Мексика встретила их жарким, сухим воздухом и ярким солнцем, от которого всё
вокруг казалось выжженным.
По пути к складу они проезжали мимо небольших домов с облупившейся краской, где
дети играли с самодельным мячом, а женщины готовили лепёшки на открытом огне.
Возле рынка витал аромат кукурузы, специй и жареного мяса.
— Вот это я понимаю: настоящий колорит, — заметил Ли, высунувшись из окна
грузовика. — Почти как в фильме про ковбоев. Только вместо шляп — сомбреро.
— Ага, и с мачете вместо револьверов, — сухо добавил Аарон, сосредоточенно следя за
дорогой.
"Громкий Тони" медленно пробирался сквозь пыльные улицы Монтеррея, его грохот
привлекал любопытные взгляды местных жителей. Детвора, играющая на тротуаре,
отрывалась от своих игр, чтобы проводить шумный грузовик заинтересованными
взглядами.
— Мы точно на правильной улице? — спросил Ясин, недоверчиво вглядываясь в
облезлые фасады и исписанные чем-то стены. — Это больше похоже на конец света.
— Всё правильно, — уверенно ответил Аарон, сверяясь с картой. — Карлос сказал, что
склад находится в районе промышленной зоны. А это её, судя по всему, начало.
Подъехав к массивным металлическим воротам, облезлым от времени и покрытым
ржавчиной, они остановились. Над воротами висела табличка с надписью "Almacén
Rodolfo". Её буквы едва читались под слоем пыли и грязи.
— Это оно? — Ли скептически оглядел ворота, словно те могли рухнуть в любую минуту.
— Судя по всему, — вытер пот со лба Аарон. — Ладно, давайте найдём Карлоса.
Они вышли из грузовика и постучали в створки ворот. Через пару секунд створки
медленно открылись, скрипя, как будто протестуя против любого движения. Навстречу им
вышел крепкий мужчина лет сорока с широкими плечами, в чёрной футболке и
выгоревших джинсах. Его чёрная борода с вкраплениями седых волос блестела в ярком
солнечном свете. Во рту дымилась толстая сигара.
Он остановился, внимательно разглядывая троицу, прежде чем заговорить на хорошем
английском с лёгким акцентом:
— Вы близнецы? — его тон был скорее шутливым, чем серьёзным.
— Это мы, — ответил Аарон с лёгкой улыбкой.
— Вас прямо не различить! — рассмеялся мужчина, выпустив густое облако дыма. —
Карлос Родригес, — представился он, протягивая руку. — Надеюсь, вы не угробили груз
по дороге.
— Мы справились, — сказал Ли, кивнув в сторону "Громкого Тони", который стоял чуть
поодаль, выглядя ещё более потрёпанным, чем обычно.
Карлос усмехнулся, скрестив руки на груди:
— Посмотрим, справились ли вы. Загоните его внутрь.
Ли и Ясин переглянулись. Тишина промышленных складов и напряжение, витавшее в
воздухе, подсказывали им, что здесь всё будет не так просто.
Откуда-то появилась дюжина мексиканцев, и "близнецы" сразу напряглись. Аарон
прищурился, Ясин незаметно приподнял руку, будто хотел что-то сказать, но Карлос,
заметив их реакцию, громко рассмеялся.
— Расслабьтесь, гринго, — сказал он, выпуская облако дыма. — Это мои рабочие, а не
бандиты.
Мексиканцы, не обращая внимания на напряжение гостей, подкатили несколько бочек к
грузовику и начали сливать привезённый бензин. Процесс был организован настолько
быстро, что спустя полчаса "Громкий Тони" оказался полностью опустошён.
Аарон, глядя на закончившуюся работу, повернулся к Карлосу и, подбадривая себя слабой
улыбкой, спросил:
— Ну что, какой валютой будете расплачиваться? Надеюсь, долларами?
Карлос нахмурился, его улыбка испарилась. Он внимательно посмотрел на Аарона,
прищурившись.
— А О'Райли вам не сказал? — его голос стал жёстким, будто он только что открыл
неприятный секрет.
Аарон напрягся, его лицо стало суровым.
— Что сказал? — с трудом выдавил он.
Карлос достал сигару изо рта, посмотрел на неё с явным раздражением и швырнул в угол
склада.
— Вот гиена! — процедил он сквозь зубы. — Этот бензин — это возврат долга О'Райли.
Он задолжал мне приличную сумму, и теперь мы в расчёте.
Аарон сел на ближайший ящик и закрыл лицо руками, пытаясь осмыслить услышанное.
Ясин и Ли стояли неподвижно, их лица были вытянуты, как будто мир рухнул прямо
перед ними.
Первым нарушил молчание Ясин:
— То есть, мы сюда приехали... отдохнуть? Или... я даже не могу подобрать слово, чтобы
описать эту поездку!
Карлос, наблюдая за их реакцией, лишь пожал плечами. Он знал О'Райли уже много лет и
привык к подобным его "финансовым манёврам".
— Сколько вы рассчитывали заработать? — спросил он, пытаясь сменить тему.
— Пятьсот... может, шестьсот баксов, — ответил Ли, стараясь звучать уверенно, но в его
голосе чувствовалось разочарование.
Карлос задумался, постукивая пальцем по столу.
— Ладно, есть у меня одно дело, если хотите. Шестьсот не получите, но по сто пятьдесят
на брата заработаете. Что скажете?
Аарон убрал руки с лица, тяжело вздохнул и посмотрел на Карлоса.
— Что за дело? — спросил он, уже понимая, что выбора у них нет.
— В четырёхстах милях отсюда город Леон. Мне нужно отправить туда партию спирта, и
ваша цистерна как раз подойдёт, — Карлос махнул в сторону "Громкого Тони". — Правда,
придётся её хорошенько отмыть.
— Сколько? — коротко спросил Аарон, всё ещё напряжённый.
— Двести плачу сразу, остальные двести пятьдесят получите на месте. А дальше уже сами
решайте, куда вам ехать, — ответил Родригес, наблюдая за реакцией парней.
Аарон быстро прикинул в уме возможные варианты, но, прежде чем он успел что-то
сказать, Ли вставил:
— Нам нужно в Гвадалахару.
Карлос усмехнулся, приподняв бровь.
— Ого! — он рассмеялся, поднимая руки, как будто сдаваясь. — А "Громкий Тони"
вообще в курсе вашего плана? Или вы просто надеетесь на чудо?
— У нас нет выбора, — твёрдо сказал Аарон, выпрямляясь. — Нам нужно передать
посылку.
— Посылку? От О'Райли?! — Родригес уже хохотал во весь голос, хлопая себя по колену.
— Этот парень снова вас подставил, да? Я уверен, что он даже слова "честность" не знает.
— Нет, на этот раз нам заплатят, — быстро соврал Аарон, стараясь выглядеть уверенным.
Правда, в глубине души он прекрасно понимал, что Вонг ни слова не сказал про оплату.
Но это не значило, что нельзя заставить обстоятельства сыграть в их пользу.
Карлос остановил смех и покачал головой, глядя на них с лёгкой усмешкой.
— Ладно, парни, мне нравится ваша настойчивость. Давайте сделаем так: сейчас
загоняйте эту развалюху к мойке. Мои ребята помогут отмыть её от бензина. Потом
грузите спирт, а я дам вам все необходимые документы.
— Мы справимся, — твёрдо сказал Аарон, хотя в его голосе слышалась нотка сомнения.
— Я не сомневаюсь, гринго, — сказал Карлос, возвращаясь к своим делам. — Просто не
подведите. Спирт — штука ценная, а мне неприятности не нужны.
"Громкий Тони" снова заурчал, медленно въезжая в зону мойки. Ли, сидя за рулём,
оглянулся на своих друзей.
— Кто-нибудь ещё чувствует, что мы превращаемся в курсирующую цистерну для всякой
ерунды?
— Лучше быть цистерной для спирта, чем для проблем, — бросил Ясин, постукивая
пальцем по борту грузовика.
— Ты прав, — пробормотал Аарон, задумчиво изучая карту и отмечая на ней Леон. — Но
от проблем нам всё равно не скрыться.
После душа "Громкий Тони" выглядел ещё хуже. Словно смывая пыль и иллюзию
прочности, вода обнажила его истинную природу — ржавчина оказалась его основным
цветом. Каждый изъян, каждая трещина на корпусе выглядели теперь как метки прожитой
жизни.
Карлос, вернувшись со склада, небрежно протянул Аарону пару пачек денег.
— Извините, парни, купюры только такие, — сказал он с широкой ухмылкой, словно
предвкушая их реакцию.
Аарон взглянул на деньги — купюры номиналом в один доллар — и тяжело вздохнул.
— Ничего страшного, — буркнул он. — Это хотя бы деньги.
Сев в кабину и выехав со склада, парни немного расслабились. Проехав пару миль, Ли
вдруг заметил маленькую забегаловку у дороги. За прилавком пожилой мексиканец с
молниеносной скоростью сворачивал буррито, ловко заворачивая их в плотную фольгу.
— Парни, — Ли резко ударил по тормозам, и "Громкий Тони" издал дикий,
пронзительный звук, напоминающий крик касатки.
Аарон, не ожидавший такого манёвра, ударился головой о торпедо, а Ясин с бутылкой
воды в руках скатился между сидений.
— Ли, что с тобой?! — возмущённо закричал Ясин, пытаясь выбраться обратно.
Аарон молча переводил взгляд с Ли на дорогу, явно пытаясь понять, что только что
произошло.
— Парни, — простонал Ли, даже не смотря на них, — сейчас мы поедим самые вкусные
буррито в нашей жизни!
Ясин и Аарон одновременно уставились на него с таким выражением, будто он только что
предложил им оставить грузовик и отправиться в кругосветное путешествие.
— Ты серьёзно? — недоверчиво пробормотал Аарон.
— Серьёзнее некуда, — Ли уже вылезал из кабины. — Я вижу это по движениям старика.
Это будет гастрономический шедевр.
— Ли, ты сошёл с ума, — подытожил Ясин, но, тем не менее, тоже выбрался наружу,
поддавшись очарованию неожиданного поворота событий.
Запах свежеприготовленного буррито уже витал в воздухе, дразня их уставшие и
голодные тела.
Повар, не прерывая своей магии с буррито, вдруг поднял голову и заговорил на
испанском, размахивая ножом, словно дирижёр:
- Oye, ¿te quedarás ahí mirando o vas a venir y comprarlo? ¡No es peligroso ni para un gringo!
Ясин и Аарон переглянулись в полной растерянности, но Ли, с серьёзным видом, кивнул:
— Я ничего не понял, но уверен, что он сказал: "Упади на колени, раб Божий, и ползи ко
мне за этим буррито."
Повар засмеялся, видимо, поняв интонацию Ли, и добавил что-то ещё быстрее и громче,
что вызвало у парней нервный смех.
— Слушайте, он реально что-то требует, — прошептал Ясин, оглядываясь по сторонам. —
Мы точно за это не заплатим своей душой?
Аарон поднял руку, стараясь выглядеть максимально уверенным:
— Скажи ему, что наша душа уже заложена О'Райли и Вонгу. Может, он нас пожалеет.
Ли закатил глаза и, обхватив буррито двумя руками, словно это был священный предмет,
сделал глубокий вдох.
— Ладно, ребята, — сказал он с серьёзным лицом. — Если это мой последний ужин, то я
принимаю свою судьбу.
Он сделал огромный укус, а потом замер, как статуя, с закрытыми глазами. Когда он,
наконец, заговорил, его голос дрожал:
— Это... это не буррито. Это послание от самого Бога.
Аарон и Ясин последовали его примеру и замерли на мгновение, прежде чем их лица
осветились блаженными улыбками. Никто из них не произнёс ни слова, но выражения на
их лицах сказали больше, чем могли бы любые фразы.
Этот момент стал их общим тайным откровением, той точкой на карте жизни, куда
захочется вернуться в воспоминаниях.
Повар рассмеялся и подмигнул им:
- ¡Buen provecho, gringo!
Ли, с энтузиазмом глядя на повара, выдал:
— ¿Cómo da llamas?
Повар замер, перевёл вопрос про себя, и его лицо озарилось широкой улыбкой.
— ¿Cómo da llamas? — рассмеялся он. — Ты спрашиваешь, как я даю пламя?
Ли кивнул, будто ничего странного не произошло.
— Шиутекутли помогает, — сказал повар уже по-английски, с лукавой улыбкой, указывая
пальцем в небо.
— Кто это? — быстро спросил Ясин, оборачиваясь к Аарону.
Аарон, чуть прищурившись, пробормотал:
— Кажется, это бог огня у ацтеков. Ли, поздравляю, ты только что вписал нас в какой-то
древний ритуал.
Повар рассмеялся ещё громче, явно наслаждаясь моментом:
— Нет-нет, друзья, никакого ритуала. Просто этот буррито действительно способен
пробудить в вас пламя!
Ли театрально приложил руку к сердцу:
— Ну что ж, ради такого я готов рискнуть. Шиутекутли, не подведи!
Прекратив смеяться, повар вытер слёзы и с мягкой улыбкой добавил:
— Меня зовут Хесус. А теперь слушай внимательно: если хочешь спросить: "Как тебя
зовут?", говори ¿Cómo te llamas? — не путай с огнём.
Он протянул руку Ли, и тот, чувствуя, как лёгкое напряжение проходит через всё его тело,
пожал её. Ноги слегка подкосились, но он удержался на месте, театрально вздохнув:
— Я понял. Я понял.
— Надеюсь, понял, gringo, — усмехнулся Хесус, хлопнув Ли по плечу. — А теперь ешь,
пока горячее!
Попрощавшись с Хесусом, "близнецы" снова залезли в "Громкого Тони". Грузовик лениво
выехал на дорогу, унося с собой не только вкус лучшего буррито в их жизни, но и тёплую
атмосферу маленькой мексиканской забегаловки.
Ли, сидя на пассажирском месте, никак не мог угомониться:
— Я вам говорю, это был Иисус! Самый настоящий! — Его глаза блестели от
возбуждения. — И если мы на обратном пути сюда заедем, то здесь даже не будет этой
забегаловки!
— Ли, ты серьёзно? — с сарказмом спросил Аарон, не отрывая взгляда от дороги. —
Может, это был просто мужчина по имени Хесус, а не божественное явление?
— Нет, ты не понимаешь! — Ли повернулся к нему, как будто собирался объяснить
величайшую истину. — Этот человек приготовил буррито, которое изменило мою жизнь.
Его руки двигались так, будто он совершал какой-то священный ритуал. А теперь он
внушил мне веру!
С заднего сиденья раздался фырканье Ясина:
— Если это был Иисус, то он явно пришёл наполнять желудки, а не души. Хотя, должен
признать, буррито были чудесными.
— Вы ничего не понимаете, — отмахнулся Ли, сложив руки на груди. — На обратном
пути заедем, и я докажу вам, что это был он.
Аарон усмехнулся:
— На обратном пути мы будем слишком заняты тем, чтобы не умереть, Ли. Но если тебе
так важно, можем проверить.
Ли, задумчиво уставившись в окно, неожиданно услышал вопрос от Ясина:
— Ли, а разве ты не даосист?
— Ну, вообще да, — медленно ответил Ли, не поворачивая головы.
— И что теперь? — Ясин ехидно усмехнулся. — Ты начинаешь верить в Иисуса?
Ли наконец посмотрел на него через плечо, его лицо было полным серьёзности:
— Даосизм учит меня гармонии и поиску истины. А Иисус... Он просто показал мне путь.
В виде буррито.
Аарон не выдержал и расхохотался, покачав головой:
— Ли, это звучит как полнейшая чушь. Но знаешь что? Это даже забавно.
Ли прищурился:
— Это не чушь. Это... эволюция.
— Эволюция через буррито? — подавляя смех, переспросил Ясин.
— Да, — уверенно ответил Ли, скрестив руки на груди. — И я горжусь этим.
В кабине раздался общий смех, но Ли сидел с довольным выражением, словно он что-то
знал, чего не знали остальные.
— Ладно, Ли, — наконец сказал Аарон, вытирая слёзы от смеха. — Если когда-нибудь
организуешь религию буррито, дай знать. Может, я даже присоединюсь.
Ли, сделав вид, что задумался, кивнул:
— Ты первый будешь в списке.
"Громкий Тони" шумно катился вперёд по пыльной мексиканской дороге, а парни
продолжали подтрунивать друг друга. Но где-то глубоко внутри каждый из них понимал,
что такие моменты — редкое тепло, напоминающее о простой радости жизни в их
сложной и порой опасной реальности.

Всем привет!

Вот и разобрались в прошлый раз, как там дела обстояли у германцев и кельтов в их королевствах на рубеже VI-VII веков, теперь вернемся к Византии. Там после смерти Юстиниана I тоже такие дела творились – закачаешься. И вот, прежде чем расскажу о сегодняшнем произведении, к нему надо аккуратно подвести, что я сейчас и сделаю. Читать эту часть не обязательно, но прочтение может очень многое расставить на свои места.

После смерти бездетного Юстиниана власть над империей досталась его племяннику, сыну его сестры Вигилантии и некого Дульциссимуса (или Дульцидио, точное имя, похоже, неизвестно), Юстину II (565-578). И, честно говоря, кандидатура так себе: этот любимчик своего знаменитого дяди оказался тем ещё «кабачком с гнильцой» – начал своё правление тем, что, судя по всему, избавился от своего родича (тоже Юстина), сына Германа от первого брака (того самого кузена Юстиниана), чтобы тот не оспорил его власть, а закончил – тем, что поехал кукухой и по настоянию своей жены, Элии Софии (кстати, племянницы Феодоры), сделал наследником и соправителем Тиберия II (578-582), усыновив его как в старые добрые римские времена его тёзки. Потому что единственный сын императорской четы, Юст, родителей не пережил. Ещё у них была дочь, Аравия, выданная замуж за экзарха Равенны Бадуария, но времена, когда византийские владыки передавали трон зятьям, похоже, миновали. По крайней мере, до конца правления самого Тиберия.

Надо сказать, что из-за такого вот злодейства в самом начале правления Юстин очень старался понравиться своим подданным – массово простил долги и принудил сделать то же ростовщиков, устроил широкомасштабное строительство в Константинополе (построил бани и восстановил акведук Валента), расширил полномочия провинциальных управителей, пытался прекратить религиозные разногласия, вернул право на развод по обоюдному согласию супругов, но на этом всё. Более того, во внешней политике он, по сути, пустил по одному месту все достижения своего великого дяди – именно при нём лангобарды вторглись в Италию и потеряна была Дара (Дарас), а Нарсес, как назло, умер и больше уже ничем византийским императорам помочь не мог.

Есть мнение, кстати, что именно захват персами Дары спровоцировал манифестацию психического расстройства у Юстина. Судя по тому, кстати, что он выделывал (например, выбрасывал что под руку подвернется во время своих приступов, особенно на фоне гнева, кусал людей, требовал, чтобы днём и ночью играли на органе, наворачивал круги вокруг дворца и подражал животным), это могла быть шизофрения, причем гебефреническая. Видела версию про биполярку, но, как по мне, на неё не похоже. На шизофрению намекает и то, как быстро болезнь прогрессировала, но точный диагноз, понятное дело, уже не установить. Как бы то ни было, неизвестно точно, что стало причиной, но в 578-м Юстин умер.

Тиберий вообще ни в каком родстве, кроме юридического, со своим предшественником не состоял. Он был при нём комитом экскувитов и пытался решить проблему аварского вторжения, сначала переговорами, потом военными действиями, причем не очень-то удачно. Неизвестно, почему на роль нового императора выбрали именно его, но он тоже очень стремился понравиться подданным, видимо, ощущая непрочность своего положения: всячески проявлял щедрость, сокращая налоги и раздавая деньги (которых, правда, в казне было не густо), снял некоторые торговые пошлины, старался придерживаться мягкой религиозной политики или не лез в неё вовсе (например, если дело касалось иудеев и еретиков).

Но в целом дела всё равно шли не очень, особенно на поле внешней политики – лангобарды продолжали прихапывать земли в Италии и после заключения мира с ними в 579-м они нахапанное оставили себе, продолжали свои разорительные набеги авары и славяне (которые стали именно тогда селиться на Балканах), и не помогла даже попытка стравить их меж собой, усиливались франки (и даже поддержка Гундовальда, непризнанного сына Хлотаря I, о котором я упоминала уже тут – История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 13. «Вуали Фредегонды» и «Слёзы Брунгильды», при его попытке захвата власти не принесла особой пользы, франкские короли только разозлились), а на востоке пришедший на смену старику Хосрову I Ормизд IV прекратил мирные переговоры и продолжил войну. И хз, что бы делал Тиберий, если бы не новый талантливый полководец – Маврикий, который всю эту байду с персами и разрулил. Император так был восхищен его победой в битве при Константине, что выдал за него одну из двух своих дочерей…тоже Константину) Наверное, ему виделся в этом некий символизм)

А так как сыновей не получилось и у этого византийского правителя, то, когда в следующем, 582-м году, Тиберий будто бы чем-то отравился и умер, новым императором стал именно его зять Маврикий (582-602), обойдя в этом другого его зятя, мужа ещё одной его дочери Харито – Германа, сына того самого Германа и Матасунты, и брата убитого по приказу Юстина другого Юстина. Сложно сказать, почему так. Но есть один намекающий факт – ещё один брат Германа и Юстина, Юстиниан был участником заговора, организованного Элией Софией, против Тиберия II. Они тогда легко отделались, но я бы родичу таких товарищей бы тоже не доверяла. Так, на всякий случай. Хотя у Германа так-то прав на трон было куда больше. Но всё вышло так, как вышло, и вышло плохо. Особенно для Маврикия и его семьи.

Несомненно, Маврикий был выдающимся полководцем (он, кстати, написал военный трактат «Стратегикон») и в целом умелым правителем. Это тот случай, когда стране случайно очень повезло. Он довёл войну с персами до победного конца и принудил персов в 591-м к миру (и, кстати, усыновил будущего шахиншаха Хосрова II, о котором я ещё скажу – поступок, на который когда-то не решился Юстин I, только с Хосровом I). А ещё отбросил аваров за Дунай и остановил на время продвижение лангобардов в Италии. Сделано это было благодаря созданию экзархатов – Итальянского и Африканского.

Но, несмотря на все свои успехи, Маврикий сделал много такого, что создало ему сильных и влиятельных врагов. Он конфликтовал с папой Григорием I из-за лангобардов, и имел неосторожность из-за нехватки денег в казне не только повысить налоги, но и уменьшить жалование своим же военнослужащим, а потом отказался заплатить выкуп за плененных аварами воинов, и те были убиты, а потом ещё велел остальным боровшимся с аварами провести зиму за Дунаем. В итоге это закономерно вылилось в восстание.

Когда стало понятно, что наступила полная жопа, император вместе с семьёй попытался бежать, но был схвачен и там же в гавани сначала стал свидетелем расправы над своими сыновьями, а потом убит сам. Погибли тогда также его брат и многие другие военачальники. Его жену и дочерей предводитель восставших по имени Фока (602-610), ставший новым императором, поначалу пощадил и отправил в монастырь. Но потом, в 605-м, они также были казнены из-за обвинения в заговоре против Фоки. Вероятно, тогда же узурпатор устроил массовые чистки, и под раздачу попали также и Герман Младший с семьей, и много кто ещё, и на этом всё не закончилось. Ситуация внутри страны расшаталась конкретно. Вишенкой на торте стало то, что под предлогом мести за приёмного отца Хосров II объявил Византии войну. И это всего через 11 лет после того, как Маврикий ценой таких усилий добился мира!

Надо ли говорить, что очень скоро всё то, что построил на международной арене для Византии Маврикий, рассыпалось как карточный домик, а Фока был вынужден, знатно проредив ряды командиров, вести войны на нескольких фронтах? А ещё его воцарению радовалось разгулявшееся духовенство, но очень скоро перестали радоваться все остальные. Закончилось всё тем, что сначала возмутился Ираклий Старший, а потом, в 610-м, уже его сын, тоже Ираклий, поднял открыто восстание, к которому присоединился даже зять Фоки Приск, муж его единородной дочери Доменции, рожденной от императрицы Леонтии. Вскоре Ираклий достиг Константинополя и без особых усилий захватил власть, а Фока вместе с приближенными удостоились той же участи, что и Маврикий с теми, кто был предан ему. А новым императором стал Ираклий I (610-641). Свой своеобразный взгляд на эту историю изложил в своей трагедии

«Ираклий» П. Корнель

Время действия: VI-VII вв, 565-610г.

Место действия: Византия (современная Турция).

Интересное из истории создания:

Про «Хроники длинноволосых королей» я уже подробно рассказывала в прошлом посте (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 14. «Хроники длинноволосых королей»), поэтому просто ниже приведу интересующие отрывки и всё. А вот про сегодняшнюю пьесу и её создателя кое-что любопытное расскажу.

Пьер Корнель (1606-1684) – не просто французский поэт и драматург, но и член Французской академии и, можно сказать, отец французской трагедии, он был одним из тех, кто стоял у истоков драматургии такой, какой мы ныне её знаем, но при этом его имя едва ли встретишь хоть в каком-нибудь российском учебнике литературы. Впрочем, с ним и помимо этого жизнь несправедливо обошлась. А ведь начиналось всё у него не так уж плохо.

Родился он в Руане в семье чиновника, сам учился на юриста и впоследствии успел побыть и в роли адвоката, и в роли прокурора, и в ролях различных чиновников, но всё это, похоже, приносило ему мало радости. На досуге он развлекался написанием поэзии и драматургии и, похоже, в этом преуспел куда больше. Его первыми пьесами были «Алидор, или Безразличный» и «Мелита», и в собственных произведениях он отражал менявшиеся взгляды на власть, государство и людей. Похоже, его пьесы пользовались определенным успехом и при его жизни, он даже сумел перебраться в Париж, но это не спасло его от бедности и одиночества. Именно в Париже он и окончил свои дни при столь печальных обстоятельствах, и лишь после 1789-го года у французов вновь пробудился интерес к его творчеству.

Что касается трагедии «Ираклий» (фр. «Héraclius») то она была написана и впервые поставлена в 1647-м году, и её относят ко второму этапу в творчестве Корнеля (т.н. «второй манере»), когда он разочаровался в абсолютизме и обратился к теме правителей-тиранов.

В собственных комментариях к этой пьесе Корнель сам же отметил, что намеренно взял на себя смелость отойти от исторических фактов ради своего замысла, и добавил к этому довольно остроумно: «Трагедия моя представляет собой отважную попытку истолковать на свой лад историю, от которой в пьесе осталась лишь очередность императоров Тиберия, Маврикия, Фоки и Ираклия «…», но, по совести говоря, я никому не советую следовать моему примеру. Это весьма рискованно: в случае успеха подобную затею именуют смелой изобретательностью, в случае неудачи — смехотворной дерзостью». Плюсик ему за самоиронию)

Интересно тут то, что одна из главных героинь, Леонтина, носит имя, созвучное с именем реальной жены узурпатора Фоки, Леонтии, но при этом сама императрица в данном произведении никак не фигурирует.

Кроме того сюжет с подменой детей родился не на пустом месте: согласно одной легенде, записанной Феофаном Исповедником, Маврикию явился сам Христос и предложил одно из двух – долгое царствование или же скорую смерть, но с непременным посмертием в Раю, и император выбрал второе; другая же легенда повествует о том, что кормилица в самом деле пыталась подменить одного из сыновей Маврикия, чтобы спасти хоть его, но правитель помешал ей это сделать. Видимо, не хотел спасения своих детей такой ценой. Вообще в комментариях автора написано ещё очень много любопытного, но мне просто не хватит места, чтобы всё выложить. Так что тем, кто возьмётся читать, рекомендую прочитать и их.

О чём:

Благородного происхождения кормилица Леонтина оказалась весьма ушлой тёткой со своеобразными принципами и умеренной бытовой жестокостью. Преданность её императору Маврикию была столь велика, что она не только спасла его маленького сына, Ираклия, ценой жизни своего собственного сына, Леонтия, ухитрившись при этом Фоке выставить всё так, будто играет как раз за него, но и загодя приготовила спасенному ею мальчику путь к трону…подменив доверенного ей сына Фоки, Маркиана, Ираклием. И даже в какой-то момент рассказала царевичу, ху из ху, только они двое к началу этой истории и знали правду.

И им совсем не понравилось то, как решил узурпатор распорядиться жизнью, свободой и брачным статусом Пульхерии, дочери Маврикия, жизнь которой он пощадил с одной-единственной целью – выдать её замуж за сына и тем самым упрочить положение основанной им династии. Пульхерия прекрасно относилась к лже-Маркиану, но принципиально не хотела помогать его «отцу»-тирану. А вот у Ираклия была совсем другая причина противиться этому союзу. И, когда оттягивать по мнению Фоки больше было нельзя, произошёл разговор, который всё это хитросплетение привёл в движение.

Отрывки:

Чтобы придерживаться хронологии, процитирую кое-что из хроник о событиях, предшествовавших узурпации Фоки:

«…Затем в Константинополе правил Юстин Младший — муж более всего преданный жадности, притеснитель бедных, грабитель сенаторов. У него была такая тяга к добыче, что он приказал изготовить железные сундуки, в которые и складывал награбленные таланты. Утверждают также, что он впал в ересь пелагианцев. И вот, когда он, мучимый жаждой золота, отверг божественные заповеди, справедливый Божий суд отнял у него разум и превратил его в полоумного. Тогда он усыновил Тиберия, который управлял его дворцом или одной из провинций, — человека справедливого, деятельного, храброго, мудрого, щедрого на милостыню, беспристрастного в разрешении споров, славного своими победами и, что превосходило все остальное, праведного христианина.

Когда же множество сокровищ, которые накопил Юстин, он раздал бедным, Августа София принялась его частенько упрекать, что тем самым он обрекает государство на бедность, приговаривая: «То, что я скопила на протяжении многих лет, ты растратишь за короткое время». А он ей отвечал: «Уповаю на Господа в том, что не оскудеет наша казна, покуда бедняки получают милостыню или за пленных платится выкуп. Ибо это и есть великое сокровище, ведь сказано Господом: „Собирайте себе сокровища на небе, где ни ржа, ни моль не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут“» (Мф. 6, 20). Посему тем, что нам вменил Господь, мы соберем сокровища на небе, и Господь же удостоит нас награды на этом свете». И вот Юстин, после одиннадцати лет правления, расстался и со своим разумом, и с жизнью «…»

После смерти Юстина Тиберий Константин стал пятидесятым по счету императором римлян. Еще во времена императора Юстина, как мы уже упомянули, когда он был управителем дворца и раздавал обильную милостыню, Господь наделил его изобилием золота. Так, прогуливаясь по дворцу, он увидел в полу залы мраморную плиту с изображением Креста Господня и сказал: «Господним Крестом мы должны осенять наше лицо и грудь, а мы попираем его своими ногами!» И, произнеся эти слова, повелел поднять вышеупомянутую плиту, под нею обнаружили другую, с таким же знаком. Он приказал поднять и ее, а когда ее убрали, обнаружили и третью. Когда же по его приказу и она была убрана, обнаружили богатый клад ценою свыше ста тысяч золотых. Достав золото, он раздал его, по своему обычаю, бедным, которых тогда было еще много…«…»

Тиберий Константин на седьмом году правления, почувствовав приближение смерти, с согласия Августы Софии избрал императором Маврикия, по происхождению каппадокийца, мужа сильного, и, передав своей дочери царские регалии, отдал ему в жены со словами: «Так вместе с моей дочерью тебе достается моя власть. Пользуйся ею, счастливец, но всегда помни, что ты должен оставаться беспристрастным и справедливым». Сказав так, он расстался с этим миром и обрел вечный свет, а его смерть горько оплакивали в народе…»

(«Хроники длинноволосых королей», из «Истории лангобардов» Павла Дьякона».

Очень символичные рассказы, если учесть, из-за чего потом погиб Маврикий. Дальше уже цитата из «Ираклия» П. Корнеля:

«…ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Те же (Фока и Крисп) и Пульхерия.

Фока.

Оставь, Пульхерия, бунтарство.

Мы, медля с браком, вред наносим государству.

Давно необходим нам цезарь, и его,

Царевна, ты родишь от сына моего.

Не слишком у меня чрезмерные желанья,

Коль я тебя прошу за все благодеянья,

Которым с детских лет ты потеряла счет,

Лишь об одном — моих не отвергать щедрот.

Принять их от меня — честь, а не униженье.

Мой сын и мой венец достойны уваженья,

И счастлив я тебе их предложить опять,

А ты не помышляй мне снова отказать.

Я взять свое добром иль силой не премину.

Не чтишь во мне отца, так бойся властелина:

К повиновению он может привести

Тех, чью привязанность не в силах обрести.

Пульхерия.

Покуда выбирать давали мне спокойно,

Отстаивать себя старалась я пристойно

Из благодарности к тому, от чьих щедрот,

Как ты везде трубил, Пульхерия живет.

Но раз теперь себя ты выказал тираном,

С тобой начистоту поговорить пора нам,

Дабы усвоил ты, гонитель мой, что я —

Дочь императора, а не раба твоя.

Ты должен был себе поставить целью главной

Скрыть от меня, кто я и кто отец мой славный,

Коль впрямь меня мечтал настолько ослепить,

Чтоб захотелось мне твоей невесткой быть.

Подумай, чем прельстить меня ты хочешь ныне

И что мне за нужда в твоем венце и сыне,

Коль твой венец и так неоспоримо мой,

А сын — не пара мне, раз он рожден тобой?

Ты щедростью меня отнюдь не восхищаешь:

Ведь коль твой сын со мной разделит мой венец,

По праву им владеть ты сможешь наконец.

Сегодня ты для всех тиран и узурпатор,

А не потомственный, законный император,

Но веришь, что тебя признают таковым,

Коль я вступлю в закон с наследником твоим.

Ты, истребив мой дом, одной мне дал пощаду,

Но этим предо мной бахвалиться не надо:

Причиною того, что я досель цела,

Не милосердие — политика была.

Расчет — вот что тебя ко мне расположило:

Ты сохранил меня, чтоб я тебе служила,

И предлагаешь мне свой ненадежный трон,

Чтоб под тобою впредь не колебался он.

Узнай же, какова Пульхерия на деле,

И позабудь свои несбыточные цели.

Я помню, что престол, где ты воссел, тиран,

От крови моего отца еще багрян;

Поэтому владеть им не желаю вновь я,

Покуда кровь на нем твоей не смыта кровью,

Покуда на него по мертвому врагу,

Как по ступеньке, я подняться не могу.

В тебе ни чтить отца нет у меня причины,

Ни, уж тем более, бояться властелина:

Не вынудят меня страшиться иль любить

Злодея, что велел моих родных убить.

Фока.

Молчал я потому, что вызнать мне хотелось,

Чем объясняется твоя, царевна, смелость,

Но докажу теперь, тебя, как встарь, любя,

Что тешишь ты пустой надеждою себя.

Не мни, что на твоем наследственном престоле

Без помощи твоей не усидеть мне доле:

Я двадцать лет венец и без нее носил,

По праву выбора, что войском сделан был.

Трон — не имущество, что к детям переходит.

Лишь войско на него правителя возводит,

И в день, когда оно меняет выбор свой,

Прощается былой избранник с головой.

Маврикия, увы, постигла та же участь,

И я его казнил, от состраданья мучась,

Но зная, что нельзя на это не пойти,

Коль я хочу страну от новых смут спасти.

Однако, трон вернуть его семье мечтая,

В живых оставил дочь покойного тогда я,

А ныне от меня принять прошу ее

То, что он потерял и что давно — мое.

Пульхерия.

Как заявлять простой мисийский сотник смеет,

Что на престол права законные имеет

Он, на кого каприз толпы бунтовщиков

Случайно возложил венец моих отцов!

Как тот, кто к власти шел стезею преступленья,

Кто всех моих родных обрек на истребленье,

Оправдывать себя дерзает тем, что он

Страну от новых смут спасать был принужден!

Но тратишь ты слова передо мной впустую,

Что в свой черед тебе сейчас и докажу я.

Знай: в Византии власть, хоть ею и у нас

Случалось завладеть мятежнику подчас,

Наследственной всегда считалась в полной мере.

Маврикия, как тесть, поставил к ней Тиберий,

А так как через них моя семья ведет

От Феодосия и Константина род,

То опозорила б себя я безвозвратно…

Фока.

Ну что ж, коль власть — твоя, возьми ее обратно

И можешь говорить, мой щедрый дар кляня,

Что добрым сделало раскаянье меня,

Что холю я тебя и осыпаю лестью,

Чтоб тени жертв моих мне не грозили местью, —

Короче, можешь все, что хочешь, утверждать,

Чтоб ярости своей и скорби выход дать,

А я смирю себя и вытерплю в молчанье

Ту злобу, что в тебе селят воспоминанья.

Но сын мой здесь при чем? Как, будучи грудным,

Мог причинить он вред сородичам твоим?

И разве, доблестью столь щедро наделенный,

Не стоит он того, чтоб обладать короной?

В чем он моих надежд сполна не оправдал?

Кто благороднее царевича видал?

Не наделен ли он, как ты, душой такою…

Пульхерия.

Достоинства его — одно, твой грех — другое.

Их в нем достаточно, чтоб всех владык затмить,

И научилась я, твой враг, его ценить.

Да, восхищаюсь я все больше Маркианом,

Его отвагу чту, дивлюсь деяньям бранным

И лишь добра ему желаю оттого,

Что от меня твой сын не хочет ничего,

Что равнодушием ко мне он осуждает

Того, кто в брак вступить меня с ним принуждает,

И что печаль, его гнетущая сейчас,

Оправдывает мой решительный отказ.

Герой, хотя и сын преступника, к несчастью,

Он был бы мной любим, не будь рожден для власти:

Трон, на который он взойдет тебе вослед, —Вот то, из-за чего я отвечаю «нет».

Ужель ты думаешь, что вправду я забыла,

Чья длань кровавая мою семью сгубила,

И сыну твоему наследника рожу,

И этим палача у власти утвержу?

Нет, коль ты вправду мнишь, что отделить сумею

Я сына от отца, героя от злодея,

Власть отдели и сам от сына своего,

Мне предложив одно: ее или его.

Подумай… Если же для Фоки оскорбленье —

Узнать, что женщина взяла бразды правленья,

Есть человек, меня достойнее стократ:

Мой брат Ираклий жив, как всюду говорят,

И спор о власти он оружием уладит.

С престола прочь, тиран, — на нем монарх воссядет!

Фока.

Ужель, спесивица, в тебе так поднял дух

Неясный и ничем не подтвержденный слух

О неком призраке, восставшем из могилы?

На веру явный вздор принять ты поспешила,

Но...

Пульхерия.

Знаю, это ложь: чтоб завладеть венцом,

Ты истребил, злодей, весь наш злосчастный дом,

Но так желаю я тебе конца дурного,

Что самозванцу быть пособницей готова.

Коль он Маврикия зовет отцом своим,

То, без сомненья, схож хотя б немного с ним,

И больше прав дает на трон и на господство

В сравнении с тобой ему такое сходство.

Распущенный им слух поддержан будет мной.

Я клятвой подтвержу, что он мой брат родной,

И почести ему воздать как властелину

При взбунтовавшемся народе не премину.

А ты, коль у тебя случайно совесть есть,

От трона отрекись, как отреклась я днесь,

И должное себе воздай, не отлагая.

Фока.

Тебя казнив, воздам его себе сполна я.

Я добр, но ставлю долг превыше доброты.

Исчерпала до дна мое терпенье ты.

Побои заслужил трус, бить себя дающий.

Когда все сходит с рук, наглец смелеет пуще.

Кричи, грози, бесись, бахвалься что есть сил,

Верь слухам, кто бы их тайком ни распустил,

Тщись в мыслях на меня нагнать любые страхи,

Но завтра вступишь в брак иль встретишь смерть на плахе.

Пульхерия.

Я в выборе своем не затруднюсь никак:

Не смерть меня страшит, а ненавистный брак…»

Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:

Я уже давно говорю, что драматургические произведения, во всяком случае, XVI-XIX веков, явно недооценены, в том плане, что они хороши и для просто чтения, а не только в виде постановок. И «Ираклий» меня в этом лишний раз убедил. Не могу сказать, что мне прям всё понравилось в этом произведении, но в целом оно на меня произвело благоприятное впечатление.

В нём почти нет наигранного пафоса (разве что Пульхерия своими замашками бесстрашной стервы подбешивала слегонца, хотя определенной крутости после приведенного в отрывке диалога я за ней не могу не признать, это прям было мощно), очень интересные диалоги и в целом весьма симпатичные персонажи, особенно хитрая расчетливая интриганка Леонтина, которая там в одиночку такие дела воротила, хотя ей это грозило смертельной опасностью) Это, конечно, не первый и не единственный образ умной и деятельной женщины в литературе и драматургии, но я всё равно пришла в восторг. Вот так должен выглядеть сильный женский персонаж, а не как бабень, всем хамящая и бьющая морды.

Ещё из интересного – это нестандартная довольно-таки расстановка акцентов в любовном многоугольнике. Чаще можно встретить ситуации, когда герои не хотят вступать в брак меж собой, потому что у них там какие-то неприязненные отношения, но тут всё ровно наоборот – Ираклия (лже-Маркиана) и с Пульхерией связывают тёплые дружеские отношения (о которой он знал уже, что она его сестра, но она об их родстве не знала и искренне считала его сыном Фоки, что не мешало ей им восхищаться), и оба, каждый по-своему, любят реального Маркиана. Причем Ираклий и Маркиан близки настолько, что Ираклий, не колеблясь, идёт на крайние меры, чтобы спасти друга (причина такой самоотверженности дана в самом тексте, дело не только в дружбе как таковой), хотя это может погубить и его, и других, а Маркиан готов уступить другу любимую девушку, если сам не сможет на ней жениться. И всё это такое прям мимими, реально. Кстати, тема мести, и того, кому уместно мстить, а кому нет, кто за чьи грехи в ответе, а кто – нет, там тоже затронута.

Отдельный сильный и символический штрих здесь – это то, как в ситуации неопределенности тянулся к Ираклию Фока. Пожалуй, это был один из самых сильных моментов во всей пьесе, из-за которого тема отцеубийства и отношений между отцом и сыном (кем бы он ни был) играет особыми красками. Потому что в какой-то момент Фока просто сделал выбор по сердцу, а не по логике, в принципе отказываясь искать правду. И это, с одной стороны, как бы подчеркивало каким крутым монархом был Маврикий, а с другой – вскрывало одну из сложнейших проблем детско-родительских отношений, актуальную даже в наше время: не выбирают не только родителей, но и детей. Во всех смыслах этого слова. Как писала я в одном своем давнем стихотворении:

«…Далеко упало яблочко от яблоньки

И покатилось шаром по миру...».

В общем, на мой взгляд, автору удалось и любопытные идеи заложить, и атмосферу напряжения поддерживать, и интригу порой тоже создавать. Я получила удовольствие, читая это произведение, хотя найти мне его удалось только в каком-то сборнике пьес Корнеля, и там так себе был текст оформлен. Короче, у кого нет жанровых предубеждений, прочитать рекомендую.

Список прошлых постов искать тут:

История нашего мира в художественной литературе. Полный список постов со ссылками

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 1. «Теодорих»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 2. «Меровинги. Король Австразии»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 3. «Баллада о Хуа Мулань»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 4. «Борьба за Рим»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5. «Меч на закате»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5.1 «Туманы Авалона»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 6. «Сага о Хрольфе Краки»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 6.1. «Беовульф»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5.2. «Тристан и Изольда»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7. «Юстиниан»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7.1 «Князь Велизарий»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 8. «Империи шёлка»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 9. «Сказание об Ануширване» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 10. «Розамунда, королева ломбардов»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 11. «Рассветный ветер»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12. «Дурак Ондаль и принцесса Пхёнган»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 13. «Вуали Фредегонды» и «Слёзы Брунгильды»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 14. «Хроники длинноволосых королей»

Если пост понравился, обязательно ставьте лайк, жмите на "жду новый пост", подписывайтесь, если ещё не подписались, а если подписались, то обязательно нажмите на колокольчик на моей странице (иначе алгоритмы могут не показать вам мои новые посты), и при желании пишите комментарии. Или можно подкинуть денежку. На одну книгу уже собрала, на вторую - нет.

Почему испанский драматург XVII века заинтересовался далекой Московией и написал о ней пьесу? В эпоху Смутного времени Россия привлекала внимание всей Европы: купцы, военные и дипломаты, возвращаясь домой, делились рассказами о загадочной северной державе. Лопе де Вега, выдающийся мастер испанского Золотого века, не остался в стороне. Его драма «Великий Князь Московский» (1606) стала первой в европейской литературе, посвящённой Смутному времени — эпохе Лжедмитрия и Бориса Годунова.

В начале XVII века Европа с любопытством следила за событиями в России. Смутное время (1598–1613) — период политического хаоса, смены правителей и борьбы за трон — стало сенсацией. В Италии, Франции, Англии и Испании печатались книги и памфлеты, описывавшие правление Ивана Грозного, Фёдора Иоанновича и Бориса Годунова, а также загадочную фигуру Лжедмитрия. Эти тексты часто содержали неточности, преувеличивая богатства Московии или жестокость её правителей. Например, английский путешественник Ричард Ченслор (ок. 1521–1556) отмечал, что русские живут «в великом страхе и повиновении», а Москву называл городом, «построенным грубо и без порядка». Другой англичанин, Джайлс Флетчер (ок. 1548–1611), сравнивал русское правление с турецким, подчёркивая его деспотичность.

Эти рассказы питали европейское воображение, создавая образ России как экзотической и суровой страны. Лопе де Вега, вдохновлённый такими источниками, решил перенести русскую историю на театральную сцену, сделав её доступной и увлекательной для испанской публики.

Основным источником для Лопе стал труд итальянского иезуита Бареццо Барецци, который посетил Москву во времена Ивана Грозного и якобы переписывался с Лжедмитрием. Барецци использовал записки польских иезуитов Н. Чжижевски и А. Левицки из окружения Лжедмитрия. Его сочинение, переведённое на испанский Хуаном Москерой в 1606 году под названием «Рассказ о необычайном, почти чудесном завоевании отеческого царства, совершенном Сиятельным Князем Иваном Димитрием», было напечатано в Вальядолиде. Барецци был ярым сторонником Лжедмитрия, что отразилось в его тексте и, соответственно, в пьесе Лопе. Несмотря на ограниченность источников, Лопе сумел передать общую канву событий Смутного времени и добавить местный колорит: упоминания соболей, царского посоха с железным наконечником и титулов Бориса Годунова. За исторической достоверностью, впрочем, автор не гнался.

Сюжет пьесы прост, но драматичен. В Московии правит жестокий тиран Хуан Басилио (прообраз Ивана Грозного). У него два сына: мудрый и кроткий Теодоро (Фёдор Иоаннович) и Хуан (Иван). Сторонники Хуана травят Теодоро ядом, чтобы сделать его неспособным к правлению. Басилио в гневе убивает Хуана, любимого сына, и вскоре умирает от горя. Трон переходит к Теодоро, но коварный Борис (Борис Годунов) захватывает власть, устранив законного наследника.

Хуан Басилио, московский

Великий князь, двумя сынами

От неба был благословлен,

Пригожи оба были, статны,

Из них был старшим Теодоро

И стал наследником по праву.

Был справедлив он, благороден,

Имел к правлению таланты

И отличался благородством.

Но брата младшего Хуана

Любимцы, подлые клевреты,

Подмешивали Теодоро

В еду отравленные травы,

Чтоб повредился его разум...

Появляется принц Деметрио (Лжедмитрий), которого спасает немецкий учитель, выдав за царевича собственного сына. Деметрио скрывается в монастыре, притворяется монахом. Затем работает жнецом и даже прислуживает на кухне. Много слышит о страданиях народа. Бежит в Польшу. Там он встречает Маргариту, дочь графа Палатинского, и заручается поддержкой польского короля Сехизмундо. В финале войска Бориса разбиты, а Деметрио восходит на трон, восстанавливая справедливость.

Деметрио

Преславный Польши повелитель,

Великий Сехисмундо Третий,

Я - сын законный Теодоро,

И имя у меня Деметрий.

Базилио, Великий Князь

Московии, моим был дедом.

Отца коварно опоили

Злодеи ядовитым зельем

И этим разума лишили,

Хотя его желали смерти.

Но человек, утратив разум,

При жизни мертвецы мертвее.

Базилио убил Хуана,

Который принцем стал наследным,

Поссорившись с его женою.

Вот что творить способна ревность!

От скорби вскоре дед скончался,

А мать моя без размышлений

Борису - он ее был братом -

Доверила бразды правления.

Известно всем, что дальше было,

Хочу я только лишь поведать,

Что опекун мой и наставник,

Когда меня убить хотели,

Отдал на смерть родного сына,

Умело совершив подмену.

После чего меня увез он,

Кто я такой, держал в секрете,

И только был секрет сей страшный

Испанцу этому известен,

Что был моих невзгод свидетель,

В моих несчастиях советчик.

Но вот скончался мой наставник,

И я остался без опеки,

Но в час предсмертный заклинал он,

Чтоб я вернул свое наследье.

Его кончину я оплакал,

И всё ж по зрелом размышленье

Я понял, сколь опасен деспот,

Меня приговоривший к смерти,

И я в монастыре укрылся,

Ища защиты и спасенья.

Как раз тогда Борис затеял

Свои владения объехать.

В монастыре том узурпатор,

Меня узрев, узнал немедля

И повелел тотчас прикончить,

Однако убежать сумел я.

В другой обители я спасся,

Недолгое провел там время,

Потом работою поденной

Я зарабатывал в деревне.

Затем, последовав за графом,

Я у него служил в поместье

Подручным повара на кухне,

Открыться никому не смея.

Прослышав, что в Московском царстве

Против Бориса возмущенье

Созрело, графу я решился

Открыть свое происхожденье.

Он выслушал меня и тотчас

Решил проверить достоверность

Моих речей, а сделав это

И убедившись, что не лжец я,

К вам, мой король, привез в столицу,

Чтоб вы воочию узрели,

Какую я терплю обиду,

Какие перенес я беды.

Я - князь законный, но изгнанник;

В скитаниях неимоверных

Терпел я и жару и стужу,

Мученья голода изведал.

Коль вы окажете мне помощь,

Я вам клянусь высоким небом,

Что вечно буду благодарен

И вечно сохраню вам верность.

Лопе изображает Деметрио идеальным правителем: он защищает слабых, борется с несправедливостью и действует честно, без интриг. В финале он даже предлагает своё государство польскому королю в знак благодарности и планирует поход против «Карла Шведского». Пьеса заканчивается битвой под Кромами, что, возможно, связано с ограниченностью источников Лопе или его желанием сохранить драматургическую целостность, избегая рассказа о реальной гибели Лжедмитрия в 1606 году.

Несмотря на скудость информации, Лопе передал общую картину Смутного времени как мог. Он знал от Барецци о слабости Фёдора Иоанновича, жестокости Ивана Грозного и слухах о его причастности к смерти сына. Однако многие детали — плод воображения или адаптация под испанскую публику. Образ Польши как спасительницы Московии отражает точку зрения иезуитов. Лопе также идеализировал Лжедмитрия, представляя его героем без амбиций, движимым лишь жаждой справедливости. Это соответствовало духу испанского театра, где добро должно побеждать зло.

Смутное время было идеальным материалом для драматурга: интриги, борьба за трон, экзотическая страна и моральные дилеммы. Лопе, как мастер Золотого века, умел превращать сложные сюжеты в увлекательные истории. Его пьеса не только развлекала, но и отражала европейские представления о России как о загадочной и дикой державе. Кроме того, влияние иезуитов, активно распространявших информацию о Лжедмитрии, сделало эту тему актуальной для католической Испании.

«Великий Князь Московский» — не только литературный памятник, но и свидетельство того, как далекие события в России волновали умы Европы. Лопе де Вега, опираясь на второстепенные источники, создал яркую драму, которая, несмотря на неточности, передала дух Смутного времени. А что вы думаете о данном произведении? Делитесь в комментариях.

• Год создания: 1859.

• Направление: реализм.

• Род: драма.

• Жанр: драма.

• Темы: любовь, брак, свобода.

Краткое содержание

Действие пьесы разворачивается в небольшом городке Калинове на Волге. Катерина, главная героиня, страдает от деспотизма свекрови Кабанихи и слабохарактерности мужа Тихона. Встретив Бориса, племянника жестокого купца Дикого, она влюбляется в него. Пока Тихон в отъезде, Катерина тайно встречается с Борисом, но после возвращения мужа признаётся ему в измене. Кабаниха становится ещё более жестока. Бориса отправляют в Сибирь, и он отказывается взять Катерину с собой. Не выдержав душевных мук, она кончает жизнь самоубийством, бросившись в Волгу.

Система персонажей

1. Катерина – главная героиня, тонкая и чувствительная натура.

2. Тихон – её муж, безвольный сын Кабанихи.

3. Кабаниха (Марфа Игнатьевна Кабанова) – властная свекровь, символ патриархальной тирании.

4. Варвара – дочь Кабанихи, помогающая Катерине.

5. Дикой – грубый и жадный купец, самодур.

6. Борис – его племянник, влюблённый в Катерину.

7. Кулигин – мещанин, мечтающий о прогрессе.

8. Феклуша – странница, восхваляющая Кабаниху.

9. Барыня – старуха, предрекающая Катерине гибель.

Персонажи делятся на представителей «тёмного царства» (Дикой, Кабаниха) и их жертв (Катерина, Тихон, Борис).

«Тёмное царство» в драме:

Дикой - властный, уверен в своей безнаказанности.

«Уж такого ругателя, как у нас Дикой, поискать ещё!»

«Ну, значит, они и должны мне покоряться. А то я, что ли, покоряться стану!»

«Гроза-то нам в наказание посылается!»

Кабаниха - деспотичная, жестокая, придирчивая.

«Ханжа, сударь! Нищих оделяет, а домашних заела совсем.»

«Если родительница что обидное скажет, так можно бы перенести!»

«Не очень-то нынче старших уважают.»

Образ Катерины

Катерина – натура глубокая и эмоциональная. Она не может смириться с гнетом «тёмного царства», и мысль об измене возникает у неё как протест против невыносимой жизни. Хотя религия запрещает ей этот шаг, любовь к Борису оказывается сильнее страха перед грехом. Её последние слова – «Друг мой! Радость моя, прощай!» – обращены не к Богу, а к любимому, что подчёркивает трагичность её судьбы.

Смысл названия

«Гроза» – многозначный символ:

1. Природное явление, подтолкнувшее Катерину к гибели.

2. Душевные терзания героини.

3. Общественный конфликт – борьба против патриархальной тирании.

Смысл финала

Самоубийство Катерины – это не слабость, а последний протест. Даже Тихон, ранее покорный, осознаёт бессмысленность своей жизни: «А я-то зачем остался жить на свете и мучиться?» Это даёт надежду на возможные перемены.

«Гроза» в критике

• Н. Добролюбов: «Грустно, горько такое освобождение… но что же делать, когда другого выхода нет?»

• Д. Писарев: «Это не вызов самодурной силе, а протест одиночки, который ничего не изменит.»

Ключевые цитаты

• «Сделается мне так душно, так душно дома, что бежала бы…» (Катерина)

• «Вот видишь ты, вот всегда мне за тебя достаётся от маменьки!» (Тихон)

• «Нельзя мне, Катя. Не по своей я воле еду…» (Борис)

• «Так ты знай, что ты червяк. Захочу — помилую, захочу — раздавлю.»(Дикой)

• «Ведь от любви родители и строги-то к вам бывают…» (Кабаниха)

Читать подробнее

Настоящее имя писателя — Алексей Максимович Пешков.

• Год создания: 1902.

• Направление: критический реализм (с элементами модернизма).

• Род: драма.

• Жанр: социально-философская драма.

Главная тема
Пьеса поднимает ключевой философский вопрос: что важнее для человека — жестокая правда или спасительная ложь? Написана под влиянием идей Ницше о смысле человеческого существования.

Основная идея
Социальная несправедливость толкает людей на «дно» жизни, ломая их судьбы. Горький утверждает: нельзя мириться с ложью, но и бесполезно жалеть тех, кто не хочет меняться. Помощь возможна только для тех, кто готов бороться за себя.

Композиция и сюжет

1. Экспозиция — знакомство с обитателями ночлежки Костылёва.

2. Завязка — появление странника Луки, несущего утешение.

3. Развитие действия — герои осознают безысходность своего положения.

4. Кульминация:
   Исчезновение Луки.
   Убийство Костылёва Васькой Пепелом.
   Василиса ошпаривает Наташу кипятком.

5. Развязка — крушение всех надежд:
   Смерть Анны.
   Самоубийство Актёра.
   Арест Пепла.

Система персонажей

Обитатели «дна»

• Наташа — молодая девушка, мечтающая о лучшей жизни, но безвольная перед жестокостью сестры.

• Василиса Костылёва — жестокая, мстительная жена хозяина ночлежки; любовница Пепла.

• Лука — странник, проповедующий «ложь во спасение». Исчезает в критический момент.

• Сатин — бывший телеграфист, ныне шулер. Выражает авторскую позицию: «Человек — это звучит гордо!»

• Актёр — спившийся артист. Кончает жизнь самоубийством после ухода Луки.

• Васька Пепел — вор, влюблённый в Наташу. Убивает Костылёва.

• Бубнов — циничный скорняк, убеждённый, что жизнь бессмысленна.

Хозяева ночлежки

• Костылёв — жадный и лицемерный старик, эксплуатирующий постояльцев.

Основные конфликты

1. Философский — спор между Лукой (ложь как спасение) и Сатиным (правда любой ценой).

2. Социальный — противостояние бедняков и их угнетателей (Костылёвых).

3. Любовный — драма между Пепелом, Василисой и Наташей.

Философский спор: правда vs. ложь

Лука: «Ложь — религия рабов и хозяев… Правда — бог свободного человека!»(но на деле утешает ложью).

Сатин: «Человек! Это — великолепно! Это звучит… гордо!» — верит в силу правды.

Бубнов: «Всё сказки… все люди на земле лишние…» — отвергает и правду, и ложь.

Ключевые образы

Лука

• Таинственный странник, чьё прошлое неизвестно.

• Даёт ложную надежду:
  Анне — о рае после смерти.
  Актёру — о бесплатной лечебнице.
  Пеплу — о новой жизни в Сибири.

• Исчезает, оставив героев один на один с реальностью.

Сатин

• Единственный, кто открыто противостоит Луке.

• Его монологи — голос автора:
  «Всё — в человеке, всё для человека!»
  Осуждает жалость, но верит в силу человеческого духа.

Смысл названия

• Социальное дно — нищета, отчаяние, бесправие.

• Моральное дно — жестокость, пьянство, потеря смысла жизни.
  Ранние варианты названия: «Ночлежка», «Без солнца», «Дно».

Черты «новой драмы»

1. Отсутствие главного героя — полифония голосов.

2. Ослабление традиционного сюжета — кульминация (убийство Костылёва) происходит в 3-м акте.

3. Минимум действия — герои больше говорят, чем делают.

4. Символика — паузы, многозначные реплики, звуки (например, песня за стеной).

Финальный акцент
Пьеса заканчивается трагически:

• Актёр вешается, Пепел арестован, Наташа искалечена.

• Сатин произносит свой знаменитый монолог о человеке, но сам остаётся частью «дна».
  Горький показывает: бездействие губительно, но и ложная надежда — не выход.

Читать подробнее