https://tass.ru/obschestvo/28290073

Турецкое солнце сегодня снова безжалостно. Оно плавит асфальт, бликует на теплом Средиземном море и равнодушно скользит по бетонным конструкциям новой атомной электростанции. Туристы в нескольких километрах отсюда пьют холодный айран и обсуждают, куда поехать вечером. А мы здесь, на площадке, экспортируем величие. Несем миру мирный атом. Звучит гордо. Если не прислушиваться к тому, что происходит внутри бетонных стен.

Сегодня в одной из таких стен, в недрах гермозоны, просто остановилось время. И сердце.

Аргонный сварщик. Труба. Замкнутое пространство, где по законам физики и, видимо, нашей корпоративной этике, воздуха быть не должно. Аргон тяжелее кислорода. Он медленно, методично, без звука вытесняет его вниз. Вентиляция? О ней, кажется, забыли на этапе проектирования быта, а не самой станции. Внутри стальной трубы — сауна. Высокая температура, турецкая влажность, которая липнет к коже, и невидимый, не имеющий запаха убийца — газовое облако.

Человек просто уснул. Или задохнулся. Граница там тонкая, а кричать в маске, когда нечем дышать, бессмысленно.

Но самое страшное в этой истории даже не сама смерть. А то, что это уже пятый. Пятый за последнее время. Примерно раз в месяц оттуда, из этих стальных глоток, выносят тела. Кого-то, кто просто не проснулся после смены. Кого-то, кто не успел добежать до выхода. Кого-то, чье сердце просто остановилось от усталости и нехватки кислорода.

Выводы? Какие выводы, если вентиляция как не было, так и нет? Если график важнее людей? Если каждый новый день — это лотерея, в которой ты либо возвращаешься в бытовку, либо становишься записью в акте о несчастном случае?

Смену не остановили. Краны продолжили свой медленный, величественный танец. Расследование будет — бумажное, тягучее, как местный сироп. Комиссии приедут, подпишут акты, найдут крайнего. Но никому на самом деле не интересно, почему в двадцать первом веке, на хай-тек объекте, люди задыхаются в стальных глотках труб.

Сроки. Они важнее. График сдачи — это новый бог, которому мы каждый день приносим эти тихие, невидимые жертвы. Люди уходят. Бетон сохнет. График неумолим.

А сварщик? Сварщик был один. Завтра утром, когда солнце снова раскалит металл, в эту же темную, влажную трубу спустят другого. Ему выдадут тот же экип, настроят тот же аппарат. Он будет варить шов, глотая пыль и молясь, чтобы кто-то догадался протянуть хоть какой-то шланг с воздухом. Отдыхать нельзя. Усталость — это слабость, а объект сам себя не построит.

Я буду рассказывать вам реальные случаи. Свои и тех, кто рядом. Без имен — они и так уже все безликие в этой машине. С минимумом подробностей — потому что некоторые вещи лучше не описывать, если хочешь спать ночью. О задержках зарплаты, которая приходит не тогда, когда обещано, а когда начальству удобно. О казусах производства, когда из-за чьей-то жадности или некомпетентности люди рискуют жизнью ради экономии на вентиляции.

О том, как на самом деле устроены отношения внутри этой стройки. Где геополитические амбиции перемалывают обычных пацанов, приехавших зарабатывать на кусок хлеба. Где ты работаешь на родное государство на чужой земле, закрывая глаза на то, что творится за тяжелыми гермодверями.

Как наш «мирный атом» на поверку оказывается таким неуютным.

Продолжение следует. Если, конечно, у вас не перехватит дыхание раньше.

Сельма Эргеч, исполнившая роль Хатидже-султан (сестры Сулеймана), связана с сериалом не только работой. По линии отца она является прямой наследницей и потомком 30-го султана Османской империи Махмуда II.

Сериал вызвал бурю негодования в консервативной части Турции. Верховный совет по радио и телевидению получил рекордные 70 000 жалоб от граждан, обвинявших создателей в искажении истории. А тогдашний премьер-министр Турции публично осудил проект за то, что великого завоевателя Сулеймана слишком часто показывают внутри гарема и с бокалом вина, а не в военных походах.

В 2013 году, в самый разгар съёмок 3-го сезона, Мерьем неожиданно для всех улетела в Берлин и отказалась возвращаться. Причиной стали тяжелейшее эмоциональное выгорание, депрессия из-за плотного графика и расставание с возлюбленным. Продюсерам пришлось срочно менять сюжет и вводить актрису Вахиде Перчин на роль повзрослевшей султанши.

Любимица зрителей принцесса Изабелла Фортуна — чистый вымысел сценаристов. Реальная королева Изабелла Кастильская умерла за 16 лет до того, как Сулейман взошел на престол, и в Стамбуле никогда не была. Вымышленной является и персидская наложница Фирузе-хатун.

В сериале султанши носят роскошные платья с глубокими вырезами, корсетами и распущенными волосами по европейской моде XIX века. В реальном гареме XVI века женщины одевались в просторные многослойные шёлковые шаровары, рубахи и кафтаны, а волосы обязательно прятали под головные уборы.

У Сулеймана и Хюррем на самом деле был ещё один сын — шехзаде Абдулла. Однако он прожил всего три года и умер от оспы. Создатели сериала решили полностью вырезать этого ребёнка из сценария, чтобы не перегружать и без того мрачный сюжет детскими смертями.

Оправдывает ли государственная необходимость (закон Фатиха) жестокость Сулеймана по отношению к Ибрагиму и Мустафе? Мог ли султан поступить иначе, или абсолютная власть в XVI веке неизбежно требовала приношения в жертву самых близких людей ради стабильности империи?

Эти слова сказал Абдул-Хамид II перед своим восшествием на престол английскому представителю.

Его эпоха правления (1876–1909) оставила в истории Османской империи неизгладимый след. На протяжении её истории были разные периоды, которым давали неофициальное название сами турки: Kadınlar saltanatı (Султанат женщин), Lâle Devri (Эпоха тюльпанов), Tanzimât (Преобразование) и т. д. Мы же поговорим о периоде, которому досталось не такое поэтичное и благозвучное имя — Zulüm (Тирания, иго). Он явил собой пример жесткого, авторитарного, во многом иррационального управления, которое выглядело и являлось таковым и для внешних наблюдателей, и для большинства подданных злосчастного султана.

Абдул-Хамид II был злопамятный, мелочный, мстительный, чрезмерно властолюбивый. Он не доверял никому и ненавидел весь белый свет, и белый свет отвечал ему взаимностью. Его режим опирался на высшее мусульманское духовенство, крупных землевладельцев и провинциальных чиновников плюс на мусульманскую нетурецкую феодальную знать (черкесы, арабы, курды). Он наводнил страну шпионами и поощрял доносительство, ввел жесткую цензуру в прессе и образовании вплоть до контроля курсов на технических факультетах. В общем, поощрял и культивировал практики, сомнительные для пользы государства. Дошло до того, что в 1898 году ни у одного из основных министров правительства не было высшего образования.

«Темные улицы Стамбула застыли от страха. Шпионы, шпионы… Все боялись друг друга: отцы — детей, мужья — жен. Открытых главарей сыска знали в лицо… Из изменников вербовались слуги, из воров — министры. На груди, в которых не было ничего, кроме грязи, нацеплялись ордена с драгоценными камнями; негодяям, упавшим в пропасть, давались высокие посты…», — так описывал один поэт-современник атмосферу в империи на рубеже веков.

Особенно всё это контрастировало с курсом, по которому худо-бедно Порта шла последние несколько десятилетий, а именно с периодом реформ Танзимата — масштабной попыткой модернизировать империю по западному образцу и уравнять в правах всех её подданных.

Если мы представим государственную трансформацию в Османской империи как линейный график, наложенный на временной отрезок XIX века, то он будет выглядеть, грубо говоря, как гора, где пиком будет принятие конституции в 1876 году, после чего всё резко пошло на спад. Иронично, что конституцию принимал как раз наш злополучный султан, который и стал всё откатывать назад, едва достигнув вершины.

Почему так случилось? Почему новый правитель, приняв конституцию и созвав первый в истории Возвышенного Османского государства парламент, практически после первого же заседания его расформировывает, а через несколько лет душит страну в репрессиях, культивирует атмосферу взаимной ненависти и недоверия и поощряет обскурантизм?

По мнению автора, причинами всего этого безобразия стали как личностные характеристики и воспитательный бэкграунд Абдул-Хамида, так и сочетание внешних и внутренних процессов, которые сыграли роль черного лебедя в начале его правления. Причем именно последние стали триггером, сформировавшим определенный паттерн поведения султана. Зарождающиеся конституционные нормы и система сдержек и противовесов во власти были задушены в зародыше. Скорее даже, заморожены, что вкупе с вышеупомянутыми чертами режима даст специфику периоду его правления, а именно — скачкообразную радикализацию оппозиции султанской власти по условной линии «новые османы» — «ранние» младотурки-«османисты» — радикальные иттихадисты. И опять иронично: с приходом к власти они окажутся практически в таком же положении и будут действовать практически теми же методами, что и их заклятый оппонент 30 лет тому назад.

Что же тогда произошло?

Первый же день правления нес отпечатки сюрреализма и трагикомедии. 7 сентября 1876 года Абдул-Хамид II опоясывается Мечом Османа (аналог коронации). Он становится 34-м султаном и 26-м халифом Возвышенного Османского государства.

Несмотря на всю пышность церемониала и достоинство, с которым держался новоиспеченный султан, выглядит это всё как-то нелепо. Низенький, с непропорционально большим носом, казавшийся еще меньше на фоне окружающих — он казался карликом на фоне опоясанного меча. Короновавший его Шейх-уль-ислам — глава улемов и второе после великого визиря должностное лицо — согнулся вдвое, чтобы по традиции поцеловать султана в левое плечо. В это же время в городе под тяжестью толпы частично обрушился Галатский мост. Недалеко от этого места оборвался трос в подземном фуникулере. Всё это добавляло нервозности, тем более что Абдул-Хамид II — третий (!) султан за этот год, а осень только началась.

У его предшественников участь была незавидная. Его братом был Мурад V, пробывший султаном всего лишь лето 1876 года. Как и все престолонаследники, он дожидался своей участи стать правителем империи в кафесе — своего рода «золотой клетке», закрытой территории дворца Топкапы. Да, с конца XVII века претендентов на престол не душили, а запирали от греха подальше и отгораживали от внешнего мира. Нет, конечно, они могли покидать дворец, но только в строго определенные места и в сопровождении нужных лиц. Безусловно, на душевном состоянии это сказывалось не особо благоприятно, и у наследников был риск заработать какой-нибудь отрицательный перк. Мурад V заработал алкоголизм, причем у него выработалась пагубная тяга к смеси шампанского с бренди, сильно подорвавшая его нервную систему.

Итак, 30 мая Мурад V становится султаном после свержения своего дяди Абдул-Азиза (в стране случился дефолт, империя банкрот, султан не желает реформ — заговор «новых осман»), а уже несколько дней спустя ему сообщают, что дядя скоропостижно умер… вскрыв вены ножницами в ванной (мало кто в это поверил). Реакция нового султана — его мутит и он падает в обморок. Две недели спустя офицер-черкес врывается на заседание кабинета и убивает военного министра и главу МИДила — заговорщиков, сместивших Абдул-Азиза. Причина — сестра убийцы Несрин Кадын-эфенди (из Сочи, кстати), жена Абдул-Азиза, была убита за несколько дней до этого. В общем, после такого калейдоскопа событий Мураду V поставили вполне официальный диагноз — «мономания суицидального типа». Он постоянно трясся, не мог держать себя в руках и вряд ли удержал бы даже Меч Османа на церемонии вступления на престол.

Министрам-реформаторам (тем, кто остался в живых) пришлось делать ставку на Абдул-Хамида — темную для них лошадку. Они, конечно, рассчитывали на Мурада — вроде бы либерально настроенного и податливого юношу, который не будет мешать проводить реформы. Изначально вообще был проект сделать Абдул-Хамида регентом при недееспособном Мураде, но первый решительно отказался от такого предложения. Тогда лидер «новых осман» и автор новой конституции (которая была уже почти готова) Ахмед Шефик Мидхат-паша и Абдул-Хамид пошли на компромисс: Мурад V окончательно смещается с престола, а новый султан принимает конституцию «в ближайшее время».

Зачем Мидхат-паша так торопился принять конституцию? В апреле 1876 года вслед за Боснией восстала Болгария, и внешняя политика Порты начала плавно уходить в пике:

• восстание нужно подавить;

• для этого нужны деньги, чтобы снарядить войска;

• денег нет — см. выше про дефолт. А это — окончательная потеря престижа и всяческого уважения со стороны Европы (кредиты-то европейские);

• раз денег нет, а восстание давить нужно — отправляем решать вопрос башибузуков, им платить не нужно;

• результат: дичайшая резня христианского населения на Балканах;

• слухи о жестокостях облетают Европу, не в последнюю очередь благодаря брошюре экс-премьера Британии Гладстона «Болгарские ужасы», где турки выставлялись абсолютным антигуманным злом;

• великие державы собираются в Константинополе (!), чтобы решить, что дальше делать в связи со всей неразберихой в империи.

Болгарские зверства еще больше изолировали Порту, даже британский посланник лорд Солсбери встал на сторону Петербурга как главного обвинителя османских властей в резне. Плюс зверства подтвердил Стрэтфорд-Каннинг, который в свое время, будучи послом Британии в Османской империи, чуть ли не в одиночку втянул Лондон в Крымскую войну на сторону Порты. Этот господин был первым иностранцем, с которым повстречался Абдул-Хамид, будучи четырехлетним мальчиком. Они случайно встретились в садах дворца Топкапы, и эта встреча произвела на маленького султанзаде огромное впечатление. Почему? Да просто потому, что это был единственный взрослый вообще, который обращался с ним по-доброму и дружелюбно (еще один характерный штрих к характеру будущего султана). Абдул-Хамид это запомнит, и впоследствии, на фоне резкого охлаждения с Лондоном, вектор османской внешней политики начнет стремительно смещаться к союзу с Берлином.

В общем, только радикальные меры, такие как свержение двух султанов руками заговорщиков-реформаторов, казалось, могли вывести страну из тупика. Конституция Мидхат-паши должна была стать венцом либеральных реформ Танзимата и последней отчаянной попыткой предотвратить надвигающийся раздел империи европейскими державами.

Это им не сильно помогло, хотя Абдул-Хамид II и принял конституцию в декабре 1876 года. Требования иностранных держав были неприемлемыми. В апреле следующего — 1877-го — года началась последняя на сегодняшний день русско-турецкая война. Итоги её известны. Мы же отметим, что в феврале 1878 года, когда стало понятно, что дело идет к потере Константинополя, султан обращается к парламенту за консультациями для дальнейших действий. Ответом ему послужила речь одного из депутатов — главы гильдии пекарей: «Сейчас слишком поздно спрашивать наше мнение. Это следовало делать тогда, когда катастрофу еще можно было предотвратить. Теперь же парламент снимает с себя всякую ответственность за ситуацию, к которой не имеет никакого отношения».

Османская империя находилась на грани развала: война фактически проиграна; страна — банкрот; сформированный парламент умыл руки; конституция, которая, наряду со всем прочим, даровала равноправие представителям всех конфессий, не помогла; «новые османы»-реформаторы (между прочим, англофилы в большинстве своем) — мутные личности, сформировавшие кружок единомышленников вокруг властолюбивого и хитрого Мидхат-паши.

Что оставалось делать султану, который с детства никому не доверял, а теперь окончательно убедился в импотентности западных институтов на османской почве? Абдул-Хамид II сделал логичный для него и спасительный (как ему казалось) для страны вывод: конституция — вредная бумажка, связавшая ему руки, парламент — сборище безответственных болтунов, а удержать империю от распада может только жесткое управление.

14 февраля 1878 года под предлогом военного положения султан распускает парламент. Конституция формально не отменяется, но де-факто перестает действовать. Мидхат-паша отправляется в ссылку, а позже будет задушен в аравийской тюрьме.

Абдул-Хамид II переезжает в хорошо защищенный дворец Йылдыз, превращая его в крепость, откуда он правит, подобно его предшественникам, как самодержец. Именно в это время, на пепелище проигранной войны и растоптанных реформ, и рождается тот самый Zulüm. Султан решает, что либеральные заигрывания только разваливают страну. Идеологическим фундаментом должен стать панисламизм, а инструментом контроля — тотальный сыск, внутренний шпионаж, цензура и стравливание элит между собой.

Абдул-Хамид попытался «подморозить» страну (привет, Победоносцев). И, надо отдать ему должное, он отсрочил крах империи на несколько десятилетий, играя на противоречиях великих держав. Но цена этого «мира» оказалась высокой: загнав любую политическую дискуссию в глухое подполье, подавив умеренных конституционалистов, он сам создал питательную среду для радикалов. И в 1908 году новое поколение заговорщиков — младотурки — снесут его режим (со второго раза), используя те же самые методы закулисных интриг и переворотов, в которых Абдул-Хамид когда-то был непревзойденным мастером. История снова сделала ироничный круг.

Ну а вынесенная в заголовок фраза про «воспитанных евнухами детей рабов» оказалась пророческой — Абдул-Хамид говорил это о самом себе и других наследниках, чья психика годами калечилась в параноидальной изоляции кафеса. Ждать, что человек, с пеленок знавший только страх, заговоры и тотальное недоверие, вдруг станет гарантом либеральных свобод и просвещенным конституционным монархом, конечно, можно, но в нужное историческое время и при определенных обстоятельствах. В общем, должно было случиться чудо. Здесь же оно не произошло.

Список литературы:

Sean McMeekin, “The Ottoman Endgame: War, Revolution, and the Making of the Modern Middle East, 1908-1923”. New York, 2015.

Mustafa Aksakal, “The Ottoman Road to War in 1914”, Cambridge, 2008.

Stanford J. Shaw and Ezel Kural Shaw, “History of the Ottoman Empire and Modern Turkey”, Cambridge, 1985.

Юджин Роган, “Падение Османской империи. Первая Мировая война на Ближнем Востоке 1914-1920”, Москва, 2023

В.И. Шеремет, “Империя в огне. Сто лет реформ Блистательной Порты на Балканах и Ближнем Востоке”, Москва, 1994.

Ю.А. Петросян, “Османская Империя. Могущество и гибель”, Санкт-Петербург, 2017.

Francois Georgeon, “Abdulhamid II: Le sultan calife”, Paris, 2003.