясь с берега, путать след, и перешли ручей вброд, когда стало мелко. Ефим прихватил с собой палку, конец обжёг на углях. Позже отдал Урясову – географ шёл и на неё опирался.

Действительно – пара вёрст оказались пределом: от холода лихорадило, а Александр Григорьевич падал. Стойко старался не привлекать к себе внимания, порывался пройти ещё немного.

– Ну, всё, – запретил Ефим. – Потом и я дров не соберу. Надо б просохнуть, согреться…

Чувствовал он себя значительно лучше, географ начал прихрамывать, а тут ещё два поваленных дерева – есть ветви. Почиркал – и снова добыл огня. Совсем уж отчаялся после долгих усилий, как заплясали вдруг язычки и струйками задымился костерок. Подкладывал по чуть-чуть в пламя, раздувал. И ползал вокруг, пока не разгорелось надёжно, по-настоящему.

Урясов от тепла мгновенно сомлел. Бороду с подбородком уронил на грудь, начал посапывать.

А пробудился, когда на дереве рядом громко заголосили вороны. Пошевелил ногами, скривился лицом. Рукой потянулся к сапогу.

– Дай посмотрю, барин…

Ефим стянул с него сапоги. Хмыкнул, увидев – и так хорошо прошли без портянок, на бо́сые лапы, в сырую погоду. Ноги подсбили оба, до крови с мозолями. Особенно левая, у Урясова, – думали, чем обмотать.

Что ж, в дело пошла рубаха, тонкая, что на теле, – из-под шерстяного жилета. По́том разъелась, рвала́сь хорошо. Хватило на обмотки обоим.

Встали, наконец, и пошли.

Изредка разговаривали меж собой, пока ковыляли – ручей казался им нескончаемым.

– Ивана Палыча знаю давно…  – пробовал выговориться Урясов, глотая каждый раз словесную горечь. – Седьмой раз со мной в экспедиции…

– Устюжанина пригласил не я, но знал и его… Встречались на собрании в географическом обществе… Оба вроде как бобыли… Нет у обоих родителей. Нет братьев, сестёр…

Последнее было сказано им с неким безрадостным облегчением. Вряд ли успокоившим сердце.

– А ты что на привале говорил? – спросил он Ефима во время одной из коротких передышек. Ногам давали частый отдых, а Александр Григорьевич всё время оборачивался, сверяясь, не шёл ли кто за ними.

– По-нашему иногда произносишь. Откуда слова эти знаешь? Тоже не в первый раз в экспедиции?..

– Так выучился же я…  – простое дал объяснение Ефим. – Было послабление барину, было – для внука и для фамилии. Съехать отсюда не разрешили, но он отправлял сына учиться. С моим отцом сговорились – отправили и меня. Помогал проживать, следил и присматривал – я старше на четыре весны… Вот уж не думал, что так занесёт отсюда… А Афанасий – он разговорчивый, мы же дружили… Со мной все занятия обсуждал: мне интересно, а он для себя проговаривал…

– И что же?.. – проявил живой интерес Урясов. – Закончилось-то как обучение?..

– Никак… – обронил Ефим. – Умер сначала барин – и мы возвернулись. Ушёл весной, а сын его, Афанасий, следом за ним. Осенью уже схоронили… Потом и дед мои с отцом на земле не удержались, ушли под неё…

Вечером наткнулись на оставленный костёр. Угли ещё тлели – будто кто-то ушёл и забыл потушить. В тайге так огнём не балуются. Географ практически престал озираться, зато Ефим всё чаще оглядывался – ночь приближалась.

– Вот и люди недалеко, – перекрестившись, сказал географ.

Есть хотелось до одури. Да и тело, хоть и устало, а на́чало исправляться: другая это была ломота, здоровая – просто кусок бы хлеба и спать, спать, спать.

– Огня сейчас побольше, дров запасу на ночь – обложимся углями, не подойдут. Дежурство нести будем, я первый, а ты под утро…

И принялся стаскивать ветки, сучья, пока Урясов сидел, держась за́ ногу. Совсем занемог географ, мало из-за него прошли – еле двигался. Ещё и снова смотрел на него, как будто услышал какие богохульства.

– Чего ты так изучаешь, Александр Григорьевич?.. – не выдержал Ефим его взглядов. Выронил сук, сел рядом.

– Если б был обычный убыр, я б знал, что делать, а об этих дед мало рассказывал.

Вскочил, заприметив недалеко сук потолще. Шагнул – и сам удивился, с какой лёгкостью встал: вроде и утомился, а тело своё ощущал, как прежде.

– Матвей не просто тогда пропал – за ягодами уходил в тайгу вместе с женой, – продолжал говорить, собирая дрова. – Тела́ потом нашли, поеденные зверьми. Долго не могли узнать, пока кто-то из своих не приехал и сам не взглянул…

– На кладбище не упокоили, зубы у Матвея нехорошо торчали. И когти, говорят, на пальцах отпустил, остатки плоти не гнили… Тут о таких делах мало кто помнит, но научили, как поступить – хоронить далеко от селений, сказали, что в ямы класть, что на деревья повесить, как духов уговорить помочь не дать выйти им из могил… От старого народа, который давно не живёт здесь, досталось такое наследство. Ушёл или сгинул – а чёрное за собой всё оставил…

Снова сел рядом.

– Не упыри это, Ефим Игнатьевич, – Урясов перестал мять ногу, вздохнул, посмотрел в глаза. – Другой это грех – более богомерзкий…

Их разговор прервал внезапный треск веток. Рукой подать – рядом на небольшой возвышенности, смотревшей на ручей и на них. Оседавшее книзу солнце слепило глаза, не разберёшь – появился зверь, человек или треснула ветвь, обломившись под собственным весом.

Солнце моргнуло и скрылось, оставив свет.

Но раньше, чем исчезла его макушка, вспыхнул ярко огонь. Всё там же, наверху. Глазам показался силуэт, и оба его узнали – стоял дед Матвей. В своём тулупчике нараспашку, бросал дрова в огонь. Поднял над головой руки, левая – с топором. Сладко и долго потянулся, выгнул по-кошачьи спину. На них не посмотрел.

Подпрыгнул вдруг высоко в воздух. Громко выкрикнул: «Ээээх!..»

И начал приплясывать вокруг огня. Выдавал ногами, несвойственные своему возрасту, резкие неразмеренные движения. Колыхался всем телом, изгибал стан, двигал руками и встряхивал головой. Помолодел в этом танце лет эдак на двадцать. И пел.

«Ээээх, а придут мои соколики!.. Ээээх, а нарубят к каше дров!..»

Ефим и Урясов смотрели на него не переглядываясь. Чувства, терзавшие в избушке, выступили на спине ледяным потом.

«Ээээх, а разварится в котелке!.. Ээээх, а к ней маслица нет!..»

Нагнал-таки. И значения их присутствию внешне пока не придавал – был увлечён своим беснованием, проявлявшимся в этих сумасшедших прыжках.

«Ээээх, а чем сдобрим-то мы её?.. Ээээх, а наварим на култышах!..»

Темнело – в глазах, или вокруг. Ярким был только огонь деда Матвея, их – будто вовсе поник.

«Ээээх, а кровушка пусть закипит!.. Ээээх, а пусть прольётся не зря!.. Ээээх, пусть насытит нас всех!.. Ээээх, пусть насытит сполна!..»

– Огня не боится… – бормотал Ефим, чувствуя сильную дрожь и ища на груди крест. – В ночь появился – а пляшет у пламени…

– И в избе не боялся – сам тушил, – тихо отозвался Урясов. – Не упыри это, Ефим Игнатьевич…

– А кто?!... – почти в крик ответил он географу. – Дед мне про них сказывал…

– Сказывал, да не про этих, – совсем без сил, потухшим голосом сдавшегося и устрашённого человека, ответил Урясов на простом языке. – Было тут, у вас… Не слышал? Не так уж давно… Голодом когда исстрадались…

Дед Матвей бросил вдруг топор, повернулся к ним с высоты, сделал два шага и встал, схватил свой тулуп за полы, поглядел.

– А я ж вам сказал – не уйдёте!.. – крикнул он им. – Пригрел спиногрызцев на ночь! Три дня? А что ж раньше срока ушли?..

– Не упыри это, – ещё тише, уверенно, произнёс Урясов, тогда как дед Матвей возобновил свои дикие пляски. – Не уйдём мы отсюда …

Страх медленно пополз от спины глубже, к сердцу. Неприятно закололо под лопаткой.

– Он же один… Уйдём!..

– Нет, не один, – ответил Урясов поникшим голосом. – Беги… У меня нога…

«Ээээх, а соколики-то здесь!.. Ээээх, а отрубят вам руки!..»

«Ээээх, а наварим мы щей!.......»

«Жирных, нажористых – щи да после каши!..»

Ветки на земле захрустели с трёх сторон – оба обернулись на звук. Их костёр не погас, просто был бледнее на фоне костра деда Матвея, отсвечивал в синеву позднего вечера. Оттуда высветил: трое с топорами приближались, заходили с боков и со спины.

– Беги, Ефим!.. Один сможешь!..

Урясов, кряхтя, поднимал сук с земли.

– Нет, уж… Обождёшь, барин…

В его ладонях оказалось горящее полено, а трое из леса выходили на свет.

И хуже было не само их появление, численный перевес или рубящий инструмент в руках, направленный на них с недоброй целью.

А то, что Ефим их всех знал…

Часть 2.

«Эхо – заклятие простое. НЕТ никого рядом: это ТВОЙ страх. ТВОЯ настороженность. И слышишь ты собственный голос, его отражение. Пугаешь себя, бежишь без оглядки… Просто не слушай. Постарайся поверить: с тобой ничего не происходит. Тогда страх отступит, не причинив вреда. Делай, как говорю…»

Глаза приоткрылись – всё тот же знакомый полуподвал. Запах сухого тепла и ощущение прохлады под спиной.

«Мы оба ошиблись. Нет никакой армии – это Семья… Да, необычная. Подобное происходит крайне редко. Когда боги не дают шанса двоим лесным завести потомство, они иногда создают семью искусственно. Волк обращает ваш подвид в их «детей». Это означает, что оба начинают сходить с ума. Стремятся не спастись лесом, а выйти из него, быть ближе к людям. Творят порой самое гнусное, и не могут себя контролировать. Зачищают под себя территорию и избавляются ото всех, в ком видят опасность. Я слышал лишь о двух подобных случаях. И это – третий, за двести десять с лишним лет моей жизни… Не верил до последнего, пока не оказался здесь...»

Он попытался его поднять, но Сергей застонал.

«Их трудно остановить… Только уничтожить. Разве можно воззвать к прошлому, которого они не помнят сами, ко времени, когда оба были другими?.. Мне раньше надо было понять…»

– Как… Как ты нашёл меня?..

Прокопий огрызнулся.

– Вас дураков учить – дело бесполезное! Посрать в лесу без бумажки не можете. Не то что куда-то зайти незамеченными…

– Теперь сожми зубы.

Бок и нога ответили резкой болью, когда волк усадил его. Начал осматривать ушибы. Серьёзных переломов, кажется, не было, но напинали от души. Правый глаз заплывал, сломали ушной хрящ, губы распухли, переносица перебита. Кровь залила рубаху.

– Идти можешь?

Сергей кивнул, опробовав себя в стойке.

– Придётся бежать, – серьёзно сказал волк. – Где твой напарник?..

Откуда ж он знал? Валялся всё время тут, без чувств.

– Сейчас выйдем – пойдёшь быстро, не оборачиваясь. Я, если что, отвлеку…

Как же, отвлечёт: сам был бледнее смерти. Не стал даже его расспрашивать, каким образом он добрался до комбината – опять какой-нибудь волчий секрет.

– Вместе… уйдём, – сказал Сергей, не приня́в предложения.

– Совет вызывай, дурак! – зло рыкнул Прокопий и толкнул его к выходу. – Группу! Две группы охотников!..

Снаружи лежали два тела. Волк перетащил их в помещение, достал из кармана одного из охранников ключ и запер внутри.

– Доведу до бомбоубежища – а дальше ты сам… – Прокопий подтолкнул в спину сильнее, не оставляя возможности для возражений. – Это ж какой силой надо обладать? Они все тут без запаха. И Она это поддерживает – не «архиповы» бутыльки с настойками!..

Ладно. Уйдёт без него, один. Подаст сигнал из машины и вернётся с оружием. Двадцать минут, не больше.

У первого же спуска их нагнали. Мальчишка без балаклавы – тот самый крепыш, который ходил с ними во время экскурсии по производству.

Прокопий оказался быстрее. Столкнулись, сумел развернуть нападавшего и захватил сзади.

Сергей был опрокинут в драке, и пока поднимался, услышал хруст свёрнутой шеи – волчонка не стало.

Начали спуск по ступеням.

На первой площадке внизу их догнал второй – бросился в волчьей личине.

Пошатывающийся Прокопий изловчился, сумел захватить и этого. Волка в его истинном обличии одолеть сложнее.

– Беги!.. – в пылу драки оттолкнул он ногой Сергея, пытавшегося прийти на помощь. – Тут все скоро будут!..

Мозг быстро взвесил. Так ведь погибнут оба –  никто не узнает. Жив ли Артём?

Сергей развернулся и побежал через главный ход бункера. Прихрамывая, набирал скорость. Не остановился и снаружи, когда воздух из лёгких вырывался со страшным свистом после подъёма.

Никогда он ещё не мчался так быстро! Раненый и побитый, летел словно пущенный из пращи камень. Падал, собирал грязь кровавым лицом, поднимался, бежал. Успеть, только б успеть!

Вскоре достиг тайника на пути к брошенной «ниве». Разворошил ветви и листья. Его собственного ружья и ружья Артёма не было. Из первого напарник разнёс голову шенширре, прежде чем захлопнул дверь и пустился партизанить по подземелью. Молодец. Перезарядить всё равно не успел бы.

Зато запасное, третье ружьё, осталось на месте. Двухзарядная одностволка. Брали с собой всегда. Плохо, что в её арсенале всего четыре патрона.

И лучше, чем ничего.

Когда бросился к машине, за спиной послышался приглушенный выстрел. Сердце в первый миг ёкнуло. Сразу подумал о Прокопии – должны же были держать оружие на фабрике? Но в следующую секунду голова обработала услышанный звук – по-прежнему его двустволка! Хвала всем богам, волк был хотя бы не один. Артём вёл свою битву.

Сейчас, сейчас, ещё немного!

Пальцы залезли под панель. Напарник к машине не возвращался – «красная» кнопка осталась нетронутой. Может, успел вызвать по телефону?.. Некогда думать. Одно нажатие – и сигнал пошёл, SOS для охотников. Через пару-тройку часов по экстренному вызову кто-то уже может объявиться здесь, найдут затерянный в лесной гуще мебельный комбинат. Чёрта с два они пропадут бе́з вести!

Назад бежал сильно хромая – заряд временной бодрости истощился. Двое сотрудников фабрики пронеслись навстречу, дышали открытыми ртами и удирали что было сил.

Крикнули, завидев его: «Волки!.. Там волки!..»

И понеслись дальше.

Достигнув входа в подземный бункер, Сергей остановился. Услышал в голове: «Обернись, обернись!..»

Выплюнул сгусток крови.

«Хер вам – вокруг него́ оборачивайтесь!..»

Покачиваясь, шагнул в подземелье. Толкнул знакомую дверь.

Ну что, полукровки? Ужин, который приходит сам?

Будет вам се́рвис. Поехали!..

***

Важно было понять, кто и где находился.

Ноги сдюжили, поднимая его по лестнице вверх. Последняя дверь. Никого не обнаружив, Сергей двинулся нижним коридором комбината, прошёл через один из сборных цехов.

Его двустволка в руках Артёма работала ещё дважды. Сложно было определить, откуда шёл звук, – напарник жив, и это главное.

Минуты через две, преодолев пустой распилочный цех, он добрался до входа в главную сушилку – большое прямоугольное пространство в центре комбината, уходящее потолком вверх, через четыре уровня здания, до самой крыши с техническим этажом. На каждом уровне – круговые галереи с высоким парапетом: прямо-таки крытый «колизей». Не хватало только зрителей, наблюдавших за происходящим на «арене» внизу. До техэтажа, по углам помещения, вели четыре боковые лестницы. Это было сердце комплекса, не зря запоминал планировку во время экскурсии, любезно организованную хозяином.

Всё основное действие разворачивалось именно тут. Сергей засел за грудой деревянных обрезков и выглянул. Огромный волк, практически с голой шкурой, реденькими клочками шерсти на боках, стоял спиной к одной из сушильных камер. Дышал прерывисто, взглядом следил за окружившими его полукольцом волчатами. Троим хорошо досталось – тявкали на него по-шакальи, но отступили за спины других. У них была передышка: шестеро отдыхали, готовились к атаке, самого хозяина не было видно. Люди покинули фабрику, разбежались. Всё вышло из-под контроля, разъярённые «детки» вдруг начали обращаться – в зверёнышей внушительного размера. Тут человек не в помощь – любой волчонок сметёт как ребёнка! Да и патронов мало. Нужно забраться выше, на второй или третий уровень, стрелять прицельно оттуда.

Ноги ещё не ступили на лестницу, и вновь послышалась возня. Рычание, взвизги. Левое колено подламывалось, ступени давались с трудом.

Грохнул дуплетный выстрел. И, выйдя на галерею второго уровня, Сергей, наконец, увидел Артёма – тот был прямо напротив него, но уровнем выше. Низ зоны простреливался плохо, стояло много сушильных камер, и волки постоянно перемещались между ними. Напарнику на другой стороне двигаться приходилось активно, пробовал поймать цель.

Ещё выстрелы – из двух ружей одновременно. И оба промазали.

Нет, слишком низко! Сергей начал подниматься на третий уровень.

Когда он почти достиг его, за спиной послышался шорох: один волчок отделился от других и последовал за ним. Но стоило навести на него ружьё – гадёныш трусливо отступил.

Выглянув с оружием с галереи третьего уровня, Сергей, к своему удивлению, заметил, что расстановка сил поменялась. Прокопий и свора полукровок оказались в поле зрения. Только теперь их было больше, без раненых. Семеро стояли напротив, двое держались по бокам от матёрого волка. Опять отдыхали. Неужто не всем хорошо в славной большой семье? Двое волчат щерились не на пришлого лесного, а на своих дружков-побратимов, прикрывали плечи союзника, покрытые отметинами зубов и кровью. Даже если не помнили своих настоящих корней и воспоминания о прошлом легли за плотную ведьмовскую «заслонку», выбор почему-то сделали правильный.

Между прочим, весьма неожиданно. Нечто, начинавшееся прескверно, стало потихоньку выправляться. Сергей целился вниз, выбирая мишень.

Выстрел Артёма грохнул раньше. Охотник отпрянул после разрядки оружия, начал перезаряжать. И в этот же миг, словно кто-то невидимый, вырвал из рук двустволку, швырнул её вниз, а его самого с силой толкнул назад.

Вот и ведьма…

Где-то наверху. На последнем четвёртом уровне или техэтаже.

Волчата между камерами для сушки внезапно расступились. Оставили окровавленного Прокопия и начали уходить, поджав хвосты. Даже те двое, что дрались вместе с ним, протрусили отдельно от остальных к выходу из центра здания.

Наступала финальная сцена. Объявился хозяин. В том же костюмчике, немного растрёпан. Окинул издалека взглядом Прокопия и побежал на него.

Прыгнул!

Треснула ткань – произошло мгновенное обращение. Такое бывало возможным после длительных перерывов.

Сергей на одно лишь мгновенье задержал взгляд на сражении, пока пробирался на другую сторону круговой галереи. Видел, как старый лесной сшиб Прокопия с лап, схватились с ним на полу. И снова неведомая сила, обезвредившая Артёма, отшвырнула теперь облезлого волка. Протащила, ударила его о погрузчик. Хозяин атаковал. Честные драки тут, похоже, не жаловали.

Напарник отыскался сразу. Лежал у стены с разбитой головой. Сергей затащил его в первую же дверь, проверил –  сердце билось хорошо, просто был без сознания. Оставил в этой маленькой кладовой, закрыл снаружи, защёлкнув замок. А сам двинулся к дальней угловой лестнице, выжимая из себя последние силы, – одна нога напрочь отказывала. Перебирался на четвереньках, что б не попадаться на глаза раздававшей силовые удары женщине.

И так достиг подъёма. Вполз в галерею четвёртого уровня, загнал второй патрон и поднялся на ноги.

Шаг, другой, третий. Поворот.

И вот...... Она! Увидел ведунью…

Передвигаться ползком пришлось и здесь. Не уповать же на обстоятельство, что, будучи занятой Прокопием, женщина его не заметит. Угроза охотника с ружьём исчезла, за колонной можно не прятаться. Она вышла в открытую. Поднесла руки к груди, сжала их в кулачки и губы её зашептали.

Внизу, в ответ, послышался грохот. Прокопия швыряли на расстоянии.

Так волка добьют, и очень скоро.

– Прекрати! – наведя на неё ружьё, приказал Сергей. Встал на ноги шагах в десяти от цели.

Лесная повернулась. Не вздрогнула, не испугалась. Дикий огонь в глазах бушевал, красивое лицо выражало безразличие.

– Стрелял в моих детей?.. – услышал он от неё. – У них есть имена…

– У моих тоже были, – не дрогнув голосом, ответил Сергей. – Грузовик не знал об этом…

Он целил ей прямо в лоб и до сих пор не понимал, что останавливало от выстрела. Перед ним стоял человек. Обычный с виду человек – женщина, не обделённая красотой ранних цветов первозданного леса. Как Лана, а теперь – и Кристина. С одной лишь разницей: договориться у них не выйдет.

Ситуация ускорилась сама. Внезапно резкая боль пронзила ногу. С рычанием кто-то отдёрнул его назад.

Выстрел. Разворот.

Подлый волчонок, пытавшийся на лестнице подкрасться со спины, сумел-таки сделать это – шёл всё это время за ним и выбирал момент.

Второй заряд, падая, Сергей не выпустил в воздух – стрелял в оскалившуюся пасть. Ружьё опустело. Зверёныш погиб.

И вот он уже сам лежал распластанный на полу. Пытался зажать на ноге рану.

От пола его оторвали невидимые «руки». Без пальцев, без ладоней, без мускулистых предплечий – по́дняли словно ёлочную игрушку и поднесли близко к парапету. Внизу, где стояли сушильные камеры, – уже никого. Шум борьбы стих, пол был угва́здан кровью. И нескольких тел, обратившихся из зверей в человека – волчата-полукровки, самые взрослые. Отважившиеся в схватке с настоящим лесным идти до конца.

Неприятно кольнула мысль: вот-вот начнётся и его полёт – вдребезги разобъётся, упав с высоты, и станет четвёртым трупом, лежащим подле них… Но внезапно намерения державшей его изменились. Давление переместилось с плеч на шею, и Сергей ощутил, как сдавили горло.

Женщина притянула его к себе. Остановила их сближение в шаге от себя и с холодным бесстрастием заглянула в глаза. Продолжала смотреть, как её пленник задыхается. Усиливала хватку и забралась в самый мозг, высасывала жизнь по глоточку. И в миг, когда сознание начинало ускользать, давление вдруг ослабло.

Стремительный вдох наполнил грудь воздухом. Всё те же глаза напротив, смотревшие на него пристально. Однако что-то изменилось.

Выражение лица. Во всех его чертах – и маленькая складка на лбу, и уголки губ, и сломавшие свой рисунок брови – отображали теперь тень любопытства.

Его опустили – Сергей мягко упал. Откашливался на четвереньках на полу, считая яркие пятнышки перед глазами и вместе с ними удары буйствовавшего в ушах молота. А когда поднял взгляд, увидел, что выражение удивления на Её лице стало более ощутимым, ищущим. Будто некая пелена спала с глаз женщины: прояснила еë рассудок, заставила вспомнить о чëм-то давно забытом, ушедшем – запрятанном глубоко в недрах памяти и взволновавшем столь внезапно. Намного сильнее всех нынешних перипети́й...

– Защита на тебе – я сломала её… Кто создавал?..

Отступила на шаг. Пошатнулась.

– Живи… ведьмин муж… – сказала лесная.

Вздохнула надрывно. Опустилась на колени – одна её рука нашла парапет, другая поднялась к груди.

Только сейчас Сергей увидел на зелёном платье дыру и расползавшееся тёмное пятно. Первая пуля не ушла в воздух – пробила ей грудь.

Не дав ей упасть, он устремился к недавней обидчице, отпустившей его по собственной воле. Подхватил её за плечи, осторожно уложил.

Женщина слабо пыталась отстраниться. Поднесла руку к ране, зашептала быстро и спутанно, жилки на её лбу напряглись.

Но после непродолжительного усилия сдалась.

– Поздно… – вымолвила она. – Раньше бы…

Перевела взгляд на подставившего под её голову ладонь человека.

– Лана… – произнесла лесная. – Женщина, которую ты называешь женой… Лана её обучала… Через тебя чую – её волшба… Тёплая… Моя холодна́…

– Позволь, осмотрю…

Сергей сквозь дыру в платье взглянул на ранение.

– Нужно зажать…

Быстро высвободил из-под её затылка ладонь, начал отдирать на себе рукав рубахи.

– Не надо… – вяло прошептала ведунья.

– Не надо, – повторила она и нашла в себе силы взять его за руку.

– Лана девочкой… видела этот сон … Видела мой конец… Ну, и натворили же мы…

Он наклонился к ней. Пуля не прошла на вылет, однако что-то можно было сделать. Смял обрывок рубахи и надавил им на рану. Где-то на другой стороне, на уровне третьей галереи, слышался стук – очнулся Артём, пытался выбраться из кладовки. Подгонят машину, в которой имелся целый аптечный пункт, что же – дать ей вот так уйти? Тем более назвала имя Ланы.

Внезапно, в последнем всплеске жизни, женщина с силой потянула его за руку. Заставила склониться ниже, крепко вцепилась пальцами в предплечье. Глаза её стали большими, испуганными, как иногда бывает в агонии. Обхватила второй рукой за шею, губами потянулась к уху.

– Узнай……

– Своё…….

– Имя…… – шептала она.

– Узнай… Узнай…

Не договорила, вздрогнула в предсмертной конвульсии.

И жизнь покинула её с последним вздохом…

Размышлять над загадками было некогда. Шаги сзади вынудили мгновенно развернуться. Ружьё осталось без патронов, на ноге только нож.

Однако нужды защищаться не возникло. Появился Прокопий. Выглядел едва ли живее погибшей лесной, в своём человеческом виде. Облачился в чью-то рабочую одежду. Следы укусов на лице, голове, руках.

– А где…

– Ушёл, – перебил волк. – Бежал, тварь. Мог меня добить, но не рискнул. Оказался не готов к вторжению. Плохо успел воспитать стаю…

Взгляд его остановился на мёртвом теле ведуньи. Он внюхался.

Быстро, хромая, шагнул к ним, упал на колени рядом. Обнюхал ещё раз её лицо. И тяжёлый вздох вырвался из его груди…

– Что ж ты наделала… Ами…

Снова громко вздохнул, до хруста сжал израненные кулаки.

– Да… Это Она... Слишком схож запах.

– Ох, Ами, Ами… Как истощилась!.. На что тратила силы?..

Сергей не знал, как себя вести. На деревянном покрытии пола лежал их враг – худенькая лесная женщина, чьими усилиями в округе́ свершилось много нехорошего. И всё же в воздухе отчего-то повисло гнетущее напряжение.

Волк нежно погладил волосы умершей.

– Амиде́я… – хрипло произнёс Прокопий. – Ами всегда была другой… Старшая сестра Ланы. Даже среди лесных выделялась. Мы не знали, что она перебралась из Европы, и я прежде её не видел… Будет непросто сказать об этом младшей сестре…

Артём выбрался из своего убежища. С грохотом вылетела дверь. И по галерее трусцой перешёл на их сторону, поднялся на четвёртый уровень.

Остановился, обвёл взглядом место схватки, где лежали два мёртвых тела – маленькой лесной ведуньи и обратившегося в момент смерти в человека волчонка-полукровки.

– Что… здесь?.. – спросил он, держась рукой за разбитую голову.

– А на что похоже?.. –  вопросом ответил Прокопий.

Взял на руки Амиде́ю, встал вместе с нею.

– Смерть здесь. И кровь… Разве бывает иное? Между людьми и… другими людьми, из леса...

Слова прозвучали не как обвинение.

Скорее, как скорбь, горькая и глубокая. Тяжёлая, словно стелющийся по земле сырой осенний туман…

***

Артём подогнал машину на территорию комбината. За это время начался пожар – дым почувствовали, когда ещё спускались по лестницам сушильного цеха. Хозяин, перед уходом, уничтожал следы – поджог ангары с хранящимся деревом и сборочный цех в главном здании. Пламя распространялось быстро.

Проехали немного асфальтом, свернули в лес и двигались по едва заметной дороге. Скоро нагрянут полиция, пожарная служба – раньше команд охотников. Надо предупредить своих, что планы нарушились. Работники фабрики наверняка подняли тревогу. Оставшиеся в живых волчата разбежались. Тут ещё придётся крепко подумать, как их отлавливать и что с ними делать после. Решение будет совместным – Хранителей Совета и старейшин кланов лесных людей.

Остановились у заброшенной беседки советских времён. Вся прогнила, шляпка крыши-гриба потеряла окраску и лежала возле трухлявой скамейки.

Волк не собирался ехать с ними дальше. Забрал тело лесной женщины Амидеи и бережно завернул его в рабочую робу. Решил прийти в себя в лесу, подальше от людей.

Сергей хотел спросить его напоследок о странных услышанных им словах, но Прокопий покачал головой.

– Потом. Не до этого…

Едва-едва стоял на ногах и падать, несмотря на это, не собирался.

– Тебе б затаиться на время, – произнёс он перед тем, как покинуть их, и сказал это очень серьёзно. – Не знаю, как поступит Лана… Замолчит, уйдёт из дома на́ день, на месяц, на два. Или выжжет весь лес, вместе с тобой и со мной. Тут уж не предсказать… Скорей всего, она уже знает…

Неловко пошатнулся на ровном месте. Сделал тяжёлый разворот и шагнул со своей с ношей. Ветви деревьев сомкнулись за его спиной…

В Архиповку тронулись вдвоём. Скоро туда подтянется команда охотников из местной общины. К вечеру объявятся члены Совета Хранителей. Если сочтут нужным, пригласят представителей кланов лесных. Согласно Старому Договору между подвидами начнётся предварительное разбирательство, последует полноценное расследование. Долго будут прояснять общую картину, перейдут к деталям, разберут по существу, просчитают все возможные последствия.

Деревьев нарубили столько, что разгребать и разгребать...

За спиной между тем густел столб дыма. Он бил высоко в небо, густыми клубами, расходящимися вширь – словно извержение старого Везувия. И впереди, над шапкой леса, показался первый пожарный вертолёт. Службы не дремали, реагировали. Знали свои протоколы.

Но что будет с ними?... Так размышлял про себя Сергей. Как скажется случившееся на их дальнейшей весьма необычной работе? Той самой, о которой знали лишь посвящённые. Отношения у кланов и Совета Хранителей с государством давно были прерваны, будут улаживать самостоятельно. Как отразятся на всём эти события?

Вот уж вопрос. Без запинки на такой не ответить. Ни сегодня, ни завтра, ни через месяц.

Времени понадобится больше……….......

............................................................

А где-то там, в последних лесах дикого севера, стоявших настолько далеко, что деревья видели, как зимой замерзает солнце – ютилась одиноко изба.

Крохотная и деревянная, с единственным окошком, смотревшим на юг. Зеркало, висевшее в ней на стене, было соткано целиком из льда. Лёд этот не таял даже от жара печи; но стоило на него подуть, как перед взором представали пейзажи – из разных, далёких мест, по одному лишь мысленному повелению. Последний из них заставил вздрогнуть хозяйку. После чего в холодном сердце ведьмы проснулась ледяная ярость…

Губы прошептали несколько слов. Затем уже полный стенаний крик волнами сотряс округу.

Вдребезги разлетелись стёкла, растрескалось зеркало. Вздрогнули, вто́ря им, двускатная крыша, толстые стены из брёвен. И миллионы острых иголок снаружи осыпались с вековых сосен и елей. Ветер из них наметал сугробы.

Летний воздух искрился колючей изморосью, а мёртвые птицы падали с неба.

Тельца́ми устилая землю…

Автор: Adagor 121 (Adam Gorskiy)

Читателю от Автора: третья и заключительная часть "УЗНАЙ СВОЁ ИМЯ" последует за второй. Традиции не изменим, первую мы посвятили охотникам, вторую – волкам, а третью отдадим ведьмам. Собственно, как и в малых промежуточных рассказах (Шенширра, Дым Деревень, Потешная – по одной истории на подвид).

И да – перед большой третьей частью основного повествоания последует парочка-тройка рассказов поменьше, где вновь погрузимся в атмосферу лесов начала 19-го века...

Дорога порадовала. В сторону мебельного комбината она была шире, ровнее и больше попадалось встречных машин. Навстречу прошла длиннющая фура с открытым верхом, из груза – какие-то шкафы. Не иначе как продукция с фабрики. В кармане нашлась визитка того мужичка, предложившего с ним созвониться, прежде чем делать заказ на месте. Можно набрать, как подъедут ближе, а можно не набирать. Скажут при встрече, что номер потеряли. Иначе что за проверка, заранее заявить о прибытии? Соблюсти формальности и наведаться неожиданно. Так же позвонить в домофон, постучаться, потребовать клиентский «прейскурант», посмотреть на выставочные образцы. Должна же быть зала для любопытствующих посетителей?

Километра за полтора съехали с дороги. Достали термос с кофе. Пешком гулять далековато, но почему б не размять ноги, если клонило в сон? Сергей весь путь в машине перебирал в голове фразы, готовился объясняться с Советом. Вчера был один пропущенный вызов. Достаточно поздно, мог не услышать, паники ещё никто не поднимал. По времени красная линия сегодня.

На «ниву» был брошен последний взгляд, можно проехать ещё, но Артём направился в лес. Вдвоём пошагали деревьями параллельно дороге.

Аптечку, ружья захватили с собой – правила есть правила. И, не дойдя несколько сотен шагов до комбината, уложили всё в ложбинку в земле, присыпали листьями с ветками.

Метров через сто встретился одиночный след – крупный собачий или волчий. Немного не такой, как у Прокопия, чуточку меньше.

– И здесь рыскает, тварь, – зло процедил Артём, разглядывая отпечаток лапы. Достал из рюкзака бутылёк, щедро полил ладони и шею, затем протянул Сергею. Перед выездом мазались оба, однако след лапы напомнил: подобное с ними случалось уже на дальних болотах. Сначала встретили одиночный, затем появились другие следы. И всё это время волк наблюдал за группой глазами, шёл камышовыми зарослями. Тут лес густой, не выследит хотя бы по запаху.

– Давно проходил – может, дня два, – вздыхая, поднялся Артём. – Успело окропить дождичком. Ходит теми же дорогами, что и мы.

Это и было непонятно – в отчёт придётся включить со знаком вопроса.

Место, про которое рассказывал Кузьмич, от огороженного фабричного комплекса лоцировалось метрах в ста пятидесяти. Выходило к какой-то лужице – маленькому болотистому водоёму. Сразу и не увидать: похоже на заброшенную нору на другой стороне воды.

Чавкая ботинками, заводь обходили по вязкому бережку.

Остановились. Вход немного обрушился, насыпало земли. В глубине – ржавая дверца.

В руке появился фонарь.

– Не завалило б, – предупредил Артём.

– Просто заглянем, – согласился Сергей. – Похоже на выход из бомбоубежища. В таких местах безопасно. Строили в войну, немец сюда не долетел.

Так оно и вышло. За ветхим входом последовал короткий коридор, спуск вниз. Камень, бетон, надёжные стены. Подземельем не пользовались, годы запущения добавили антуражу готических штрихов.

Ещё один спуск, и на первой же ступени зазвонил мобильный – было не глубоко. Сергей хотел выключить, но узнал номер – вчера обменялись контактами с Кузьмичом, во время медицинских манипуляций. Так, для контроля, оказавшегося в итоге бесполезным. Дед всё равно успел нализаться.

«Говори», – коротко бросил он в трубку соседу.

Связь барахлила. Сергей поднялся обратно, но слышимость всё равно пропадала.

«Приезжали… – прорывался в ухо Кузьмич. – С «дерьмокомбината»… Машину нашли… Надо в полицию… Сказал, с вами порядок, видел живыми…»

И дальше совсем заглохло, абонент-не абонент.

Ну, что ж – на них вышли. Добрали́сь до брошенной «нивы» в лесу. Дальше отследили по маршруту до места, откуда они приехали. Такое мог сделать либо «кулибин», понимающий во внутренностях электроники, либо тот, кто знал, что искать, нарвавшись на транспорт охотников. Вероятно, второе. Приборы отслеживания были в любой выездной машине – особо кодированная GPS, не каждый ещё разберётся. Ставили под панель последние лет пять. А эту модель, с встроенным усиленным передатчиком, – не более полугода.

Переглянулись с Артёмом.

– Одним глазком – и сразу назад, – сказал напарник.

Добро. Пять минут ничего не решат. Если их остались ждать в Архиповке, пусть подождут. К тому времени они будут не одни. Прокопий бы только не попался.

Последующие дозвоны до Кузьмича сорвались, но от него пришла смс: «Полицию не вызывали…»

Конечно, не вызывали – зачем она им?

Преодолели третий спуск. Зажгли ещё фонарь. Обширная бункерная зона и впереди две двери.

Приблизились к ним.

Обе оказались не заперты. Артём осторожно шагнул за первую, Сергею досталась вторая.

Ступени, ступени, снизился потолок и ход повёл дальше, к новой двери́. За ней начинался подъём.

Изменения в воздухе наступили внезапно – в лицо будто дунул ветерок. Только и удалось разглядеть смазанное движение. По́ лбу ударило что-то тяжёлое, плоское: выбило дух и отбросило назад.

Глухой нокаут. Падения он не почувствовал…

***

«А что мы должны были делать? – развёл руками тот, что, проезжая накануне мимо, бибикал им из «газели». – Ваша ж «нива». Меня по нужде приспичило – вышел и нашёл…»

Их было двое. Второй поддакивал ему, кивал головой, пока первый продолжал оправдываться.

«Можно было плюнуть – а мы не такие. Вдруг беда случилась? И гараж у нас свой, развозим же удобрения, шесть машин на заказах. Наш мастеровой покопался. Мудрёная «следилка», но сообразил, снял ваш маршрут. Вот мы по дороге и свернули в Архиповку – до нас вы ж оттуда ехали…»

Другой охранник сильнее закивал головой – того гляди оторвётся.

«И колесо б вам сделали, и денег бы взяли, – всё говорил первый. – В наше время быть добреньким и за бесплатно – ищи дураков… Да-да, дураков поищите!..»

Двое, похоже, нашлись. Лица не самые умные, странные и вытянутые, карикатурные.

Оба вдруг поплыли, стали визуально размазываться перед глазами, вычурно вытягиваться и раздуваться.

И вдруг – хлоп!.. Исчезли… Как мыльные пузыри.

Сергей тряхнул головой. Кажется, приходил в себя – по́ лбу шарахнули хорошо. Руки за спиной связаны.

Не было тут никаких охранников. Это его собственный мозг додумывал, что и как могло произойти, подбрасывал правдоподобные иллюзии. Что если те и вправду ехали мимо Архиповки? Захотели срубить деньгу́, за помощь с машиной, свернули с маршрута. Под гараж на комбинате удобрений был отведён целый огромный ангар. Вполне мог работать опытный мастер, знающий хорошо электронику. По голове-то шарахнули здесь, не в ООО «Комбинат полезных отходов».

Что это всё и где он теперь?

Начал осматриваться.

Приямочные прямоугольные окна. Снаружи чем-то заколочены – свет внутрь помещения едва пробивался, узенькими полосками сочился сквозь щёлки.

«Артём?..» – тихо позвал Сергей.

Нет, он здесь один. Можно было уже разглядеть обстановку, глаза постепенно привыкали. Никакой мебели, кроме стола, обшарпанные стены, обитая листами железа дверь. С той стороны стёкол на обоих окнах крепились чугунные решётки. Сами оконца вытянутые, сидели высоко. Похоже на сухой полуподвал.

Какой же это было ошибкой, от момента, когда он доверился Гоше, до всего остального. Самоуверенность, на которую Сергей давно не наступал – аж целых два месяца после истории с волчатами. Она ему и ответила граблями в лоб, в прямом и переносном смысле. Весьма повезëт, если просто сдадут в полицию за попытки проникнуть на охраняемую территорию. По крайней мере, в этом он ещё пытался себя убедить. Медленно обходил помещение, передвигаясь вдоль стен, – ноги оставили свободными.

Присмотревшись к столешнице, сначала он обрадовался: заметил торчавший нож. Острой частью лезвия к нему – серьёзно, что ли, воткнули так намеренно?.. Нож, впрочем – не ключ от двери, остававшейся запертой. Просто чуть больше свободы.

Повернулся спиной и начал пилить верёвку.

Освободил руки, размял затёкшие кисти. Теперь можно было хоть резаться. Или вздевать петлю под потолок – удобная для этого балка сверху, с торчавшей железной скобо́й, похожей на ушко́ иголки. Осталось пододвинуть стол.

То, что в кармане был мобильник, немного удивило. Достал телефон.

Ага! Знали, что не покажет связи, потому не изъяли. Деления по нулям.

Чёртова рука ещё разнылась. На лбу – ссадина, и полезла шишка. Он чувствовал её: только начинала превращать его в единорога, а, значит, без сознания пробыл недолго. В остальном – не помятый, бесчувственного, похоже, не били.

Вешаться на бревенчатой балке Сергей, разумеется, не стал. Зато использовал стол по-другому. Подтащил его к стене с окнами, залез и пытался смотреть в щели, вставая на цыпочки. Тыкал ножом в крепкие деревянные рамы, искал зазоры, пока лезвие не обломилось. Остался без оружия. И полезного ничего не выглядел, пустая безлюдная территория. Впереди – ещё одно здание, стояло к нему «спиной», без окон на задней стене. Ни сотрудников, ни машин.

Спустился.

Пол холодный. В помещение было зябко, но сыростью снизу не тянуло. Возможно, не самый нижний уровень постройки.

Забрался тогда обратно на стол, сел и ощупал, наконец, распирающий лоб. Да, доведётся выбраться – можно пройти пробу в какой-нибудь любительский спектакль в ТЮЗе. Роль единорога ему обеспечена. Хотя бы по шкурному принципу – расходы на грим отпадут на прослушивании.

Часы потянулись уныло – он был уверен, что не минуты растягиваются в обманутом восприятием сознании. Сделал обломком ножа зарубку на стене и следил, как от неё двигается крохотный лучик света.

Изредка слышал снаружи голоса. Вскакивал, вглядывался в единственный просвет, позволявший увидеть хоть что-то на территории комбината. Но в поле зрения ничто не попало.

Шаги внутри раздались через пару часов.

Двое. Остановились за дверью.

Скрипнул засов.

– Отойди к дальней стене и брось нож, – прозвучала команда.  – Спиной к двери. Не поворачивайся.

Он подчинился.

Говоривший старался сделать петушиный голос грубее, но Сергей знал из опыта: не всегда обладатель грудного баса являлся гигантом – ровно как и обратное.

Вошли. Грубо развернули, подтолкнули под лопатки к выходу. Он двинулся коридором, так и не увидев лиц. По звукам шагов не мог сказать наверняка, какова была масса тела конвоировавших его провожатых.

Поднялись на уровень выше – и новый коридор.

Одна из боковых дверей по ходу движения оказалось открытой. Понятно, что сбежать не дадут, но как будут действовать, проверить не мешало.

Он сделал резкий рывок. Успел забежать в комнату. Однако молодые «петушки» – их возраст выдавала скорость – оказались проворнее. Удар в затылок – и снова твёрдый пол.

На этот раз наподдали ногами. Накинули на голову пакет, подняли и повели дальше. С усмешкой перекинулись парой слов, словно развлекались так каждый день.

Ещё один уровень – и вскоре их путь закончился. Втолкнули в какой-то кабинет, велели ждать. Сами быстро вышли, и Сергей снял пакет с головы.

Жёсткие удары. Рёбра слева ныли – проверил, что хотел. Сучата били умело, сразу видно – не в первый раз. Перед тем, как втолкнуть, достали из кармана сотовый. Один пошутил: «Поиграю-ка в тетрис, дядь. Какой у тебя рекорд?..»

Хороший кабинет, похож на приёмную. Чувствовался стиль – некая роскошь, не чтобы пустить пыль в глаза, а показать уровень. Обставлено элегантно. Всё из дерева, бюро с обтянутой кожей поверхностью, два изящных кресла, несколько стульев, зеркало, фрески, картины. Из серьёзного колющего-режущего обнаружить ничего не удалось – прибрались перед приходом «гостя».

Внутри, в стене справа, – другая дверь. Возможно, чайная комната, что-то ещё – не суть. Первым делом Сергей подошёл к окну, хотелось взглянуть на виды.

Огро́мной территорией владел комбинат по производству мебели. До ограды было метров триста. Просматривалась не везде: ещё четыре здания мешали обзору. Лес начинался практически сразу за высоким забором из кирпича. Дорогое удовольствие, окружать производство четырёхметровой стеной.

Вновь никого не увидев, – только две грузовые машины – Сергей обернулся, кхекнул. А дверей-то внутри было три. Через одну он вошёл, но на этой же стороне, левее, имелась ещё одна – рядом с третьей в торце, в «чайную» комнату. Так же выходила в коридор, просто цветом не выделялась, сливалась со стеной. В эти две стучаться не было смысла – наверняка в коридоре остались охранники. Почему бы не заглянуть в «чайную»? Он и шагнул к ней.

В этот миг, за окном, послышался свист.

Пришлось вернуться и гля́нуть вниз.

Там появились люди – охранники фабрики. Происходило построение. Один созывал других, и остальные двенадцать выстроились, успел всех пересчитать. Вот уж где на безопасность не поскупились. Оружия не видно, и всё же сразу что-то насторожило.

А именно – их движения. В линию встали играючи, замерли. Было что-то неуловимо знакомое – передвигались легко, худые, подтянутые. Смутила и форма – защитного цвета, однако кроме привычного обмундирования для безопасников-чоповцев, у всех на головах сидели балаклавы. Для чего прячут лица? Что ещё за спецназ в лесу?..

В голове тоненько щёлкнуло, и всё вдруг, из разрозненных кладовых, на́чало сползаться фрагментами в общий пазл.

Мальчишки! Маски скрывали возраст – видны только глаза. Наверняка лет 16-18. Лёгкость и грация в движениях – другая сторона медали. Охранники, которые сопроводили его сюда, тужились, напуская на себя возраст, когда отдавали команды.

Вот оно, как… Ткнул пальцем в небо, а попал в яблочко.

Сергей не услышал, как за спиной открылась дверь. И даже не понял, что теперь не один в кабинете, пока не раздался властный негромкий голос.

«Можете идти, мы поговорим…»

Отпрянул от окна, обернулся на звук.

И замер.

Не от удивления – просто последний фрагмент сложившегося в голове за секунды пазла вошёл в картину недостающим мазком. Что ж – всё полотно собрано. Можно выпускать в тираж.

– Не ожидал? – спросил появившийся, оставаясь у порога и держа пленника взглядом.

– Забавно бывает читать ваши отчёты. Охотнички! Да – перепада́ет иногда, имеются связи … Нет никакой армии, товарищ ловчий. Есть только Семья. Ты ведь всё понял, глядя через окно вниз?.. Ясно, куда попал?..

Недолгая пауза.

– И, к слову, был бы весьма признателен, если б ты открыл мне одну тайну. У меня тут пару волчат пропало, месяца два назад. Где-то заигрались, не вернулись домой. Что-нибудь слышал о них?..

Сергей хранил молчание, изучал говорившего. Пазл в голове рассыпался на отдельные элементы и был собран заново: такая логическая воспроизводимость говорила о многом. Не вышло другого рисунка – прежний повторился в точности. А, стало быть, ошибки быть не может. Последние услышанные слова стали тому подтверждением.

Как медленно заваривалось всё поначалу, и как же быстро сложилось под конец.

– Нет ведь никакого хозяина, – первое, что сказал вслух Сергей, скорее утверждая, нежели спрашивая собеседника. – Это же ты?..

– Да, сударь, правда за вами, – ответил владелец фабрики. – Пусть для вас и немного поздно…

Благородная улыбка тронула его лицо. Давно исчез деревенский говорок, и едва уловимо чувствовался неизвестный акцент – словно он говорил не на родном языке, а пробовал на вкус слова из чужого. Спутанная бородёнка смотрелась теперь аккуратно, была подстрижена, другой костюм, новые элегантные туфли. Эта одежда тоже казалась старомодной, но и во взгляде лесного читалось отражение минувших столетий. Он явно был старше Прокопия.

– Конечно… это всё время был ты, – снова разговаривая больше с собой, произнёс Сергей. Мельком взглянул на окно, под которым происходило построение. – Человек мыслит иначе. Многое предпочтёт скрыть, из содеянного. Но волк, если что-то его задело…

Вспомнилось, как Прокопий разбросал на просторах лесного массива останки двоих охотников, убитых им в столкновении.

– Я тоже… человек, – прозвучало без обиды. – Только из леса…

– Ага, – кивнул Сергей, думая лишь о том, как выкрутиться из безысходной ситуации. – Как те двое, что охраняли меня. Или те, что сейчас внизу…

– А они вот другие… – значимо раздался ответ.

Ну, разумеется. Ребята – полукровки. Увидеть удалось не всех. Любопытно, сколько было их ещё, укушенных и обращённых в молодых волков-воинов?

Глаза скользнули по интерьеру повторно. Чем можно воспользоваться? На столе – канцелярский нож, сразу его не заметил. Камина в комнате не было, однако возле стены стояла подставка с печным инструментом, что-то можно схватить. Над ней, чуть выше, – вполне настоящая алебарда, показавшаяся ранее выставочным экземпляром, репликой-декорацией.

Хозяина, похоже, поиск забавлял, следил за глазами «гостя».

– Ну, что?.. – спросил он. – Ружьё, трезубец, капкан? С чем пойдёшь на волка?..

– Ах, да, – обронил затем обыденно. – Ты всё оружие оставил. В машине его, кстати, не было. Думаешь, помогло бы?

Вряд ли он ждал ответа.

– Зачем?.. – просто спросил Сергей. – То, что ты сделал.

Лесной на мгновение задумался. Хмыкнул, поправил ворот рубахи.

– Отчего не сказать? Ува́жу, отвечу. Ты ж никому не расскажешь, могу я довериться?

Прошёлся к нему и мимо, остановился возле окна. Посмотрел вниз, на своих молодых «солдат».

– Старик узнал, кто я, – небрежно открыл он карты. – Этот Архип. Нечего было совать свой старый нос в чужие дела. Лесная семья с болот – это они ему сообщили. Мне вообще говорили, что некому тут меня опознать, потому завод и купил. Переоборудовал за полгода, начал успешное дело. А здесь не только бывший Хранитель, оказывается: и участковый из наших, лесных, и этот, который к тебе прибегал. Не дал разобраться с вами сразу...

Повернул голову. Встретились взглядами.

– Ну, что? Пойдём?..

– Куда? – Сергей напряг уставшие мышцы.

– Расслабься. Ты приглашён на ужин. Увидишь несравненную Дею. Знаешь, насколько она прекрасна? Весь ваш подвид не породил и вполовину похожей женщины, за сотни и сотни лет… Для начала я проведу тебе экскурсию. Веди себя хорошо, ладно?..

– Вот и договорились.

Безбоязненно повернулся к Сергею спиной, позвал за собой приглашающим жестом.

И вышел в коридор.

***

Фабрика развивалась. Не так много клиентов, но мебель была изысканной. В духе позднего ренессанса – заказы для богатых покупателей; дачная и садовая – для местечковых «буржуев», мнящих себя деревенскими помещиками. Четыре мастера отдельно занимались офисными интерьерами. Рабочих было немного, в смену не более двадцати человек. Все они, разумеется, обращёнными не были – самые обычные люди.

Что до комбината удобрений – он просто мозолил глаза. Захватывать его никто не собирался, пробовали перекупить. Если верить, конечно, «экскурсоводу». Кажется, рассказчик пребывал в хорошем настроении – красиво излагал, сложилось впечатление, что был искренне увлечён делом, желал ему процветания. Для себя, для семьи. Последнее слово – «семья» – он повторял трижды, пока ходил с Сергеем по цехам, знакомил его под видом клиента с сотрудниками, угощал вкусным чаем с мёдом и липой. На мгновение появилась иллюзия некой партнёрской встречи и даже ощущение безопасности.

Оно было обманчивым. Жёлтый огонёк, появлявшийся иногда в глазах лесного, напоминал о том, как обстоят дела. И Сергей просто плыл по течению. Осматривался, запоминал каждый поворот, вглядывался в лица.

Вскоре их уже было двое, сопровождавших его. Присоединился один из волчат. Не отвлекал хозяина мануфактуры от рассказа, шёл следом за ними.

Затем они уединились, отошли на пару шагов. О чём-то пошептались недолго. И молодой волчок быстро исчез. Он появлялся без балаклавы, выглядел старше других. По крайней мере, тех двух подростков в лесу, с которыми разобрался Прокопий, и худеньких ребят-охранников на территории комбината. Перед уходом нехорошо подмигнул. Похоже, отсюда не сбежать.

Хозяин после этого короткого разговора стал более собран. Не так словоохотлив, и чувствовалось, что их прогулка в ближайшее время закончится.

В какой-то момент лесной остановился, взял руку Сергея, по-волчьи втянул ноздрями. И отпустил.

– Да – почти без запаха, – сказал он со значением. – Архип зелье варил? Вас же ведь двое. Второй территории не покидал. Но ничего – выйдет. Жрать тут, кроме мебели с крысами, нечего… Кому-то ещё успели рассказать о месте?..

Сергей проигнорировал все вопросы. От сердца отлегло – попался, получается, только он. Артём же ушёл и где-то схоронился. Хорошо, что мобильник не оставил подзаряжаться в машине – помощь, наверное, вызвал. Если и нет – попробует уйти с территории ночью. К машине после такого не сунется, сообразит выбираться окольными путями.

Накроют это гнездо, накроют!

Ещё б самому живым не даться – есть способы умереть быстро.

– Ты слышишь, охотник?.. – обратился к нему хозяин фабрики, – видимо, не в первый раз.

Кажется, они совершили полный обход и вернулись в знакомый коридор.

– Хочу тебя познакомить ещё кое с кем.

Дверь в кабинет открылась. Сергей вошёл.

Внутри лесной подвёл его к «чайной» комнате, которая ей и оказалась. И всё же она имела секрет.

В самом конце, за мягкими диванчиками для отдыха, с резными столиками для чашек, сладостей, за рыцарями в полный рост, пространство отгораживала железная решётка.

За нею – лифт.

– Некоторые тайны следует хранить глубоко, – с интригой в голосе пояснил хозяин, нажимая на кнопку.

Кабина повезла их вниз.

В вытянутом подвале было тусклое освещение. Как в подземных переходах, где мигает последняя издыхающая лампочка. Несколько боковых дверей по стенам, а в глубине – темнота. Волк вёл его по подвалу, и на границе света и тьмы они остановились.

Где-то впереди плеснулась вода. Кто-то из неё вышел и направился к ним. Шаги постепенно приближались, Сергей, кажется, узнавал шлёпанье босых ног – такое уверенное, неторопливое.

Внезапно оно прекратилось. Нечто остановилось от них метрах в десяти.

– Атела́йя, покажись!.. – властно произнёс хозяин.

И шлёпанье возобновилось.

По мере того, как нечто приближалось, выходя на свет, Сергей невольно отступил. Потом ещё. Показались неясные очертания. Он продолжал отходить, пятясь назад, а Она выплывала из тьмы и шла навстречу. Поравнявшись с лесным, не задела его плечом, прошла очень близко и двигалась дальше.

Сергей споткнулся, едва устоял на ногах.

Она же, не снизив темпа, ступала к нему.

– Хватит, Атела́йя! – остановил голос сзади. – Не пугай гостя. Пусть на тебя посмотрит…

Она подчинилась.

Женщина была обнажённой. Так сказать, в полном своём естестве: длинные тёмные волосы, красивые плечи, нежный овал лица, гибкая стройная талия. Весь её стан словно был высечен скульптором. Бледная гладкая кожа на теле. Кажется, на руках виднелась чешуя, и немного на шее. На правом бедре заживала свежая рана – грубый рваный укус. Вот с кем столкнулись Прокопий и Гоша на заднем дворе у Архипа Ивановича.

– Русалка?.. – вырвалось непроизвольно.

– Даже не скрипи своим скудным мозгом, – произнёс волк. Направился к ним двоим, пока существо позволяло себя разглядеть.

Холодный и бездушный взгляд, устремлённый на человека. Если от хозяина фабрики веяло веками прожитых лет, от этого существа, с виду схожего с женщиной, дул ветер истлевших тысячелетий.

– В ваших охотничьих книжках не встретить ни одного описания, – сказал лесной, остановившись в шаге от них. – Слышал что-нибудь о шенширрах?..

Слово показалось незнакомым.

– Конечно, не слышал.

Снисходительная усмешка.

– Атела́йя, покажи свой яд! – приказал он ей.

Женщина приоткрыла рот. Черты её лица изменились, сполохом всколыхнулся гнев. Показался язык, раздвоенный как у змеи, и последовало шипение. Из горла пошла фиолетовая дымка.

– Достаточно!

Новый приказ остановил происходящее. Женщина-существо, именуемое шенширрой, втянула обратно ядовитое облако, отрава не распылилась. Губы её рта плотно сомкнулись, в уголках остались капельки слизи.

– Шенширр знали ещё киммерийцы, – с гордостью произнёс обладатель этой диковинки. – Использовали в войнах, для подавления. В качестве боевой силы, или оборонной, они ненадёжны, во́йска из них не сделать. Во-первых, малочисленны. Во-вторых, перегрызут горло друг другу – зубки ещё те. Очень своевольны, независимы.

– И как же… их приручали?.. – страх уступил место любопытству.

Волк ждал этого вопроса, «экскурсия» продолжалась.

– Находили их норы и территории обитания. Легко узнать – голые безжизненные места. Яд шенширр способен отравить всё – почву, воду, деревья, траву. Собственно, так и порабощали неугодные племена – губили их скот, сады, урожай. Чтобы покорить шенширру, её выманивали из норы и загоняли в топи болот. И когда она начинала тонуть, сеткой вытаскивали из трясины. Спасённая шенширра будет служить верно, так уж они устроены. Не очень умны, но преданы своему спасителю. Не помнят, что именно он и загнал в это болото. Ателайю спас я…

Восхитительно. Об этих существах не знал ни Совет Хранителей, ни один из охотников в посвящённых общинах.

– Полагаю, что их не осталось, эта – возможно, последняя, – заканчивалось лиричное повествование. – Они же смертны, убить их легко. Один на один – шансов нет. Пол дюжины обычных людей могут не справиться. Как-то тем не менее истребили. Греческим огнём выжигали на острове Крит. В долинах Нила, в Египте, замуровывали в их собственных норах. Да и наши, лесные, хорошо постарались – кому нужно́ такое соседство?..

Сергей посмотрел ему в глаза.

«Тебе нужно, тебе…» – не произнёс он вслух.

Волк вдруг насторожился, повёл человеческим носом. А в следующий миг одна из боковых дверей распахнулась.

«Merde!..» – выругался лесной по-французски.

Из дверного проёма – дуло ружья. Мгновенное прицеливание – и громкий сдвоенный выстрел.

Красивая голова шенширры разлетелась на куски.

«Merde!!!..» – повторился разгневанный возглас.

Волк не успел броситься к Артёму – Сергей уже прыгнул к лесному сам.

– Беги, беги!..

Упали вдвоём, покатились. Ноги и руки обхватили оборотня – держали его мускулистое тело сколько могли.

Напарник подчинился. Вряд ли его оставит, но, раз уж освоился в главном здании, будет действовать по протоколу.

Волк высвободился и сделал это легко. Перевернул Сергея на́ спину. Ударил в лицо без замаха, да так, что тёмный подвал осветило искрами. Отпустил и встал на ноги.

Послышались другие шаги –  много: четверо молодых волков забежали в подвал. Без балаклав на голове. В эту часть здания доступа у обычных сотрудников не было.

– Искать! – отдал им распоряжение хозяин. – У него запах начинает проявляться. Снадобье старика выветривается…

Молодые волчата исчезли, но почти сразу появилось ещё двое, других. Эти остались при командире.

Сергей приподня́лся на локте. Перед глазами раскачивались фигуры.

– Всё? – улыбнулся он разбитыми в кровь губами. – Нет больше шенширры, последней из последних?.. С чем пойдёшь на охотника?.. С кучкой своих полукровок?..

Рассмеялся.

Один из волчат прекратил его смех, пнув больно ногой в живот.

– Дея вам не простит этой утраты, – спокойно произнёс старый волк.

Облизал на руке кровь с костяшек.

– Ателайя была нашей любимицей. Надеюсь, что к ужину твой товарищ успеет – займёт место подле тебя…

Последнего не хотелось бы. Зелье осталось в рюкзаке у Артёма. Намажется ещё раз, отсидится, а ночью уйдёт. Твари хорошо видели в темноте, и всё же днём шансов было меньше.

– И да, – лесной поднял палец вверх, – здесь нет связи, даже вне зданий. Работают «глушилки». Заказы мы принимаем по выделенному номеру. За пределы комбината твой друг не выберется…

Плохая новость. Группу охотников отсюда не скоординировать. Однако за территорию фабрики Артём уже выходил – ружьё появилось не из воздуха. Возможно, звонил кому-то. Умно́, что глушили связь.

Как минимум, из одного места она пробивалась. Например, из того кабинета, откуда спускались на лифте. Не просто так отобрали мобильник. Могли подключать усилитель, для острых хозяйственных нужд владельца.

– Один только вопрос, – остановил Сергей лесного, видя, что тот собирается уходить – оставить его на попечение вы́кормышей. – Если знали про вход в бомбоубежище, почему не замуровали?

Оборотень ухмыльнулся. Нехорошая и тошнотворная улыбка, от которой стало не по себе.

– Зачем замуровывать? Бывает, что ужин приходит сам…

И зашагал быстро к выходу.

– Вот сволочь… – обронил Сергей ему в спину.

Тут же получил болезненный пинок.

– Можете оторваться на нём!.. Постарайтесь не до смерти – дохлятину пусть жрут собаки. Пробовали когда-нибудь живые отбивные?..

Удары посыпались. Били с наслаждением, хихикали и отпускали издёвки.

Пинали, пока слабый подвальный свет не померк в глазах…

Часть 6 - ФИНАЛ.

Колёсико зажигалки нагрелось, огонь погас. Размяв хорошенько руки, Сергей глубоко вдохнул и выдохнул. Подумав, решил попробовать выйти. Шум падающей двери, слетевшей с петель, он бы услышал – кажется, та устояла. Вздрогнул от неожиданного скрипа ступенек-перекладин, когда на две нижние ступили ноги. Нащупал над головой крышку и начал плавно толкать её вверх.

Замер, как только образовался зазор сантиметров в пятнадцать. Всматривался в темноту. И, ничего не увидев, продолжил осторожный подъём.

Выбрался, наконец.

В отличие от ступенек внизу, половицы в доме были хорошими, нигде не скрипели, не прогибались. Бесшумными шагами он приблизился к выходу в сени и тщательно осмотрел дверь.

Да, ворваться пытались всерьёз. Шты́рные скобы, в которые въезжал тяжёлый дубовый засов, вылезли на одну треть. Однако спасла их длина – в толщину бревна. Стены в избе деда Архипа и вправду оказались как на старой славянской заставе: деревья для строительства подбирали вековые.

Волной накатил жуткий голод.

Сергей вернулся на кухню и жадно ел холодный говяжий гуляш. Макал куски хлеба в обжарку, пихал в рот зелень, хрустел. Хороший аппетит – признак того, что нервы успокаивались.

После трапезы, не выдержав, закурил. Несколько раз взгляд падал на тёмные окна. Прокопий не велел к ним приближаться. Кто бы ещё заставил отважиться на подобное! Тёмное время суток – самая пора́ для всего, что обитало в лесу. Некто мог не уйти и поджидать снаружи.

А если задуматься об уже случившемся, то обстояло всё не важно. Архипа убили, Гоша был мёртв, в голове царил полный бедлам. Другой волк обещал явиться на помощь, а самому Сергею предстояло оправдываться перед Советом Хранителей. И разбираться с теми, кто нарушил Старый Договор, заключённый между подвидами и существовавший долгие столетия. Утром придётся звонить. Долго объяснять, как и почему всё вышло из-под контроля.

По мере того как нервное напряжение падало, желание выглянуть во двор обрастало незрелым соблазном. Однако со второй сигаретой мысли стали выстраиваться упорядоченно. Следовало хорошо поразмыслить. Убийства сотрудника полиции не замолчать – его будут разыскивать, он тут единственный участковый на десяток полумёртвых деревень. Перестанет отвечать на мобильный – начнут беспокоиться, можно «влететь» самому.

Ситуацию неожиданно разрешил Прокопий. Сергей только успел задуматься, на кого тот оставит детей, как волк объявился. Вроде бы скрипнули колёса машины, а потом, минут через пять, вошёл и он – кто-то подвёз. У оборотней из лесных были свои возможности. Впрочем, как у многих меньшинств – взаимовыручка, кла́новость, иная полезная и бесполезная «кучность». Даже на расстоянии старались помочь друг другу, это стоя́ло на первом месте.

Открыл ему дверь, впустил. Снаружи уже рассвело. Не удивился, что волк оказался в этом забытом многими месте достаточно быстро. С Ланой они перебрались севернее, километров на двести пятьдесят от Архиповки.

Поздоровались.

– Кузьмич что ли там, за забором?.. – спросил волк сразу с порога. – Помню его. Пьяный у ворот околачивается. Не привечай особо. Залез ради него в твой багажник - нашёл ему «соску». Не закрываешь машину, Серёжа…

Вышли вдвоём во двор. Обошли дом вокруг. Теперь появилась возможность осмотреть труп Гоши внимательно.

Ногами тело участкового лежало между двумя деревянными истуканами. Такое же вспоротое, как у деда Архипа, горло, но ещё, на левой щеке – клякса бледной синеватой слизи. Значит, ночью не показалось.

Крови вытекло мало – ничтожно мало после таких серьёзных повреждений шеи. Внешние признаки говорили о смерти от удушья. В то же время не похоже, что зубы использовали для сокрытия каких-то первичных травм. Архип Иванович умер от повреждений, в случае же с Гошей горло терзали посмертно.

Что тут не так?.. Где, почему не сходится?..

– Не понимаю… – произнёс Сергей, ответив самому себе.

Наклонился и понюхал запах из приоткрытого рта. Немного странноватый, как от какого-то газа, который оставил в полости осадок.

– А что тут понимать? – Прокопий опустился на колено рядом. – Берём, поднимаем, несём в летний погреб. Дашь мне пару дней, пока я тут обнюхаюсь.

Слышал он уже такое. Закончилось всё смертью Гоши. Здесь пора созывать охотников, оповещать Совет и трубить в ближайшие кланы лесных.

– Да что ты несёшь! – зашипел на него волк. – Такая резня может начаться! Совет Советом – а помни, ты мне ещё должен, с болот…

Он помнил. И понимал, что в чём-то Прокопий прав. Убийство волком Хранителя, а после – и другого волка, из своих же лесных, – такое требует принятия особых мер. Отношения обострятся, и крови может пролиться гораздо больше; начнут, как в старые-добрые, обвинять друг друга, и у некоторых охотников зальёт вскипевшей мочой глаза. Совет первым делом призовёт несколько групп стрелков, что может довести до серьёзных столкновений. Не в разумности Хранителей усомнился Сергей, а, разобравшись в делах Совета и кланов за последние восемьдесят лет, пришёл к выводу, что весы в пользу лесных людей пока ещё колебались слабо: до равенства между подвидами, хотя бы относительного, как было ранее, перед Второй Мировой или в царское время, двигаться весьма далеко. Старались, стремились, но всё ещё не успевали.

– Два дня… – согласился он, не зная, как будет оправдываться завтра, почему до сих пор не покинул Архиповки.

И тут зазвонил телефон. Не его. Гоши. Прокопий достал его из кармана брюк – успел прихватить в избе со стола. Зна́ком показал не произносить ни слова и быстро ушёл за угол дома.

Послышались слова. Невнятные и приглушённые, словно отвечал пьяный. А меньше, чем через минуту, волк вернулся. Одним движением, сломав пополам, сложил тонкий Гошин мобильник надвое и сунул Сергею в руки.

– Избавься, – выдохнув, сказал он. – И от его машины. Пару дней, может, Гошу искать не станут. Начальство будет думать, что у него сдали нервы – это они звонили. Работы для одного тут прорва, будут считать, что «отъехал» как этот сосед, Кузьмич. В плаванье на зелёном зми́е. Понял?..

– Но…

– Что – «но»?! – сжав зубы, процедил волк. – Лесных уже единицы! Спасибо за это ВАМ, особый подвид…

Сбавив напор, выдохнул.

– Просто помоги мне…

Пауза не затянулась.

– Хорошо, – принял решение Сергей. – Мне… тоже жаль Гошу. Не меньше, чем деда Архипа.

– А мне-то как жаль, мне-то как жаль!.. Рад, что ты сегодня выжил…

После этого волк взял за ноги участкового. Огляделись по сторонам, не наблюдает ли кто вроде Кузьмича, и молча понесли к сараю, где был второй погреб. Менее глубокий, для летних сезонных нужд, но тело там должно было сохраниться надёжно. Щекотливое стечение обстоятельств. Для всего мира Гоша был полицейским, а для лесных людей, учитывая их редкую рождаемость, – одним из последних своих…

В доме поговорили основательно.

Прокопий также не учуял ничьих посторонних запахов и не сумел разобраться в причинах смерти участкового. Разумеется, подтвердил, что горло ему разорвал не дикий волк, которых тут не встречали с восьмидесятых. Крупный и старый, судя по размерам захвата челюстей, – из лесных людей-перевёртышей. Терзал с дикой ненавистью. Сошлись во мнении, что, либо это неизвестный переселенец, и от чего-то происходящего не здесь, а где-то в стороне, на новой своей территории обитания, он отвлекает внимание посвящённых охотников и Совета. Либо убийства совершены кем-то из мести. Конечно, имелись и другие варианты, но все они казались менее вероятными.

Приняли решение: хотя бы Артёма в подкрепление нужно вызвать. О фиолетовой слизи на щеке Гоши Прокопий сказать ничего не смог. Ему также показался странным этот запах изо рта участкового. С Ланой сейчас не связаться, и, стало быть, помощи попросить не у кого. Втягивать бо́льшее количество участников в образовавшуюся кровавую кашу представлялось неосмотрительным.

– До́ма не покидай, жди, пока не приедет твой охотник, – настоял Прокопий, когда решили, что погреб Архипа Ивановича свою репутацию оправдал сполна. – Съездите к Ней вдвоём. Засветло. Наша лесная «шпана» ночью сильнее. И про шёпоты в твоей голове я не понял – не очень похоже на обычное ведьмовское «эхо». Хотя, чёрт его знает, хотя... Вот у Неё и спро́сите, по старой-то памяти…

После, оставив одежду в сарае, он обернулся волком. И сразу исчез через задний забор.

Там, возле идолов, они разглядели лишь один отпечаток ноги – узенький и, вероятно, женский. Ступала голой стопой. Ни запахов, ни чётко выраженной формы. Лишь размер указал на то, что тот, кто ходил на двух конечностях, ломая при этом дубовые двери, был покрупнее ребёнка, но меньше взрослого мужчины. Ещё – острые коготки вместо ногтей…

– Не ведьма, – утверждал Прокопий до того, как обратиться. – Женщины леса двери руками не выламывают. И ногти свои стригут. Понятия не имею, кто это. Никуда со своим охотником по одиночке не ходите. К вечеру вернусь. Вместе подумаем…

Кажется, и это от Гоши Сергей тоже слышал. Звучало удручающе.

После ухода волка он проверил на плече ружьё. Забрал из машины последнюю пачку сигарет и возле калитки оставил для Кузьмича бутылку – прока́пывание деда до полного очищения организма отложил на потом. Затем вернулся в дом: спать и доедать гуляш с горохом, ждать приезда Артёма. Постепенно начинал осознавать, во что позволил втянуть себя лесным людям, хотя не считал пока своё решение опрометчивым или в корне неправильным. Архип Иванович о́тдал ему отпечатанный в позапрошлом веке Договор – старинный кодекс договорённостей между подвидами разных людей. Книга учила всегда поступать по совести, и первыми совесть утратили не лесные. За собо́й сейчас разгребали, не за людьми леса…

***

– Да ладно, – успокоил его Артём, – нервы, с кем не бывает… Ведь обошлось же?

Конечно, обошлось.

Напарник заявился часов через пять, после того как ушёл Прокопий. Застал его спящим в избе, с ружьём на коленях. Вот – заходите, берите тёпленьким! Ночная осада настолько вымотала, что Сергей провалился в сон мгновенно, даже не запер избу. Сенную дверь, на крыльце, успели приладить обратно. Толку от неё всё равно не было – хлипкая, косяк треснул…

Времени не теряли. Через четверть часа скрипнули колёса, и «Нива» Артёма отъехала от дома.

Деревня, куда они направлялись, была знакомой, с того самого раза. Это из неё девочку, пышущую ведьмовским жаром, увозили в районную больницу.

– А почему к Ней? – уточнил напарник, избегая напрямую упоминать имя Прокопия и вообще говорить о нём. Старое не забылось. Смерть Стаса сказалась на них по-разному: Артём всё ещё винил в душе́ лесных людей, но Сергей помнил, что именно благородству одного из них оба были обязаны жизнью, а лично он был должен и Лане.

Ответ на поставленный вопрос был прост. Других ведуней, по крайней мере из тех, кто был на учёте у Архипа Ивановича, здесь не знали. Девочка тогда не успокоилась. Лана оборва́ла с ней связь, сдержала слово и перестала использовать. Однако природные задатки не обмануть – Настя продолжила своё становление. Ведовство не забросила, а вот учёбу оставила. И переехала окончательно в дом своего деда – отставного охотника из общины посвящённых. Вроде как уживались, молодая ведьма и тот, кто прежде стоял на страже Старого Договора. Всё-таки родственники.

Немного удивили перемены, коснувшиеся поселений севернее Архиповки. Там будто дела наладились. Проехали через одну деревню, другую – намеренно выбрали объездную дорогу, что б осмотреться – и всё одно и то же. Где-то поставили коровник, малое частное хозяйство. Запах свиноферм. Людей немного прибавилось, больше засеяно земли. Остановились поинтересоваться. Последовало пояснение: всё благодаря комбинату. Тому, что паковал удобрения. Хозяин предприятия решил заняться развитием окрестных деревень, просто до Архиповки не дотянулся, далековато. Да и не с кем в ней «наводить мосты» – осталась горстка стариков.

А вот и место, куда направлялись, делая громадный крюк.

В деревню заезжать не стали, бросили машину за околицей. Огляделись – деревенька не вымерла. Однако старания хозяина комбината не дошли и сюда. Тоже не близко, всё тут осталось по-прежнему.

У начала улицы разошлись. Сергей пошёл первым, сразу к дому Настасьи, Артём немного поотстал.

Изменения, которые не бросились в глаза изначально, всё же присутствовали. Улочка выглядела более заросшей, дорога заужена: повылезало молодых побегов берёзы, поднималась акация. Трава не вытоптана гусями, не хо́жена телятами – эдакая хиреющая глубинка. Потому колодца, как и стоявшей в сени́ кудрявого клёна девушки возле него, Сергей не заметил. Мимо них прошагал к калитке.

Его окликнули.

– Эй!..

Он обернулся.

Настя. С вёдрами в руках, набрала воды.

– Ты зачем здесь?.. – спросила девушка настороженно.

Повзрослела, свела в красивой строгости брови. Требовательно вперила взгляд в лицо давнего знакомого.

– Это ж я. Не помнишь? – Сергей сделал к ней шаг, улыбнулся.

А его словно толкнули в грудь – невольно отступил назад.

– Больше повторять не буду, – покачала девушка головой, не опуская вёдер, – спрашиваю, зачем ты здесь?

И снова толчок – приблизиться к себе не позволяла. Окрепла, налилась первой лесной силой.

Дальше произошло всё по плану. Ведунья была всё ж неопытной, молодой. Артём зашёл к ней со спины. Скупо звякнула ведьмовская цепь и легла Настасье на шею. Девушка обмякла, выронила вёдра, вода разлилась по траве.

– Вот и славно, – спокойно произнёс Артём. – Нам нужно с тобой поговорить. Отойдём за колодец…

Действие цепи было простым. Ковалась из того же железа, что и волчьи капканы, маленькие бубенца на колоколец, трезубцы для охоты и много другое. Сил она напрочь не лишала, но подавляла волю и желание использовать заклятья, применять любую волшбу. С сильными лесными женщинами изобретение инквизиторов могло не сработать. Вот только Настенька не была настоящей лесной: так, ведьмочка-самоучка, которой ещё предстояло постичь тонкости настоящего ведовства, научиться понимать лес как собственное сердце и для этого уйти в уединение. Девочка была в самом начале пути.

Что-то всё равно пошло не так – Настя сопротивлялась. Оказалась неразговорчивой, быстро бледнела на глазах, покрывалась пятнами.

Потом вообще пустила слюну и закатила глаза, из носа брызнула кровь. Сергей определил, как врач – никакой симуляции. Кто-то убивал её или причинял вред, делая это на расстоянии.

Цепь немедленно сняли. Привели девушку в чувство холодной водой. И оставили в покое, сидящую возле колодезного сруба на земле.

– Не приходите больше!.. – зашипела она на них гусыней, чуть не забила крыльями.

Сергей с Артёмом уже уходили.

– Мдааа, – обмолвились позже словом, в машине. – Нам дали понять, что будет, если мы не отстанем.

– Ага, – кивнул Артём. – Хорошо, хоть не убили. Где-то недалеко обитает лесная, – сказал он, развивая понятную им обоим мысль. – Дорожка уже нахожена: Лана использовала Настю как свои глаза и уши. Теперь ей завладела другая – а малолетняя дурища рада стараться! Учится у старших, даже такой ценой…

Понять это было сложно. Чтобы не выдать себя, лесная, завладевшая девушкой, вполне могла избавиться от юной деревенской ведуньи. Сейчас обошлось, её пощадили.

Главное тем не менее выяснили: что-то опять в скрытом лесном сообществе поколебало чашу местных весов. И без другой сильной ведьмы, на стороне охотников, не обойтись. В деревне делать больше нечего, колёса крутились и везли их обратно в Архиповку.

На этот раз короткой дорогой – минуя другие поселения.

***

– Ничего не понимаю… – вздохнув, пробормотал снизу Артём.

Вылез из летнего погреба, где покоилось тело Гоши. Долго осматривал его, внюхивался в странный запах изо рта, который всё ещё был ощутим. Лицо мёртвого оборотня изменилось: покрылось тёмной паутиной прожилок, немного выпуклых, рельефных, словно их умело нанесли мастихином. Одна щека стала совсем рябой, засохла и потрескалась словно кора старого дерева. Такое чувство, будто начинался процесс мумификации. В этих-то условиях?

– Если не ведьмовское заклятье, то что-то попало в кровь, – сделал заключение Артём. – Яд или сыворотка со слюной – вероятно, через укус. Но чей?.. Волк так не кусает – он просто разорвал горло… Тут будто паук приложился.

Сергей ничего не сказал. Мыслили они примерно одинаково. Фельдшерское образование и опыт охотника в особой общине позволили напарнику сделать схожие выводы. Нечего тут обсуждать. Лабораторный анализ, возможно, покажет, что угодило в кровь Георгию, лесному человеку, которого в окрестных деревнях знали, как участкового Гошу. Пробы, включая фиолетовую слизь, улеглись в багажник машины. Переносной холодильник был во всех поездках, Сергей это взял за правило.

– А Этот что говорит? – намеренно избегая имени, спросил Артём про Прокопия.

– Следов, посторонних запахов не обнаружил. Только отпечаток голой ноги, ты видел его. Больше у нас ничего. Архип Иванович куда-то ездил незадолго до смерти, с одним из бывших охотников. Охотник после пропал вместе с машиной. В записях деда нет об этом ни слова. Обычные «амбарные» книги учёта. Вся «нечисть» в округе за последние полтора века – книги начинал вести не он. Последняя заметка – переезд Прокопия с Ланой в другую область, и появление двух новых волчьих семей. В их чистоплотности Гоша был уверен.

Значит, не всё знал дед Архип. Какая-та неизвестная лесная сделала Настасью своей «пленницей». И ещё был волк – кто-то же разорвал горло сначала старику, затем участковому. Вот и ищи их свищи. Всё, как два года назад, только со знаком «минус». Очень походило на пару лесных, устанавливающих свой порядок или резвящихся по праву сильного – редко, но бывало и такое. Действовали грубо, наперекор Договору. Умело при этом заметали следы и явно имели зуб на подви́д человека. Может, на конкретных его представителей. Тут что угодно предполагай, а без помощи Совета и других лесных не обойтись. Возможно, что-то прояснит Прокопий, когда вернётся, осталось немного подождать.

Волк вернулся к вечеру. Сергей успел сдержать своё обещание – поставил капельницу Кузьмичу, найдя его полупьяного во дворе собственного дома. Неугомонный сосед покосился на приезжего, зашедшего к нему с ружьём, но потом похвалил: «Правильно – лютоволки!..» От истины он был недалёк. Быстро уснул, когда по венам побежало лекарство. На всякий случай лёгкого худенького Кузьмича Сергей перенёс к нему в дом. Дока́пал систему, накрыл тонким пледом и ушёл.

Свежие следы лап он обнаружил во дворе. И сразу же услышал ворчание Прокопия в сарае – тот, обернувшись из волка, облачался в одежду. Артём не спешил выйти наружу, здороваться с оборотнем без надобности не хотел.

Волк прошёл мимо, продолжая ворчать, боднул Сергея локтем. Умыл лицо водой из пузатой бочки. Молча затем указал на стол возле дома.

– Леший тебя в лесу схомута́л, – прояснил он, когда собеседник уселся на скамью, а сам остался стоять. – Уберёг… Интересно, зачем?

Посмотрел на Сергея внимательно, словно ища на его лице то, чего раньше не замечал.

– Не знаю, – прозвучал честный ответ.

– Понятно, – кивнул неопределённо Прокопий.

Заходил вдоль стола как маятник.

– И леший не из простых, – сказал он, размышляя вслух, – я думал, такие давно передо́хли.

– Сказал хоть что? – уточнил Сергей.

Волк лишь раздражённо махнул рукой.

– Брехун он старый, – наградил Прокопий древнюю сущность нелестным отзывом. – Пиноккио, бл.дь, – нос скоро с хер ишака вырастет: «Не знаю, не видел, не помню…» Всё слышит и всё знает, не говорит просто. Что ж мне его, распилить что ли, чтоб раскудахтался? Давно полагал, что всех их на дрова пустили. Это ведь не обычный мелкий леший, а из очень старых, из Первых. Реликвия, так сказать, музейная. В говно мамонта ещё наступал – когда ТО было горячим и дымилось свежестью. Ох, не любили они этих носатых трубачей, терпеть их не могли. Мамонты жрали всё подряд: и ветки, и траву, и этих деревянных во сне обгладывали до лысого –  никакая волшба не отпугивала. Толстокожие, толстолобые. Мамонт – зверь Раннего Мира, новая волшба его не берёт. Так что на старожила среди леших ты нарвался, Серёжа. К твоему превеликому счастью…

– А шёпот? – спросил Сергей. – Шёпот, который я слышал…

– Что «шёпот»? – пожал плечами Прокопий. – Заклятье «эха». Но не обычное. Не волк вас пугает – ведьма. Валите отсюда. И Хранителям расскажите.

– Почему?

– Потому что не станет вас быстро – всё сказано. Без Ланы я не разберусь. Звоните в Совет, бейте во все колокола. Завтра я успею проверить комбинаты – надо бы напоследок. А вы – с рассветом убирайтесь, в ночь не суйтесь даже на машине. Что-то тут нехорошее заварилось…

Затем он будто расслабился.

Выдохнул.

Сел.

– До Ланы не достучаться. Они с твоей запёрлись в самую глушь. Кристина как привезла меня тогда, больше я их и не видел обеих… Чего так смотришь?! Я что – на вертолёте домчался в тот вечер? Твоя и подвозила. Вытащить твой любопытный нос, а заодно и жопу. Когда волчата бока тебе щекотали…

Сергей этого не знал, тогда ему Прокопий ничего не говорил. Просто объявился и спас. До кучи приютил волчонка-полукровку, увёл с собой.

– Почему не сказал сразу? – спросил Сергей. – Что приехал с ней…

– А зачем? Довезла – довезла. Дальше – каждый по своим делам.

– Мы… даже не увиделись, – вырвались слова сожаления.

Прокопий усмехнулся.

– Не захотела. Пойми её: она ж на обучении, в мире лесных людей… Не до тебя было. Спасли ведь, приехали?.. Когда-то она уйдёт насовсем…

Сергей погрустнел. Задумался об их совместном будущем с Кристиной, которое ему представлялось весьма туманным. В то время как настоящее с ней наполняло жизнь новым смыслом.

Прокопий перехватил его взгляд. Хлопнул по плечу твёрдой рукой – так, что чуть не уронил со скамьи.

– Да не роняй сопли! Ты ж до того времени не доживёшь, когда она уйдёт в леса… Мрёте вы быстро, обычные люди… Да и мы, волки… 600 лет для ведьмы – отнюдь не предел. А вот 300 для волка – большая редкость.

Сергей кольнул волка взглядом.

– Не зыркай ты на меня так, – беззлобно огрызнулся Прокопий. – Лана когда-то... тоже будет одна. Сердце её выгорит, онемеет. Вот как появляются ведьмы в лесу, что начинают готовить в котлах детей…Бабки Ёжки... Слыха́л?

Не смешно. Об этом Сергей не задумывался – о таком возможном будущем, его и Кристины. Посмотрел на волка, но тот только кивнул головой в ответ. Мол, сам влез во всё это, связался с ведуньей – теперь не канючь. Добавил, что есть ещё время передумать, отпустить её, пойти своей дорогой. Построить жизнь без неё, почти что вечноживущей.

Оборотень на мгновенье свёл брови, задумался о чём-то. И спросил вдруг – вроде как нехотя, словно не знал, говорить или нет.

– Помнишь того мальца? Которого мы подобрали. Охочего до твоего мяса.

Сергей кивнул.

– Теперь мы называем парня сыном… Вот только есть у него мамка и папка. Вспомнил он их. Живут и льют по нему слёзы, где-то на Брянщине. Лана покопалась в его голове. Он был похищен и укушен, и привезён туда, где ты его выследил. Всё об этих событиях в его память затолкали глубоко, он до сих пор не знает, что в ней это есть.

– Кто затолкал? Чистопородный лесной? Тот, кто обратил?

Прокопий покачал головой.

– Волку такое не под силу. Тут сильное ведьмовское заклятье. Простенькое, но могучее – «заслонка на память» называется. Лана мальчонку от меня отгородила. Возьмётся за воспитание одна. С полукровками всегда тяжело.

– Но кто? И зачем?

Волк только пожал плечами.

– Бо́льшего не узнать. Она не сумела разгадать паутину волшбы так сразу. Но та показалась ей знакомой. Сказала, со временем разберётся… Я и не лезу.

Встретились с ним глазами. Мысль, возникшую в голове, Сергей не озвучил, однако Прокопий сразу широко оскалился.

– Да, да – под бабой хожу, под каблуком… И тебе советую. Целее будешь. С лесными женщинами иначе не бывает… На тебе вон защитное заклятье – слабенькое, но есть. Что б в соплях не путался, Лана и Кристина его сотворили вместе. На мне – ничего. За что тебя неумёху так опекают?..

В сумерках послышался звук. Нечёткий и осторожный. Кажется, с другой стороны дома – оттуда, где стояли идолы. Звук этот мгновенно заставил ощетиниться оборотня, навострить уши, как если бы он был в волчьей шкуре.

– Живо в дом!.. – негромко, серьёзно произнёс он. – С ружьями к окнам, быстро!..

Сергей пытался было возразить, спросить, что случилось, но одним движением его швырнули в сторону крыльца.

– Живо, сказал!.. – бросил сквозь зубы волк.

И быстрым шагом, почти бегом, направился к заднему углу дома деда Архипа.

«Обернись!..» – знакомый голос болью отрезонировал в голове. И пока Сергей, спотыкаясь, пробирался тёмными сенями, с силой открывал тугую дверь в избу, Артём с двустволкой вылетел ему навстречу, едва не опрокинув.

– Туда! – крикнул напарник, увлекая его за собой обратно наружу.

«Обернись… Обернись…»

– Оно пришло, Серый!..

– Кто?.. – не понял Сергей, сбитый с толку голосом в голове, начавшейся в груди паникой и воцарившейся суматохой. С трудом поспевал за товарищем.

Дом обогнули быстро. Схватка уже закончилась. Прокопий стоял на коленях, отплёвываясь в землю, один. Рядом, двумя шлепками, осталась известная слизь на траве – тягучая, фиолетового цвета. Несколько отпечатков голых ног.

– Я… ей задал… – заваливаясь на бок, произнёс волк.

Глаза его налились кровью. Правая рука норовила превратиться в волчью лапу, её выламывало, и тело стало сводить судорогой.

Сергей сел рядом.

– Кому ей?.. Что с тобой? – спрашивал он, стараясь удержать оборотня, пока Артём водил ружьём по сторонам – помнили о волке, терзающем жертвам горло.

– Травы Архипа… – прохрипел Прокопий. – На чердаке… Тащите меня в дом…

Лицо искорёжило гримасой – вот-вот вместо него появится волчья морда.

– Какие травы?..

– Да все неси – разберусь!.. – рыкнул волк.

И лишился чувств.

Судороги быстро прекратились, превращения не произошло. Убедившись, что нечто напавшее убралось восвояси, Сергей и Артём по́дняли Прокопия с земли. Хороший кусок он выхватил у нападавшей – шмат вырванной пло́ти лежал на траве под ним. Выгрыз не волчьей пастью, а человеческими зубами. И до забора, где исчезло существо, перепрыгнув назад, тянулся след из полученной раны. Кровь была тёмной, не человеческой.

Пострадавшего занесли в дом. Уложили на кровать деда Архипа. Сергей взял фонарь и вышел в сени. По настенной лестнице взобрался на чердак, и начал спускать траву вниз, которой там оказались приличные запасы. Развешена на верёвках, разложена в мешочки и сохнущая на сушилах. Архип Иванович до последних дней вёл привычный образ жизни, пусть медленней, но занимался тем, на что потратил жизнь.

Укол адреналина привёл лесного в себя. Выглядел он страшнее смерти, щёки впали, где-то, клочками, проступила шерсть. Отпихнул их руки, отказавшись от помощи, и сам дополз до сваленной посередине избы травы. Жадно внюхивался, пока не нашёл ту, что искал. Начал её жевать. После выпил почти целый кувшин поднесённой воды. На левой скуле выступила смертоносная паутина.

– Я выживу… – пробормотал он. – Она больше не придёт… Сегодня не придёт.

– С кем мы имеем дело? – спросил Сергей.

– Не знаю, – слабо ответил оборотень. – Выглядит странно… Женщина… С чешуёй на теле… Веет чем-то древним… Как от того лешего…

Волк снова отключился. Болезненно простонал в наступившем забытье.

Снаружи стало совсем темно. Свирепо насвистывали ночные насекомые, кружась большим плотным роем под открытым настежь окном. Артём подошёл и затворил. Задёрнул тоненькую занавеску.

– Ну?.. – спросил он. – Что будем делать?.. Во что мы здесь вляпались?..

Сергей положил ружьё на стол. И только покачал головой. Будучи колыбелью первых охотников, Архиповка стала небезопасным местом. Ночное умиротворение снаружи убаюкивало, предательски успокаивающими звуками пыталось усыпить их бдительность, замылить глаза.

Однако, не выйдет.

Не в этот раз – и не с ними.

Часть 4.

– Ага, – забрав документы, кивнул Георгий.

Дальше заявился Кузьмич. Первым решил почтить память усопшего соседа. После вчерашнего он сильно преобразился. Сергея даже не узнал, потому поздоровался только с Гошей, а ему молча пожал руку. Взглядом быстро обшарил стол, в надежде, что где-то, что-то уже стояло открытым и всем наливают. Тоскующе, ничего не найдя, поскрёб по столешнице глазами, и с напускным равнодушием отвернулся. Сел на траву, закурил. Был гладко выбрит, в поношенном пиджачке, в товарного вида туфлях, полился каким-то дешёвым одеколоном. Вся эта смесь, из парфюма и крепкого многодневного перегара, быстро распространилась между грядками.

Через пару минут засигналили. Подъехали две старенькие лады. Уфимские номера, из какой-то охотничьей ячейки для посвящённых. Затем ещё машина, добиралась по грязи и номера были забрызганы. Часам к девяти народу собралось под двадцать человек. В основном старожилы, один или двое молодых, остальным за шестьдесят-за семьдесят. Не в одиночестве отправится в свой последний путь Архип Иванович.

Сергей со всеми перезнакомился. Прежде из них никого не встречал. Гоша и здесь обо всём позаботился накануне – нашёл записи старика и обзвонил охотников лично. Последними, в десятом часу, приехали четверо казанских ребят. Им было немногим за пятьдесят, однако успели узнать деда Архипа в его не самые дряхлые времена, приезжали когда-то на обучение.

Охотники группами заходили в дом посмотреть на гроб, а после собирались возле стола в огороде. Счастье случи́лось, наконец, для Кузьмича – где-то громко открыли бутылку, и он живо поднялся, пошёл на звук, заводить дружбу со щедрыми приезжими.

– Присмотреть кого-то из них?.. – предложил Сергей тихо Гоше.  – В помощь на пару дней…

Участковый помотал головой.

– Тут я-то со своим нюхом найти не могу, – произнёс он глухо.

А потом вдруг сосредоточенно посмотрел через его плечо, за забор, в сторону леса.

– А эти двое откуда?..

Сергей обернулся, но успел лишь краем глаза увидеть, как вдалеке качнулись ветви – в месте, куда Гоша указывал подбородком. Метрах в двухстах от них, у ровного края леса.

Тихо выругавшись, участковый вздохнул.

– Кому вот здесь надо шастать?.. Грибники хре́новы…

Засобирался сразу после этого.

– Вернёшься? – спросил Сергей.

– Вечером, – ответил участковый. – Проверю этих двоих и объеду пару деревень. Ещё кое-куда загляну… Здесь я свои дела выполнил.

Хлопнули друг другу легонько по ладоням.

– Серёга, – сказал напоследок Гоша. – Никому!

– Да понял я…

– Если сегодняшние поиски ничего не дадут, то завтра скатаемся на один комбинат. Я чёт ссыкую туда в одного соваться, а посмотреть надобно. Уж больно место интересное. Тихое…

– Что за комбинат?..

Участковый махнул рукой и торопливым шагом направился к калитке.

Ну что ж, потом так потом…….

Вскоре Сергей был вновь вовлечён в разговоры с приехавшими на похороны охотниками. Больше слушал, иногда переспрашивал. Пригубил вместе с ними, кому-то оставил свою визитку.

В двенадцать часов объявили вынос. Кузьмич к тому времени напился, еле стоял на ногах. Двое казанских, не отреагировав на вялое сопротивление, отвели его домой. Баба Маша, готовившая еду, уже наливала в вёдра воды, собиралась перемывать в доме пол после покойного. Потом – накрывать на столы. Теперь во дворе их стояло три – два мужики притащили с соседних дворов, чтобы в один присест могли разместиться все тридцать человек. Погода обещала быть ясной.

Гроб с венками погрузили в «буханку». Машина медленно тронулась, и люди за ней пошли пешком – печальное и последнее шествие за Архипом Ивановичем. Кладбище отстояло недалеко, минутах в десяти от околицы. При жизни, говорили, во времена расцвета сообщества местных охотников, народу дед собирал намного больше. То время давно ушло, многие деревни в округе повымирали.

Невзирая на малочисленных провожатых, сказаны были все нужные слова, тепло и сердечно. Хорошо отзывалось младшее поколение о местном Хранителе. Подбирали выражения осторожно, всё-таки среди пришедших на кладбище было и несколько обычных сельчан, не все из посвящённых охотников.

А после состоявшегося погребения вернулись обратно в деревню. Расселись за столы, которые баба Маша успела накрыть. Аккуратно нарезала на тарелки зелень, петрушку, лучок, укроп, дымились мясные щи. В отдельные миски с другой соседкой накладывали кашу, гуляш. Большую кастрюлю компота с дворовой печки сняли последней. С достоинством помянули Архипа Ивановича. Два раза ещё выпроваживали Кузьмича, и после четырёх часов приехавшие начали разъезжаться. Ночевать никто не остался.

Сергей провожал последнюю машину, когда один из казанских подошёл к нему, отделившись от друзей. Мужик лет сорока восьми. Подмигнул.

– Слышал я о тебе, – сказал ему негромко. – Ну, как там… у них дела, на болотах?

Снова посмотрел на своих, опять на Сергея.

– Я ведь из местных, – сказал он ему доверительно. – Пятнадцать лет назад перевёз отсюда семью… Как-то с друзьями, с детьми и жёнами, выходили на рыбалку – здесь ещё жили. Дочка у меня заблудилась. Как раз на озёрцах, на дальних болотах. Лана с Прокопием отыскали, ночь провела у них в хижине… Привет от меня передашь?..

Видно было, что мужик подошёл с добром, по какому-то особому свету в глазах. Семьянин.

– Передам, – пообещал Сергей. Не стал говорить, что семья лесных покинула болотный остров. Распрощались, и последняя машина, посигналив, уехала из Архиповки. Дом за спиной показался одиноким.

Вскоре ушла и баба Маша. Еды осталось вдоволь. В избе после уборки и проветривания пахло свежестью, часть сваренного спустили в погреб, а малые остатки поместили в старенький холодильник. У Архипа Ивановича не было даже телевизора. Пару дней переночевать можно и в этом доме.

Кузьмич нарисовался возле забора. Неугомонный! Что-то там ворчал по-соседски с улицы, мол, с Архипом всегда были друзьями, позже переедет сюда на поселение – изба у деда вроде как поновее. Затем опять вошёл в калитку.

Сергей быстро от него избавился. Сунул в руки «пузырь» и чашку с говяжьим гуляшом, щедро бухнул нарезанной зелени. Затем развернул гостя к выходу. Пьющий пенсионер временно оказался доволен и быстро ушёл. Хотелось теперь вздремнуть. Ноги, вместо дома, от калитки снова привели в сарай-сенни́к. Там и задремал, утонув в мягком пахучем сене. Кто его знает, скоро ли доведётся прикорнуть, учитывая, какие тут заварились дела. Не покидало внятное чувство, что некий пришлый лесной, из волков, зачищал под себя территорию. Делал это дерзко и грубо. Не менее вероятно – месть: загрыз Хранителя во дворе его собственного дома. Не только друзей успел нажить за долгий жизненный путь старый охотник.

Вот с этим придётся разбираться на свежую голову…

***

Телефон показал семь часов вечера. Сухие стебельки, исколовшие в тонкой рубахе тело, залёживаться долго не позволили. Сергей потянулся и вышел осмотреться из сарая наружу. Умылся тёплой водой из бочки.

На улице за забором крякали утки. Вели по дороге утят на вечернее купание, к местному прудику, выкопанному трактористом из соседнего села, – метрах в ста от дома Архипа Ивановича. Купаться в нём особо было некому, но иногда сюда приезжали целые семьи с детворой, проводили время с доживающими в Архиповке родственниками. У многих были дорогие сердцу уголки, в глуши, на просторах безразмерной России.

В машине Сергей переоделся и забрал ружьё. Как-то в этой местности руки сами тянулись к оружию, и ложное чувство безопасности оно обеспечивало превосходно. Жалко, не оказалось с собой колоко́льца. Знать бы заранее, что здесь происходит. Гоша, когда оповестил Совет, разумеется, лишнего не сказал, надеялся своими силами прояснить ситуацию. Пока получалось плохо.

Попытка набрать участкового была неудачной, телефон оказался недоступен. Зато следующий звонок прошёл быстро – входящий. Звонили осведомиться, всё ли хорошо прошло на похоронах и когда его следует ждать в Тобольске. Пришлось сказать, что на пару дней задержится в Архиповке, в дороге просквозило, приболел. Нехорошо, что начал врать, но вроде как, по уставу, полномочия позволяли придерживать информацию в интересах расследования. Всё-таки не последнее лицо.

– Тебе чего?.. – спросил Сергей, увидев нагонявшего его назойливого мужичонку-соседа. Тот снова был великий боец, серьёзно свёл брови и сжимал кулаки. В драку, впрочем, не кинулся.

– Охота запрещена, не сезон, – на удивление без запинок сурово произнёс он, тыкая указательным пальцем в ружьё. – В отсутствие Гоши спрашивать только у меня…

– Где тут комбинат? – не обратил внимания на его трёп Сергей.

– Какой? – Кузьмич мгновенно забыл, о чём «выписал» только что предупреждение, навострил нос и уши. – Я не знаю…

– Ну, ты ж тут главный…

Похвала нетрезвому соседу понравилась. Почесал лоб, старался не отставать и бежал в рваных калошах рядом. Дневной костюм сменил на короткие брюки с мятой рубахой, обляпанной чем-то красным.

– Есть мебельный, но это километрах в сорока, – припомнил он. – Не наш уже район. Другой – с удобрениями. Туда свозят говно с птичьих ферм и сельских дворов. Фасуют в пакеты, потом продают. Какой тебе надо?..

– А где будет тише? – вспомнив слова участкового, поставил вопросом в тупик Сергей Кузьмича. Тот даже приостановился, отстал, затем уже начал догонять.

– Выпить-то есть? – спросил, легонько хватая его за рукав.

– Найдём, – ответил, отстранив руку, Сергей. – Жди меня в деревне. Вернусь – угощу…

Волшебные слова, Кузьмича будто ветром сдуло – уже улепётывал к домам, оставшимся за спиной. Куда в него столько лезло? Целый пузырь успел усосать, пока они с Кристиной, во сне Сергея, сидели возле речки, у маленьких дачных домиков, мило разговаривали и держались за руки. Приятное такое, лёгкое сновидение! По Крис он давно и безумно соскучился, свезло же влюбиться в молодую ведьму. Не виделись больше двух месяцев. Она переходила на новый уровень ведовства, уединились где-то с Ланой в далёких глухих лесах и когда объявятся снова, не знал даже Прокопий. Удел всех мужей, чьи сердца покорили ведуньи…

Дубрава встретила приветливым добрым шёпотом. Глаза отыскали место, куда ушли те двое – точно грибники, ещё и насвиня́чили! Бросили две пустые коробки из-под сока, ногой завалили ветками. Хотели, видимо, «культурно», что б не бросалось в глаза. Несколько разломленных и раскрошенных грибов лежали на траве: похоже, какие-то в корзине оказались лишними. Сергей в этой «тихой охоте» не разбирался. С трудом отличал поганки от мухоморов, а маслята от рыжиков.

Ладно, грибники так грибники. Гоша, скорее всего, догнал их и проверил.

Вообще, можно сказать, в лес он вышел бесцельно. Участковый планов своих не раскрыл, оставил все разговоры на вечер, когда вернётся. Машина под боком, только куда на ней ехать? Так, прогуляться перед беседой. Пялиться на карту бесполезно. В одном Георгий мог оказаться прав – уж больно дерзко совершили убийство, так территорию под себя не зачищают. В месте, где собираются жить, не гадят. Пришлый либо за что-то замстил, либо тут нечто другое, пока никому неизвестное.

Сергей прошёлся берегом лужи, посмотрел на своё отражение. Устал. Не выспался после дороги, путь всё-таки был неблизкий. Перешагнул через разворошённую грибницу и двинулся вверх. В одном месте повстречались несколько пустых пивных бутылок. Вызвало изумление: следы от костра, фантики, смятая сигаретная пачка. Увидев её, сам закурил. Надо же, кто-то пытался «отдыхать» на природе и в этой глуши, достаточно далеко от дорог, ведущих к ещё не умершим деревням.

Из дубравы он вышел к пригоркам, где начинали подниматься сосны вперемешку с рослыми берёзами. Хороший лес стоял за деревней Архиповка, старый, некоторые лужицы меж деревьев плотно облепили цветастые бабочки. Достаточно много древесных спилов. Оставшиеся местные жители таскали деревья на дрова, вроде и проведён был газ, но бани топили по-старому. Что толку в помывочной, если не чувствуешь запах поленьев, не слышишь треска разлетающегося угля. Газовых бань, признаться, встречать не доводилось – тут уж традиции омовения. Пар, раскалённые камни, веники из дуба или берёзы с липой. Старость однозначно придётся встречать где-то в деревне.

Тень от большого дерева пустила в объятия за последним пригорком, у зарослей отцветшего папоротника. Дальше начинался ровный спуск. Сергей поднял голову. Немного удивился, потому что вместо тяжёлой кроны над головой – открытое небо. Откуда тень, если глазами не видел даже ствола?

Осмотрелся. Потемнело только над ним.

«Обернись… Обернись…»  – услышал в ушах отголоски – знакомого шёпота, резавшего перепонки и покрывавшего испариной спину.

Сразу постарался отдалиться от странного места – однако тень будто плыла за ним и над ним.

«Обернись…» – шептали невидимые губы.

Вот тебе и прогулялся.

Ружьё слетело с плеча – не зря захватил – и голодными дулами огляделось по сторонам. Ноги повели в сторону. Справа от него возвышались два кряжистых дуба, подпиравших плечами друг друга, и с виду настоящих. Остановился у ближнего, прижался к нему спиной.

– Ты кто?.. – спросил он у голоса. – Покажись!..

Лес не ответил – но оттолкнул его незримой рукой от коры дерева и вынудил отступать дальше.

Хотели напугать? Получилось.

Руки оставались твёрдыми, палец плавно ходил по куркам, однако ноги ступали уже неуверенно. Путались в траве и норовили разойтись по разным тропкам.

Толстокорая берёза. Наваждение не отпускало – прижало к ней спиной. И в этот миг в кармане зазвонил мобильник.

Тогда он перебежал до широкого дубо́чка, достал телефон. Звонок уже сбросился, пропущенный был от Гоши. Теперь не ловила связь у него, деления на экране пропали.

– Чего хотел-то?.. – пытаясь отдышаться, спросил Сергей неведомого преследователя. – Выйди, поговорим!.. Или так говори… Видеть друг друга не обязательно!..

Предложение, если кем-то и было услышано, осталось без ответа. Тень над головой, из ничего, снова переползла к нему и настигла, уже у четвёртого дерева. Будто невидимый ткач сотворил её прямо в воздухе. И когда он намерился отступить дальше, ветви сверху вдруг обхватили его, вырвали ружьё, стянули в мгновение тело и прижали к коре. Сдавили грудь – ни вдохнуть, ни выдохнуть, спеленали как младенца с головы до ног: заткнули даже рот листьями – едва не подавился. А перед глазами возникла пелена. Будто тонкое стекло отделило от остального мира и позволило… наблюдать.

Густота, стекавшаяся сверху, опустилась облаком вниз. Поколебалась немного, точно гудящий рой из пчёл или ос, и быстро рассеялась.

Новая тень метнулась со стороны. Пробежала мимо. Ещё раз, ещё, туда и обратно. Словно кого-то искала, потеряв взятый след.

«Обожди…» – прозвучало за спиной от сграбаставшего его дерева.

Затем, когда тень, покружив какое-то время, всё же исчезла, Сергея отпустили.

Он грохнулся в траву, и рядом на землю упало ружьё. Схватил быстро двустволку, откатился, посмотрел вверх. Обычный дуб, ничем не выделялся среди других деревьев. Даже не было видно дупла, откуда мог доноситься предупреждавший голос. Пальцы оставались на курках. Медленно поднявшись на ноги, Сергей потёр ушибленную голову –ударился лбом о торчавший в земле камень. Похоже, кровь из полученной ссадины размазал по лицу – та осталась на пальцах. Опять осмотрелся. Нежно светило спускавшееся над лесом солнце, ни единого признака того, что здесь могло происходить нечто, не вписывающееся в картину людей со средним воображением. Следы на руках и теле от державших его ветвей остались. Однако вылезти этим ветвям внизу ствола дуба было неоткуда, голая ровная поверхность – дерево он обошёл вокруг дважды.

Всё. Нахер отсюда!

Быстрым шагом Сергей двинулся в сторону деревни. Оглядывался постоянно через плечо. В кармане снова завибрировал мобильник, и он машинально ответил на звонок.

К счастью, объявился Гоша. Связь оставляла желать лучшего, в лесу соединение «подвисало» и слышно было через слово. Какая-то машина, поездка – как раз за пару дней до смерти Архипа Ивановича. Насколько удалось расслышать, Хранитель куда-то выезжал с одним из сельчан из другой деревни, тот увозил его, а после привёз обратно в Архиповку. И вот его-то самого тоже не могли найти – водитель пропал вместе с машиной. Вроде как написали заявление об исчезновении, не сразу, потому что жил он один. Соседи обеспокоились первыми, позвонили родственникам, и те не смогли с ним связаться. После чего обратились к своему участковому.

– Я скоро буду… – оборвал волка Сергей, слыша его с перебоями, а под конец – одни лишь ругательства. – Вернусь – поговорим…

Ружьё держал всё время в руках. Старался идти открытыми полянами и сторонился зарослей, обходя их. Вроде не прошло и часа, как покинул сенни́к деда Архипа, но пока был в плену у чего-то непонятного, вылезшего из дерева, чувство времени потерялось. На мобильном телефоне вообще мигал полдень. Сбились все настройки, от года – до расписания будильников в будни и выходные дни.

Зря говорил старый Хранитель, что чаща вокруг деревни давно умерла. Эта – точно живая. Совсем незнакомые проявления…

***

Лес скоро закончился. На душе немного посветлело. Малость только напугал Кузьмич: старый алкоголик поджидал у кромки – с той стороны, где Сергей вошёл, а вышел уже в стороне, метрах в пятидесяти. Ружьё, когда глаза засекли движение, быстро нацелилось.

– Тьфу ты...

Чуть ведь не выстрелил!

Дед громко сначала окликнул, увидев, что ждать его не будут, потом побежал догонять. Нёсся будто встречал родного сына: расставил широко руки, губу опустил до земли – лишь бы не начал лобызать.

– Тебе чего?.. – спросил Сергей, повесив на плечо двустволку, когда тот добежал до него и преданно, по-собачьи, засеменил рядом. Глаза в последний раз взглянули на лес за спиной.

– Ты говорил, вернёшься быстро!.. – дыхнул Кузьмич смрадом перегоревшего одеколона – добрался и до него.

– Тут что-то странное в лесу видел? Заглядываешь иногда?..

– Заглядываю. Вроде ничего…

Потом ухватил за рукав рубахи.

– Постой! – взвопил он вдруг истошно и начал забегать вперёд, выпучив маленькие глазки. – Я ж лютоволка здесь видел! Прям как в кино!.. Стая целая, всю ночь бегали за мной!..

Гоша. Нечаянно напугал пьющего пенсионера, выскочив у него перед носом. И в то же время – как не приукрасить или не увидеть спьяну то, чего на самом деле было меньше?

Минут через пять они дошли до машины, стоявшей возле дома Архипа Ивановича. Сергей открыл багажник и нашарил под пледом пузырь. Не дешёвой бормотухи – откуда-то завалялся самый настоящий арманьяк.

Вручил.

– На, – сказал, – поба́рствуй сегодня. А завтра – прока́паю.

Всегда было, чем. Даже на эти случаи в перевозном холодильнике имелись соответствующие склянки и системы. В деревнях порой приходилось оказывать разную помощь, многие охотники грешили спиртным, приводил их в чувства.

– И что бы потом – ни-ни…

– Слушаюсь, начальник! – довольно ответил Кузьмич.

Чуть не запутался в своих же ногах, развернулся и побежал. Дом его отстоял через один. Запущенная хибара, однако хозяина своего, скорее, переживёт, если тот продолжит в таком же духе.

В избе деда Архипа оказалось пусто. Машина Гоши была припаркована там же, встала носом в забор рядом с «нивой» Сергея. Мобильник участковый оставил на столе. Вернулся, вероятно, из поездки, заглянул в дом и куда-то успел отлучиться. Телефон негромко завибрировал, пополз по столу, изображая медленный танец. Неизвестный номер.

Вспыхнула сигарета. За всё время без Кристины, поймал себя Сергей на мысли, он начал курить практически постоянно. Пачке шёл третий день, и оставшиеся в ней две сигареты потёрлись осиротевше бочка́ми.

Вышел обратно на крыльцо. Темнело. Кузьмич затянул песню. Издалека было слышно, что через пять минут после того, как получил от приезжего «подарок», стал спотыкаться языком. Похоже, пил залпом, большими порциями.

Спустившись по ступеням, Сергей шагнул к сараю. Но, не дойдя до него, опять повернул зачем-то к дому. Начал обходить его слева.

И вдруг те неприятные ощущения, как вчера, и сегодня в лесу, вернулись. Возникли столь же внезапно, но стали гораздо сильнее, словно за время своего отсутствия просчитали жертву. Теперь, скооперировавшись, набросились на него с утроенным рвением – будто через иглу в вену ввели «жидкий страх». Виски с затылком вспотели. Крупные капли со лба потекли в глаза.

«Обернись… Обернись…»

Куда бежать?! Через забор?!

Сергей заметался. И, ощущая беспросветную панику, прижался спиной к стене дома. Мокрая рубашка хлюпнула.

Чувства, охватившие его, отпустили лишь на одно мгновенье – голова успела осознать, что действовал он пока правильно. Никогда ещё в жизни не испытывал подобной жути! Однако стоило повернуть назад, к спасительному фасаду с крыльцом, – и страх набросился с яростью, подавляя инстинкты. Ружьё затряслось в руках, а ноги сами двинулись вдоль стены за угол – туда, где за домом стояли идолы.

– Покажись, тварь… – слабо, но всё же ещё реагировал до предела взбудораженный рассудок.

«Обернись… Обернись…»

Сергей крутился без остановки. И продолжал идти, пока не повернул за задний угол дома.

А там упал. Растянулся, споткнувшись о что-то, и, оказавшись головой на земле, увидел ещё одну голову рядом.

Гоша лежал на спине. Мёртвые глаза смотрели на выползшую рано луну, из уголка рта стекала кровь. Какая-то фиолетовая слизь корочкой запеклась на белой щеке. Горло было растерзано – рваные ошмётки и сплошная рана.

Как же он благодарил этот миг! Миг, позволивший отвлечься от собственных необъяснимых приступов страха.

Быстро вскочил. Три старых идола заскрипели деревом и повернулись ликом к нему – а он побежал от них.

Пулей обогнул дом. Услышал за спиной, сквозь стучавшие в мозгу молоты, какой-то тяжёлый шлепок, словно кто-то перепрыгнул через забор. Вроде не показалось. Быстро повернул за фасадный угол и в миг взбежал на крыльцо, закрыл за собой дверь на щеколду. Стремглав пролетев сени, ворвался в избу, достал из кармана мобильник. Набрал.

Как ни странно, а на вызов на мобильный Кристины, оставленный ею в доме Ланы с Прокопием, волк ответил сразу.

– Чего?.. – спросил он недружелюбно. На фоне слышались детские голоса.

В два-полтора слова, сбиваясь, Сергей рассказал Прокопию всё. Успел подойти к окну, посмотреть. Вроде как во дворе было пусто. Идолы стояли на месте, лежал неподвижно Гоша.

В ответ в динамике, недолго, – тишина.

Затем прозвучало резко:

– Уматывай оттуда. И побыстрее.

– Я координатор, и не могу так…

С другой стороны линии раздался почти что звериный рык.

– Живо, тебе говорю! Делай ноги!

Виски́ давило так, будто сейчас случится инсульт. Пульс отбивал под 200 ударов. Рука, державшая телефон, дрожала, вторая – с бряцаньем опустила ружьё на стол.

– Нет, – ответили, поколебавшись, губы.

Снова недолгое молчание в ухо. Затем тихая ругань.

– Тупой же вы подвид… – с откровенным презрением буркнул волк.

Потом добавил:

– Закрой дверь, потуши свет, не подходи к окнам и сиди дома: жди, когда объявлюсь. Ссать даже не выходи во двор … Если Оно вернётся, и сможет зайти в избу, лезь сразу в погреб. У Архипа он вроде как бункер, от всякого там лесного тварья́. Ведунья одна подсобила…

– Да КТО вернётся?!.. – переспросил Сергей волка.

Но связь уже оборвалась. Прокопий, кроме той давней ночи на старых болотах, был в основном немногословен.

Выключить свет Сергей не успел. Слух разом напрягся, и из открытой в сени двери́ послышался характерный звук. Топали по крыльцу, снаружи. Медленно: шлёп, шлёп. Всего шесть ступеней.

С ружьём, переставшим танцевать в руках, – будто не только в загадочном погребе, а во всей избе деда Архипа имелась защита от нечисти, – Сергей быстрым шагом вышел на цыпочках в темноту, до выхода на крыльцо. Не успокоился полностью, но желание упасть и зарыться в землю отпустило.

– Кузьмич?.. – неуверенно произнёс он. – Ты или нет?..

«Шлёп…» – раздало́сь на последней ступени снаружи.

Ещё мгновение – пауза в один вздох.

И кто-то опробовал внешнюю дверь на прочность. Легонько надавил на неё, плечом или руками.

«Обернись…»

Страх, отступивший пару минут назад, вернулся тысячей острых игл. В короткое мгновенье пронзил сознание с телом, и ноги развернулись. Занесли в избу, захлопнулась дверь, опустился тяжёлый засов. Дом, немного староватый снаружи, внутри походил на маленькую крепость: продуман до мелочей, словно старик всю жизнь ждал атаки. Встретил только её не здесь, а во дворе возле идолов, где осталось лежать Гошино тело.

Ладонь хлопнула по выключателю. Уши превратились в локаторы. Ружьё в руках вспомнило про забытый танец, и начало подрагивать, норовя перейти в гопак. Сергей закусил до кро́ви губу́. Боль помогала сконцентрироваться, и вроде как стало лучше.

Вскоре, первую дверь с крыльца выломали. Потолкались натужно, и в какой-то момент она треснула, захрустел выворачиваемый косяк. Желание подбежать к окну и выглянуть, потом выбраться в ночь, угасло – сюда весь ужас, случившийся во дворе и в сенях, просачивался слабее. Можно было пытаться себя контролировать. Даже когда вновь зашлёпали чьи-то голые ступни – уже по сенному коридору.

Шагали определённо на двух конечностях – ногах или лапах. Сергей отступил к столу.

– Кто ты? – спросил он громко, не видя смысла изображать отсутствие. – Чего тебе надо?.. У меня ружьё…

Подрагивали и руки, и голос. Спуск в погреб был за спиной, в маленькой ку́хонке.

В дверь – пробный толчок.

– Я буду стрелять!..

Снова толчок, и уже сильнее. БУМ! – внезапный удар.

На все предупреждения некто с той стороны внимания обращал не больше, чем слон на Моську. Продолжал толкать, стучать, усиливая ощутимо напор, пока, наконец, не скрипнул дубовый засов.

Ну, нееет. Нечего здесь выжидать.

– Бум!.. Бум!..

Дверь и косяк сотрясались, мощный засов от стонов и скрипов переходил к стенаниям – кажется, ползли штыри, удерживавшие его. Сверху из шва посыпалась глина. Сергей развернулся и быстрым шагом двинулся к убежищу в по́дполе. Ногой сбил тоненький коврик с крышки, нащупал кольцо, потянул вверх. Накинул на шею ружейный ремень и начал спускаться в сырую холодную темноту. Ноги едва попадали на ступеньки.

– Бум!.. Бум!.. Бум!..

Тяжёлая крышка опустилась над головой.

– Бум!.. Бум!.. – приглушенно и настойчиво продолжало доноситься сверху. Жалко, не захватил одеяла, погреб был настоящим: при свете зажигалки в ряд выстроились соления из овощей и куски сала в банках, свиная тушёнка. Ягодное варенье, грибочки, кадка с квашенной белокочанной капустой.

– Бум!.. Бум!..

Он сел на пустой перевёрнутый ящик. Вцепился в ружьё и ждал приближающейся развязки. Зуб не попадал на́ зуб, пальцы холодели.

– Бум!.. Бум!.. Бум!..

Долбили без остановки. Как будто желавший ворваться вреза́лся всем телом – широкой, большой поверхностью, отчего удары выходили мощными, тогда как звук от этих толчков казался приглушённым.

Оно, кем бы ни было, точно войдёт.

– Бум!..

– Бум!..

– Бум!..

Страшный хруст с противным взвизгом. Едва-едва держалась последняя дверь, готовясь к неотвратимому падению.

Затем – недолгая передышка.

И снова:

– Бум!..

– Бум!..

– Бум...............

Часть 3.